Дикая магия

Комната была тихой. Старый дом на площади Гриммо не знал настоящей тишины — где-то под половицами скрипели половицы сами по себе, в трубах гулял ветер, и тяжёлые портьеры медленно вздыхали, словно за ними кто-то стоял и дышал. Но сейчас, в этой комнате, звуки приглушались: плотная дверь, толстые стены, ковёр, выцветший до серости. Только камин тихо потрескивал, и его свет ложился на потолок неровными бликами. Гренория лежала на кровати. Руки поверх одеяла, пальцы чуть касались друг друга. Дыхание ровное — настолько ровное, что любой решил бы: спит. Веки сомкнуты, ни мускул не дрогнул. Тени от огня скользили по её лицу, но она не реагировала. На самом деле она пришла в себя несколько минут назад. И осталась неподвижной. У кровати стояла Молли Уизли. Руки скрещены на груди, губы сжаты в тонкую линию. На её переднике ещё виднелись мучные разводы — она оторвалась от стряпни, когда ей сказали. Чуть поодаль, опираясь плечом о высокую спинку стула, стоял Люпин. Под глазами у него залегли тени, и в отсветах камина его лицо казалось ещё более измождённым. У окна, спиной к комнате, застыл Снейп. Тёмный силуэт на фоне тяжёлой портьеры, неподвижный, будто часть той тени, что висела по углам. — Северус, — голос Молли звучал тихо, но в нём дрожал гнев. Слова выходили приглушёнными, будто она боялась разбудить, но каждый слог был отточен. — Я хочу знать, что именно вы тренируете с девочкой, если она возвращается без сознания. Снейп не повернулся. Плечи его не дрогнули, только отблеск огня скользнул по лацкану сюртука. — Я не имею права раскрывать не свои секреты. Коротко. Ровно. Голос глухой, без обычной едкости, но такой же плотный, как стены вокруг. Гренория едва заметно сжала пальцы под одеялом. Шерсть была колючей, и она сосредоточилась на этом ощущении, чтобы не выдать себя. Молли шагнула ближе. Половица под её ногой чуть скрипнула. — Не свои? Она ребёнок, Северус! — Она — ведьма, миссис Уизли. В камине что-то осело, и сноп искр взлетел на секунду выше, осветив лица. В этом свете черты Снейпа обозначились резче — острые скулы, тени под глазами. И снова погасли. Тишина. — И всё же, — продолжила Молли, и голос её стал тише, но не мягче, — если после ваших занятий она падает без чувств, я имею право знать, что происходит. Люпин мягко вмешался. Он оторвался от спинки стула и сделал полшага вперёд, оказавшись между Молли и кроватью, но не заслоняя. — Молли… Я бы тоже хотел рассказать тебе всё. Но в данном случае… — он взглянул на Снейпа — я согласен с ним. Это не наша история, чтобы пересказывать её. Гренория чувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Толчками отдавало в рёбра, и она боялась, что в тишине это услышат. Её защищали. Но защищали молчанием. Молли резко выдохнула. Воздух вырвался со свистом, и на секунду её плечи опустились. — Вы оба сводите меня с ума. И тут Снейп всё же повернулся. Он смотрел не на Молли. Он смотрел на неё — на лежащую девочку, которую он, как они думают, только что поймал от обморока. Камин догорал, и свет стал мягче, глубже. Половицы в комнате не скрипели — старый дом словно притаился, слушая. Тени на стенах замерли, не двигаясь, и в этой неподвижности голос Снейпа прозвучал особенно отчётливо. — Мисс Спеллман, — произнёс он тихо, будто не для комнаты, а для себя, — обладает крайне редким сочетанием упрямства и самоконтроля. Люпин едва заметно приподнял бровь. Свет камина скользнул по его лицу, высветив морщины у глаз и седые нити в волосах, которых раньше не было. Снейп продолжил. Он стоял у тумбочки, и его пальцы, длинные и бледные, чуть касались стеклянного флакона, который он собирался достать. — Я согласился на сегодняшний урок не ради эксперимента. И не ради амбиций. Я согласился, потому что вижу, что она старается. По-настоящему старается. У Гренории внутри что-то дрогнуло. Тепло. Медленное, осторожное. Оно поднималось откуда-то из груди, растекалось по рёбрам, и она боялась, что это тепло выдаст её — участит дыхание, заставит дрогнуть веки. — И если для того, чтобы она научилась держаться на ногах, мне придётся ловить её каждый раз, когда она теряет сознание, — голос его стал чуть тише, и в этом понижении тона проступило что-то, не предназначенное для чужих ушей, — я это сделаю. Тишина стала плотной. Молли не двигалась, и только её пальцы, скрещённые на груди, чуть сжались. Люпин смотрел на Снейпа с выражением, которое трудно было прочитать в полумраке. Она чувствовала, как по коже разливается это странное, почти невозможное ощущение — будто её видят. Не как проблему. Не как опасность. А как усилие. Молли замолчала. Люпин тоже. Через несколько секунд Молли тихо сказала: — Вы сильно изменились, Северус. С тех пор как начали с ней заниматься. В этих словах было больше удивления, чем упрёка. Голос её звучал устало, почти по-матерински. Снейп склонил голову чуть вбок. Пряди волос упали на плечо, и в отсвете камина их блеск был почти металлическим. — Благодарю за наблюдение, миссис Уизли. Я непременно внесу его в личный архив. Сарказм был привычный. Почти мягкий. Он шагнул к тумбочке. Подошвы его сапог не издали ни звука на старом ковре. Он достал из внутреннего кармана сюртука небольшой флакон — тёмное стекло глухо блеснуло, когда он поставил его на деревянную поверхность. — Когда она проснётся, дайте ей это. Восстанавливающее. Половину дозы. Гренория мысленно отметила — просыпаться рано нельзя, иначе поймут, что слушала. — Сейчас мне необходимо присутствовать на собрании, — продолжил он. — После него я покину этот дом до следующей недели. Он задержался у двери на долю секунды. Рука на бронзовой ручке не дрогнула, но и не поворачивала её. — И, миссис Уизли… — не оборачиваясь. Голос его был тих. — Она не ломается. Она учится. Дверь закрылась тихо. Замок щёлкнул едва слышно, и этот звук растворился в толще старого дерева. В комнате осталось только тепло камина и тишина. Угли дышали ровно, и в их мерцании тени на стенах снова ожили — медленно, лениво, как просыпающиеся после долгого сна. И Гренория, лежащая с закрытыми глазами, с сердцем, которое билось уже не от слабости. А от того, что её только что… выбрали. Дверь тихо прикрылась за последним взрослым шагом. Несколько секунд — тишина. Звук прошёлся по комнате мягко, неуверенно — костяшки пальцев едва коснулись старого дерева, будто за дверью кто-то сомневался, стоит ли беспокоить. — Можно? — голос Гарри. Гренория приоткрыла глаза. Камин догорел почти совсем, и в комнате стало темнее, только красные угли ещё тлели, отбрасывая на потолок слабое, колеблющееся зарево. Она оперлась на локоть и на этот раз по-настоящему села — простыня сползла, и холодный воздух обхватил плечи. В комнату вошли трое. Гарри первым — он двигался быстро, но без обычной своей порывистости, и в его лице было что-то напряжённое, застывшее. За ним Рон, который на пороге споткнулся о край ковра и едва удержал равновесие, чертыхнувшись сквозь зубы. Гермиона замыкала шествие, и её шаги были тихими, но быстрыми — она всегда так ходила, когда волновалась. Все трое выглядели так, будто за последние полчаса успели поседеть лет на пять. Под глазами у Гарри залегли тени, Рон побледнел, а Гермиона так сжимала край мантии, что костяшки побелели. — Ты… — Рон остановился посреди комнаты, обведя взглядом кровать, тумбочку с флаконом, скомканное одеяло. — Ты жива? — Пока да, — сухо ответила она. Гермиона тут же оказалась рядом с кроватью. Она опустилась на край, не спрашивая разрешения, и её пальцы уже тянулись к запястью Гренории, проверяя пульс. — Как ты себя чувствуешь? Голова кружится? Тошнота? Тремор? — Гермиона, — устало, но мягко сказала Гренория, — я просто истощена. Она поймала взгляд Гермионы — в нём было столько тревоги, что стало почти неловко. Гермиона не умела показывать беспокойство иначе, чем через факты и вопросы. Гарри сел на край стула, стоявшего у стены. Стул жалобно скрипнул под его весом, и Гарри на секунду замер, будто испугавшись, что этот звук разбудит кого-то. — Снейп тебя нёс. Она моргнула. Тени на потолке качнулись, и ей показалось, что она ослышалась. — Что? — На руках, — уточнил Рон. Он всё ещё стоял посреди комнаты, руки в карманах, и вид у него был растерянный. — Прямо вот так. — Он неловко изобразил в воздухе что-то между парадом и спасением принцессы, чуть не задев при этом висевшую на стене картину. Гренория почувствовала, как лицо предательски теплеет. Она опустила взгляд на свои руки, сжимающие одеяло, и вдруг обнаружила, что не знает, куда их деть. — Мама была в ярости, — добавил Рон. Он понизил голос, будто Молли могла услышать его сквозь стены. — Я давно не видел её такой. Она была готова его проклясть. — Она почти это сделала, — тихо вставил Гарри. Гренория на секунду опустила взгляд. Угли в камине едва тлели, и в их свете её тень на стене казалась больше, чем нужно. — Всё было под контролем. Троица переглянулась. Этот взгляд — быстрый, многозначительный — она знала хорошо. Они всегда так переглядывались, когда кто-то из них говорил что-то, во что верил только сам. — Пятнадцать обмороков — это ты называешь контролем? — Рон скрестил руки на груди, и на его лице появилось то самое упрямое выражение, которое обычно возникало, когда он спорил с Гермионой. Она медленно выдохнула. Воздух в комнате был холодным, и выдох получился почти видимым. — Сегодня получилось. Все трое замерли. Гарри перестал крутить в пальцах край мантии. Рон опустил руки. Гермиона подалась вперёд так резко, что кровать скрипнула. — Что получилось? — одновременно спросили Гарри и Гермиона. Она посмотрела на них. В комнате было темно, только красные угли давали свет, но она видела их лица — напряжённые, ждущие. И в глазах у неё впервые за вечер появилась живая искра. — Патронус. Тишина. Где-то в старых трубах завыл ветер, но здесь, в этой комнате, не было слышно ничего. Даже камин перестал потрескивать. — Настоящий? — шёпотом спросил Гарри. Она кивнула. Простыня скользнула по плечу, но она не поправила её. — Телесный. Гермиона ахнула. Это был тот самый звук, который она издавала только когда слышала что-то совершенно неожиданное — негромкий, но отчётливый, как щелчок. — Какой? Гренория чуть заметно улыбнулась. Уголки губ дрогнули. — Рысь. Рон расплылся в широчайшей улыбке. Она осветила его лицо, разогнала тени под глазами, и на секунду он снова стал тем самым Роном, который смеялся над её шутками в гостиной Гриффиндора. — Это… это круто. — Это невероятно, — поправила Гермиона. Она говорила быстро, почти задыхаясь, и в её голосе слышался тот самый восторг, который появлялся, когда она находила в книге подтверждение своей теории. — Рысь — это сила, инстинкт, одиночный охотник… Это очень… — Грозно, — закончил Гарри с уважением. Гренория почувствовала, как усталость смешивается с тихой гордостью. Она откинулась на подушку, и та мягко приняла её голову. Потолок над ней был всё так же тёмен, но теперь трещина от люстры к углу казалась не просто трещиной — а чем-то знакомым, своим. И именно в этот момент дверь распахнулась с хлопком. Звук был резким, неожиданным — старые петли взвизгнули, и дверь ударилась о стену с такой силой, что закачалась висевшая на ней вешалка. — Мы что-то слышали про телесных хищников? — раздался знакомый голос. В комнату ввалились Фред и Джордж. Они двигались синхронно, как всегда, но в их лицах было что-то другое — не просто любопытство, а живой, почти детский восторг. Оба сияющие, как будто только что узнали государственную тайну и не могли дождаться, чтобы ею поделиться. — Патронус, — протянул Фред, задерживаясь на пороге. — Рысь, — уточнил Джордж, делая шаг вперёд и чуть не наступив на ногу Рону. — Наша маленькая королева подземелий вышла на новый уровень, — продолжил Фред. Он говорил с той особой торжественностью, которую обычно приберегал для объявления результатов их с Джорджем экспериментов. — И, как нам сообщили источники… — Джордж сделал многозначительную паузу, прижав палец к губам и обведя комнату заговорщицким взглядом. — …её величество вносили в покои на руках. — Король подземелий нёс королеву, — завершили они хором, и в голосе их звучало такое неприкрытое удовольствие, что даже Гермиона, которая обычно морщилась от их шуток, не сдержала улыбки. Гренория не выдержала. Подушка была ближайшим предметом, который мог летать. Она взлетела в воздух, подчиняясь резкому движению её палочки, и со всей силой, на какую было способно истощённое тело, угодила сначала в Фреда, потом в Джорджа. — Вон отсюда! — вспыхнула она, краснея уже без всякой надежды это скрыть. Жар шёл от шеи, от скул, даже от кончиков ушей — и она знала, что в полумраке комнаты это заметно всем. — О-о-о, — протянул Фред, отступая к двери. Подушка упала на пол, и он перешагнул через неё с преувеличенным достоинством. — Она смущается. — Значит, всё правда, — добавил Джордж. Он подхватил подушку и с поклоном протянул её обратно, но на шаг ближе подходить не рискнул. Рон захохотал. Смех его был громким, раскатистым — таким, каким он смеялся только среди своих, когда не нужно было ни перед кем держать лицо. Гарри тоже улыбнулся. Он сидел на стуле, откинувшись к спинке, и в его лице наконец-то отпустило то напряжение, которое держало его с того момента, как он вошёл. Гермиона покачала головой, но уголки её губ дрогнули. Она подобрала с пола край одеяла, которое сползло во время подушковой атаки, и аккуратно поправила его. Близнецы, всё ещё смеясь, отступили к выходу. Фред шёл спиной вперёд, не желая упускать ни одной детали, Джордж уже взялся за ручку двери. — Ладно, ладно, отдыхай, рысь, — сказал Фред. — Но мы ждём демонстрацию после Рождества, — добавил Джордж. Голос его стал чуть серьёзнее, хотя улыбка оставалась. — И желательно без обмороков. Дверь закрылась. В этот раз тихо — близнецы, видимо, решили не искушать судьбу во второй раз. В комнате снова стало тихо. Камин почти погас, и только самые крупные угли ещё дышали слабым красным светом. Тени на стенах улеглись, и потолок снова стал просто потолком — высоким, тёмным, с трещиной. Гренория опустилась на подушку, устало выдохнув. Подушка пахла дымом и старой тканью, и в этом запахе было что-то домашнее, почти уютное. — Рысь, — повторил Гарри, уже мягче. Он пододвинул стул ближе к кровати, и дерево тихо скрипнуло по половицам. — Это правда здорово. Она закрыла глаза. Да. Рысь. И впервые за долгое время внутри было не только усталость. Рождество в доме на площади Гриммо получилось шумным, тесным — и по-настоящему живым. Гренория не ожидала, что будет чувствовать себя здесь так… правильно. Дом, который летом казался мрачным и давящим, теперь переливался огнями. Она вместе с Гермионой развешивала золотую канитель по перилам, спорила с близнецами, которые пытались зачаровать гирлянды так, чтобы те пели неприличные куплеты, и даже позволила себе наколдовать тонкий слой мерцающего инея на окнах — аккуратный, контролируемый, без всплесков. Сириус сиял. Он смеялся громче всех, спорил с Роном о том, чья ёлочная звезда красивее, таскал Гарри по комнатам, показывая «как должно выглядеть нормальное Рождество», и выглядел так, будто отогрелся вместе с домом. — Вот скажи мне, — заявил он однажды вечером, развалившись в кресле, — кому вообще пришло в голову проводить Рождество на Тисовой улице? Что за варварство. — Некоторые люди любят страдать, — невинно заметил Фред. — Некоторые люди — идиоты, — уточнил Джордж. Сириус фыркнул, но, когда его взгляд останавливался на Гарри, в нём было только облегчение и радость. Утром Гренория проснулась рано. Её кровать в одной из гостевых комнат была завалена свёртками. Она на секунду растерялась — не привыкла к такому количеству внимания. Осторожно села и начала разбирать. От Молли — тёплый, густо-вишнёвый свитер с аккуратно вышитой буквой «G». Даже был подарок от девочек Алисы и Маши, они прислали ей редкое русское издание заклинаний России. Он же в свою очредь заранее отправила подарки девочкам. На новый год, они узнали,что близнецы Уизли делают свои шутки и сильно просили ее об одолжении выслать на пробу. От дедушки она получила спец издание книг по зельям, видимо, снег рассказал дамболдору, что теперь ее специальность зелья и он решил помочь. От близнецов — набор аккуратно упакованных «безобидных» экспериментальных хлопушек с пометкой: “Только в случае крайней необходимости”. От Рона — коробка шоколадных лягушек и смущённая записка: “Ты любишь сладкое. И не спорь.” От Гермионы — тонкий кожаный блокнот с заклинанием самосортировки заметок. От Гарри — книга по сложным защитным структурам с вложенной запиской: “Ты всё равно это изучишь раньше нас.” От Джинни — шарф цвета тёмного изумруда. От Тонкс — крошечный набор амулетов «на удачу». От Люпина — сборник редких статей о природе патронусов. Она долго держала его в руках. И отдельно, аккуратно перевязанный тёмной лентой, лежал небольшой плоский свёрток без подписи. Внутри оказался тонкий серебряный кулон в форме стилизованной рыси. Без записки. Она долго смотрела на него. Ничего не сказала. Свои подарки она готовила заранее. Молли — вышитый магически укреплённый фартук, не поддающийся пятнам. Артуру — тонкую магловскую книгу об устройстве электричества с её пометками на полях. Близнецам — аккуратно переписанные формулы нескольких нестабильных, но перспективных составов с предупреждением: “Не взрывать в доме.” Рону — зачарованный кожаный браслет-компас, реагирующий на направление к самым сильным магическим источникам поблизости. Гермионе — редкое издание по древним руническим связкам. Гарри — компактный амулет-стабилизатор для концентрации при заклинаниях. Джинни — зачарованный гребень, снимающий накопленное магическое напряжение. Гренория даже подготовила подарок для снейпа - «Основ продвинутой зельеварческой практики». Гренория очень боялась передать лично поэтому решила, что положит на его стол потом, когда уже прибудет в Хогвартс. Сириусу — восстановленный фрагмент его родословного дерева без тёмных отметок, аккуратно переписанный и очищенный от проклятий. Он долго смотрел на него. — Ты… — он сглотнул, — это сама сделала? — Да. Он ничего не сказал, просто крепко обнял её. Когда Гарри и Рон спустились вниз, дом уже гудел. Гренория сидела на подоконнике, наблюдая, как Сириус спорит с Джорджем о том, можно ли зачаровать индейку, чтобы она сама нарезалась. — Ты выглядишь подозрительно спокойной, — заметил Рон, усаживаясь рядом. — Я просто наслаждаюсь моментом. — Это пугает, — честно сказал он. Она тихо рассмеялась. Позже, когда разговор за столом ненадолго стих, Сириус оглядел всех и сказал: — Вот это Рождество. Вот так и должно быть. Дом, люди, шум… не эта проклятая тишина. Гренория поймала взгляд Гарри. Он выглядел легче. И это, почему-то, согрело её сильнее любого огня в камине. Впервые за долгое время она чувствовала не напряжение, не контроль, не необходимость держать стихии внутри. Покончив с рождественским обедом, семейство Уизли, Гарри, Гермиона и Гренория собрались навестить мистера Уизли в сопровождении Люпина и Грозного Глаза. К пудингу и бисквиту со сливками подоспел Наземникус с «позаимствованным» автомобилем — метро в Рождество не работало, а ждать общественного транспорта миссис Уизли отказалась наотрез. Гренория скептически оглядела машину. — Он хотя бы снял следящие чары? — тихо спросила она у Люпина. — Надеюсь, — так же тихо ответил тот. Гарри сильно сомневался, что автомобиль был взят с согласия владельца. Заклинанием его увеличили, как когда-то форд «Англию», и, хотя снаружи он выглядел совершенно обычным, внутри свободно разместились все — включая Наземникуса за рулём. Миссис Уизли долго колебалась перед тем, как залезть внутрь. Гренория видела, как в её взгляде борются подозрение к Наземникусу и нежелание перемещаться без магии. В конце концов мороз и мольбы детей победили, и Молли села между Фредом и Биллом. Гренория устроилась ближе к двери, машинально проверяя, не дрожит ли расширенное пространство. Магия держалась устойчиво. До святого Мунго доехали быстро — улицы были почти пустыми. Волшебники и волшебницы редкой цепочкой крались по безлюдной улице к больнице. Наземникус остановился за углом. Они по очереди прошли сквозь витрину с манекеном в зелёном передничке. Приёмное отделение выглядело празднично: хрустальные шары светились красным и золотым, в углах искрились ёлки, украшенные волшебным снегом. Гренория на мгновение остановилась, наблюдая, как заклинание удерживает снежинки в воздухе — тонкая работа. — Семейный спор? — усмехнулась блондинка за столом. — «Недуги от заклятий», пятый этаж. Гренория кивнула. Магия здесь ощущалась иначе — больничная, стерильная, пропитанная зельями и чарами стабилизации. Мистер Уизли сидел в постели с подносом на коленях. Вид у него был слегка виноватый. Подарки развернули быстро. Артур искренне обрадовался электрическому шнуру и отверткам. Но Гренория почти сразу заметила напряжение миссис Уизли. Когда Артур наклонился, чтобы пожать Гарри руку, Молли увидела повязку. — Артур, — сказала она резко. Гренория внутренне напряглась. Тон был как щелчок мышеловки. Дальнейший разговор разворачивался всё громче. Про «швы». Про магловские методы. Про эксперимент с целителем-стажёром. Гренория едва удержалась от улыбки, когда Артур с энтузиазмом начал объяснять принцип сшивания тканей. Молли издала звук, напоминающий боевое предупреждение мантикоры. Люпин благоразумно отступил к окну. Фред и Джордж исчезли почти мгновенно. Билл отправился за чаем. — Я тоже, пожалуй, пойду, — спокойно сказала Гренория, пока громкость в палате не достигла критического уровня. Гарри, Рон, Гермиона и Джинни выскочили следом. Дверь захлопнулась, и изнутри донеслось: — Что значит «это просто общая идея»?! Гренория выдохнула. — Швы… — покачала головой Джинни. — Если рана не магическая, это действительно работает, — рассудительно заметила Гермиона. — Но яд змеи — магический, — тихо добавила Гренория. — Он разрушает структуру соединения. Логично, что швы не удержатся. — Ты что, уже разобралась? — удивился Рон. — Это очевидно, — пожала плечами она. Они направились к лестнице. По пути портреты целителей начали ставить диагнозы. Когда один из них объявил Рону о «тяжелейшем поражении кожи», Гренория невозмутимо остановилась. — Это пигментная особенность, — холодно сказала она портрету. — Никакой патологии. Перестаньте сеять панику. Портрет обиженно фыркнул. Рон багровел. — Это веснушки! — И весьма гармоничные, — сухо добавила Гренория, прежде чем продолжить подниматься. На лестнице она машинально коснулась перил. Здесь магия была плотной, усталой — следы множества страданий. — Какой этаж? — спросил Рон. — Пятый, — ответил Гарри. — Нам выше, — спокойно сказала Гренория, глядя на указатели. — Буфет — на шестом. И, поверьте, нам всем сейчас нужен чай. Но, ступив на лестничную площадку, Рон внезапно остановился так резко, что Гренория чуть не врезалась ему в спину. Его взгляд упёрся в дверь с табличкой «НЕДУГИ ОТ ЗАКЛЯТИЙ». Через маленькое окошко на них смотрел светловолосый кудрявый мужчина с ярко-голубыми глазами и сияющей, до странности бессмысленной улыбкой. — Ух ты… — выдохнул Рон. — Не может быть… — задохнулась Гермиона. — Профессор Локонс! Гренория невольно прищурилась. Она знала о нём по рассказам — легенда тщеславия и пустоты. Но увидеть живое доказательство сломанной памяти было совсем иным. Дверь распахнулась, и Локонс вышел к ним в длинном сиреневом халате. — Приветствую вас! — радостно объявил он. — Вы, я вижу, хотите получить мой автограф? — Не сильно изменился, — тихо сказал Гарри. Гренория внимательно посмотрела на бывшего преподавателя. В его ауре было что-то размытое, будто память рассыпалась осколками и больше не собиралась в целое. — О-о… как ваше здоровье, профессор? — осторожно спросил Рон. — Я совершенно здоров! — восторженно сообщил Локонс, вытаскивая облезлое павлинье перо. — Сколько вам нужно автографов? Теперь я умею писать письменными буквами! — Спасибо, сейчас не нужно, — пробормотал Рон. Он стоял, сунув руки в карманы, и его плечи были напряжены — не так, как перед дракой, а так, как бывает, когда не знаешь, куда себя деть. — Профессор, — спокойно вмешалась Гренория, — вам разрешено гулять по коридору? Вам не следует находиться без сопровождения. Локонс посмотрел на неё пристальнее. Его больничная пижама была безупречно белой, волосы — по-прежнему золотистыми, но что-то в его взгляде изменилось: там, где раньше был блеск, теперь стояла пустота. — Мы с вами не встречались? — К счастью, нет, — мягко ответила она. — Я учил вас? — обеспокоенно спросил он. В его голосе скользнула нотка, похожая на страх — страх человека, который потерял нить и знает об этом. — Вы учили многих, — уклончиво сказала она. Улыбка вернулась так резко, что стало неловко. Будто кто-то щёлкнул переключателем — и механизм заработал снова, с тем же бодрым, неживым энтузиазмом. — Значит, научил вас всему, что вы знаете! Так что — автографы? В этот момент из дальнего конца коридора раздался заботливый голос. Он плыл по каменному полу, опережая свою обладательницу, — мягкий, приторный, как сироп: — Златопустик, шалунишка, куда это ты убежал? Целительница с мишурным венком в волосах поспешила к ним. Венок был надет криво, и одна серебряная нить свисала на лоб, покачиваясь при каждом шаге. На её лице сияла улыбка — та самая, которой встречают детей на утренниках, не замечая, что дети уже выросли. — Ах, гости! Как мило — да ещё в Рождество! Бедный ягнёнок, его никто не навещает… Гренория едва заметно нахмурилась. Сострадание к человеку, который стирал чужую память ради славы, давалось ей непросто. Пальцы сжались в кулак в кармане мантии — незаметно, чтобы никто не увидел. — Мы раздаём автографы! — объявил Локонс. Он уже достал откуда-то стопку фотографий, и его руки двигались с той же театральной уверенностью, что и раньше — только сейчас это было похоже на куклу, у которой не до конца стёрли старую программу. — Это признак выздоровления, — радостно пояснила целительница. Она всплеснула руками, и мишура на её венке жалобно звякнула. — Мы надеемся, что память возвращается. — Мы вообще-то… — начал Рон. Но их уже мягко, но настойчиво повели в палату. Рука целительницы легла на плечо Рона — лёгкое, но не терпящее возражений прикосновение. — Только ненадолго, — прошептал Рон. Он оглянулся на Гренорию с выражением человека, который понял, что спорить бесполезно. Дверь палаты Януса Тики распахнулась. Внутри было тихо, почти глухо. Здесь витала другая магия — необратимая, изломанная. Она не звенела, не искрилась, а стелилась по полу тяжёлым, невидимым туманом, от которого хотелось говорить шёпотом и не делать лишних движений. Гренория замедлила шаг. Её собственная нестабильная сила отозвалась лёгким напряжением — будто это место помнило каждую катастрофу, каждый заклинательный сбой, каждую жизнь, которую магия сломала, а не исцелила. Пол под ногами был холодным, и этот холод поднимался выше щиколоток, выше колен — казалось, он идёт из самой сердцевины здания. Локонс уселся в кресло и тут же принялся подписывать фотографии. Перо в его руке двигалось быстро, но без той лихой уверенности, с которой он когда-то раздавал автографы в книжном магазине. Сейчас это было похоже на заученное движение — рука помнила то, что голова уже забыла. — Можете складывать в конверты! — бросил он Джинни. — Глэдис Гаджен пишет каждую неделю… Интересно, почему… — Видимо, из-за прекрасной внешности, — машинально ответила Гренория. Локонс просиял. Улыбка осветила его лицо, и на секунду в нём мелькнуло что-то от прежнего Златопуста — того самого, который улыбался с обложек всех книг в витрине «Флориш и Блоттс». — Вот именно! Гарри оглядывался. Гренория — тоже. На соседней кровати лежал мужчина с землистым лицом. Его губы шевелились без остановки, выдавая слова на незнакомом языке — язык был гортанным, тягучим, и в его ритме не было ничего от человеческой речи. Простыня на его кровати была смята, и одна рука свисала до пола, пальцы касались холодных плиток. Через одну — женщина. Вся её голова была покрыта шерстью. Не волосами — именно шерстью, густой, рыжеватой, которая росла от линии бровей и спускалась на плечи, смешиваясь с воротником больничной рубашки. Она сидела неподвижно, глядя в стену, и только уши её двигались — ловили звуки, которые никто больше не слышал. Гренория невольно задержала взгляд. Она знала, что подобное может быть результатом сбоя трансфигурации или проклятия с биологическим перекрытием формы. Знания всплывали в голове сами собой, как подсказки — сухие, академичные, такие бесполезные здесь, в этой комнате, где никакая теория не возвращала людям их лица. — А это тебе, Агнес, — весело сказала целительница, вручая подарки женщине. Та несколько раз гавкнула. Звук был чистым, отчётливым. Рон побледнел. Он отступил на шаг, и его плечо коснулось плеча Гренории. Он не сказал ничего, но она чувствовала, как он дышит — чаще, чем нужно. Гренория стояла неподвижно. В груди неприятно сжалось. Не страх — осознание. Оно приходило медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещину в стене. — Заклинания не всегда обратимы, — тихо произнесла она, больше для себя. Гермиона посмотрела на неё. В глазах Гермионы было то же самое — знание, которое не спасает, а только делает боль острее. — Да. Гренория перевела взгляд на Локонса. Он сидел в кресле, с детской сосредоточенностью выводя на фотографиях своё имя. Голова чуть наклонена, язык высунут от усердия — совсем как первоклассник, который только учится писать. Перо скрипело по глянцевой бумаге, и этот звук был единственным, кроме тихого бормотания мужчины на соседней койке. Сломанная память. Искажённое тело. Непоправимые последствия. Её собственная магия дрогнула внутри — слишком сильно, слишком легко могла выйти из-под контроля. Она почувствовала это как толчок, как удар где-то в солнечном сплетении — едва заметный, но отчётливый. Пальцы сжались на палочке, и она заставила себя выдохнуть. Медленно. Беззвучно. Чтобы никто не заметил. Она сжала пальцы. Патронус. Контроль. Осознанность. Впервые за день ей стало по-настоящему ясно, зачем всё это нужно. — Опять? — с усталой нежностью сказала целительница, когда Агнес несколько раз гавкнула. — Ну что ж, дорогая, значит, сегодня настроение хорошее. Гренория почувствовала, как внутри всё сжалось. Это было не просто повреждение магией — это была сломанная жизнь, застрявшая в теле. — А тебе, Бродерик, — продолжала целительница, — смотри, прислали цветок в горшке и календарь с гиппогрифами на каждый месяц. С ними веселее, правда? Она поставила на тумбочку странное растение с длинными покачивающимися щупальцами и прикрепила к стене календарь. Гренория невольно задержала взгляд на щупальцах. Они двигались хаотично, словно лишённые центра — как нестабильная магия без якоря. Её собственная сила едва заметно дрогнула в ответ. — О, миссис Долгопупс, вы уже уходите? Гренория обернулась вместе с остальными. Из дальнего конца палаты шли двое: строгая старуха в зелёном платье с молью изъеденной лисой на плечах и с чучелом стервятника на шляпе, а за ней — Невилл. И Гарри, и Рон одновременно поняли. — Невилл! — крикнул Рон. Гренория едва заметно вздрогнула. Она увидела, как Невилл съёжился — так, будто его поймали на слабости. Его бабушка подошла к ним. — Ах да, — сказала она, разглядывая компанию. — Невилл очень ценит тебя, Гарри. Спеллман поймала взгляд Невилла — в нём была просьба не смотреть. — А ты, должно быть, Гермиона Грейнджер… — продолжала старуха. — И… — её взгляд остановился на девушке. — А ты? — Гренория Спеллман, — спокойно ответила она, выдерживая прямой взгляд. — Да, — сухо кивнула миссис Долгопупс. — Невилл упоминал. Помогаешь ему держаться. Это было сказано почти одобрительно. — Он хороший мальчик, — добавила старуха, — но, боюсь, не унаследовал отцовского таланта. Она кивнула в сторону дальних кроватей. Рон не удержался: — Это твой папа там? Гренория мысленно выругалась — слишком громко, слишком резко. — Ты не рассказал друзьям? — строго спросила бабушка. Невилл покачал головой. — Тут нечего стыдиться, — отрезала она. — Их пытками довели до безумия сторонники Вы-Знаете-Кого. Гренория почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод. Пытками. Она знала это слово теоретически. Но здесь — это было последствием. Мать Невилла подошла к нему — исхудавшая, поседевшая, с огромными потерянными глазами. Она протянула ему пустую обёртку от жевательной резинки. — Это прелесть, дорогая, — наигранно весело сказала бабушка. — Спасибо, мама, — тихо сказал Невилл. Гренория отвернулась на секунду — чтобы никто не увидел её лица. Внутри поднялась волна. Ярость. Беспомощность. Страх. Вот что делает неконтролируемая тёмная сила. Вот куда ведёт жестокость, если её не остановить. И вдруг она отчётливо поняла: её дикая магия — не романтика, не особенность. Это потенциальная катастрофа, если не научиться держать её в руках. Когда дверь за Невиллом закрылась, Гермиона прошептала: — Я не знала… — И я, — хрипло сказал Рон. — Я знал, — мрачно произнёс Гарри. — Беллатриса Лестрейндж пытала их Круциатусом. Имя повисло в воздухе. Гренория вспомнила фотографию в берлоге Кикимера. Разбитое стекло. Бережно склеенное. Теперь всё сложилось. Она медленно вдохнула. Сердце колотилось сильнее обычного. Если магия способна ломать разум… значит, она обязана научиться быть сильнее своей. Тишину разорвал раздражённый голос Локонса: — Слушайте, я зря, что ли, учился писать письменными буквами?! И эта нелепая фраза, сказанная в палате сломанных людей, прозвучала почти жестоко. После палаты Януса Тики они вышли молча. Коридор казался длиннее, чем раньше. Свет от рождественских шаров стал каким-то липким, удушающим. Смех Локонса за дверью звучал слишком громко, слишком пусто. Гренория шла первой. Она не замечала, как ускоряет шаг. Гарри окликнул её тихо, но она будто не услышала. Спустилась по лестнице, прошла мимо портретов целителей, мимо вывесок отделений — и остановилась только у стойки регистрации. — Простите, — сказала она слишком ровным голосом. Блондинка за столом подняла на неё взгляд. — Да? — У вас… бывают пациенты с неконтролируемой стихийной магией? С так называемой дикой магией? Рон замер. Гарри тоже. Гермиона едва заметно напряглась. Джинни моргнула. — С чем? Медсестра не улыбнулась. — Уже нет, — спокойно сказала она. — Последний сгорел недавно. Сам от себя. Вспышка внутреннего выброса. Тело не выдержало. Тишина стала плотной. — Сколько ему было? — спросила Гренория. — Девятнадцать. — Медсестра пожала плечами. — Я, признаться, не видела ни одного пациента с этим недугом старше двадцати. Организм не справляется. Нервная система выгорает раньше. Ну или убивают сами себя своими талантами. Слова «выгорает» и «сгорел» прозвучали почти одинаково. — Он… был здесь один? — спросила Гренория. — Почти всё время, — ответила женщина. — Родственников не было. Или не осталось. Такие случаи редкие. И, как правило, трагические. — Понятно, — кивнула Гренория. — А зачем вам это знать? — с лёгким интересом спросила медсестра. Гренория моргнула. — Я просто… изучала этот недуг. В теории. Медсестра кивнула и вернулась к своим бумагам. ренория отошла от стойки. Холл больницы Святого Мунго был залит рождественским светом — гирлянды мерцали золотом и серебром, ёлка в углу переливалась крошечными шарами, отражавшими огни свечей. Но для неё всё это стало плоским, как картинка, которую смотришь и не видишь. Она чувствовала себя так, будто идёт сквозь густой туман — каждый шаг давался с усилием, а ноги ступали по каменному полу словно не свои. Звуки отдалились. Голоса ребят доносились будто из-под воды: приглушённые, тягучие, без смысла. Девятнадцать. Не старше двадцати. Сгорел от себя. Перед глазами всплыл образ палаты. Не вся сразу, а кусками — как осколки стекла, которые нельзя собрать обратно, но каждый режет. Шерсть на лице женщины. Рыжая, густая, растущая от бровей. Пустой взгляд мужчины, который говорил на языке, не похожем ни на один человеческий. Обёртка в руке Невилла — он сжимал её так, что фольга хрустела, и этот хруст до сих пор стоял в ушах. Она вдруг ясно представила себя в одной из таких палат. С обгоревшими пальцами, скрюченными, как корни старого дерева. С глазами, которые смотрят в стену и никого не узнают. Или вовсе — без тела, только пепел на простыне, который медсестры сметут на совок, не задержавшись ни на секунду. Если бы не Снейп. Мысль пришла резко, без приглашения, и от неё стало трудно дышать. Если бы он не остановил её на третьем курсе. Если бы не заставлял гасить вспышки, когда магия рвалась наружу, а она сама не понимала, что с этим делать. Если бы не вытаскивал из обмороков — в подземельях, в классе, сегодня — и не говорил потом таким голосом, будто это было в порядке вещей. Если бы не контролировал каждую грань её дара, каждую трещину, каждую слабую точку. Она медленно остановилась посреди холла. Гирлянды мигали над головой, и их свет ложился на её лицо то золотым, то серебряным, но она не чувствовала тепла. Гермиона подошла ближе. Её шаги были тихими — она наступала на плитки так, чтобы не создавать лишнего шума, и это движение было таким знакомым, таким привычным, что Гренория почти улыбнулась. — Грен… — тихо. Джинни нахмурилась. Она переводила взгляд с Гренории на Гермиону, с Гермионы на Гарри, и её лицо постепенно теряло краски. — Что происходит? Почему вы все такие? Гермиона быстро взяла Гренорию под локоть. Рука была твёрдой, уверенной. — Она просто впечатлительная, — мягко сказала она Джинни. — После палаты это нормально. Голос Гермионы звучал ровно, почти спокойно, и только Гренория чувствовала, как её пальцы сжимаются чуть сильнее, чем нужно. Гренория вдруг резко вдохнула — будто очнулась. Воздух в холле был холодным, с запахом хвои и больничного мыла, и этот запах вдруг показался самым реальным, что было вокруг. — Я в порядке, — сказала она слишком быстро. Но голос дрогнул. На последнем слове он сломался, как лед под ногами, и она услышала это сама — и поняла, что они услышали тоже. Гарри шагнул ближе. Он двигался бесшумно, и в его лице было то выражение, которое появлялось только тогда, когда он собирался сказать что-то важное — или когда понимал что-то, что другим было не понять. — Ты знала? Она кивнула едва заметно. Шарф сполз с плеча, но она не поправила его. — Теоретически. Рон сжал челюсть. Мышцы на его скулах заходили ходуном, и он смотрел куда-то в сторону, на гирлянды, на ёлку, на что угодно, только не на них. — Сколько… — начал он, но замолчал. Слова повисли в воздухе, не законченные, не нужные. Гермиона тихо, так, чтобы Джинни не услышала, прошептала. Её губы были почти у самого уха Гренории, и дыхание было тёплым на холодной коже: — Ты не он. Ты под контролем. Гренория покачала головой. Движение вышло медленным, тяжёлым. — Пока. Небольшой слом пришёл внезапно. Не как обморок — нет, она не потеряла сознания. Просто плечи дрогнули, и она вдруг почувствовала, как тяжело стоять прямо. Она закрыла глаза всего на секунду. Веки были горячими, а лицо — холодным. Девятнадцать. Она представила, как могла бы лежать здесь. В одной из этих палат, за одной из этих дверей, где тишина такая плотная, что её можно резать. Как миссис Уизли стояла бы у её кровати, складывая руки на груди так же, как сегодня у её постели на площади Гриммо. Как Люпин смотрел бы сочувственно, с той тихой печалью, которая появлялась у него, когда он видел что-то непоправимое. Как Снейп — молча. Стоял бы у окна, спиной к ней, и не оборачивался. И вдруг мысль стала кристально ясной. Не как озарение — как нож, который разрезает туман пополам. Если бы не он — возможно, она уже шла бы этим коридором в палату для длительного лечения. Или её имя произносили бы шёпотом, как имя того парня, девятнадцать лет, сгорел от себя. Страх не исчез. Он сидел в груди, тяжёлый и горячий, как уголёк, который не прогорает до конца. Но к нему примешалось другое. Что-то, что поднялось из глубины, медленно, как вода из-подо льда. Я не одна. Меня учат. Меня держат. Меня вытаскивают. Она медленно открыла глаза. Гирлянды всё так же мигали, но теперь их свет не казался плоским — он ложился на лица ребят, на мантию Гермионы, на рыжие волосы Джинни, и всё это было настоящим. — Пошли, — сказала она спокойнее. Гермиона не убирала руку с её локтя. Она шла рядом, плотно, как стенка, и её шаг был таким же твёрдым, как её хватка. Джинни всё ещё не понимала до конца. Она шла чуть позади, и её лицо было бледным, но она смотрела внимательно — так, как смотрят на человека, который только что вернулся из далёкого места, и ещё не до конца вернулся. Гарри смотрел серьёзно. Он понимал больше, чем говорил. Это было в его глазах — тот самый взгляд, который она видела у него, когда он говорил о Волан-де-Морте, о связи, о том, что видит во сне. Взгляд человека, который знает, что значит носить внутри то, что может тебя уничтожить. Гренория шагнула к выходу. Пол под ногами был холодным, и каждый шаг возвращал её обратно — из тумана, из палаты, из девятнадцати лет, которые могли бы стать её.