Дикая магия

Это была маленькая комната на втором этаже, куда редко заглядывало солнце — окна выходили в узкую шахту между домами, и даже в полдень здесь царил серый, рассеянный свет. Книжные стеллажи тянулись вдоль стен, тёмные, массивные, с резными корешками, которые никто не разбирал уже много лет. Воздух в библиотеке был холодным и сухим, пахло пылью, старой бумагой и чем-то ещё — тем особенным запахом, который бывает только в комнатах, где годами не открывали окон. Стопка книг, принесённых Снейпом, росла рядом с ней, как небольшая крепость. Кожаные переплёты, пергаментные страницы, узкие закладки из тёмной кожи — она раскладывала их в определённом порядке и читала быстро, методично, без пауз. Почти без сна. Её пальцы были в чернилах — синие разводы на подушечках, под ногтями, на запястье там, где она случайно провела рукой по невысохшей строчке. Под глазами легли тени, глубокие и тёмные, как у человека, который забыл, что такое спать больше трёх часов подряд. Миссис Уизли наблюдала это уже второй вечер. Она поднималась наверх с чашкой чая, заглядывала в приоткрытую дверь и видела одно и то же: склонённая голова, неподвижная спина, мерный шелест страниц. — Она почти не ест, — тревожно сказала она Люпину. Они стояли внизу, в прихожей, и голос Молли звучал приглушённо, хотя в доме никого не было. — И не спит толком. Люпин сидел на краю стула, держа в руках пустую чашку, и лицо его было усталым. — Она занимается, — ответил он. — Я вижу. — Молли сложила руки на груди. — Мне еще больше не нравится, что в таком состоянии она ещё по утрам бегает. В её голосе вспыхнула знакомая жёсткость — та самая, которую она обычно приберегала для споров с мужем или для того, чтобы поставить на место слишком настойчивых продавцов на Косой аллее. — Она просто занимается, — мягко вставила Гермиона. Она стояла у двери в гостиную, прислонившись плечом к косяку, и в её руке была зажата книга — другая, не из тех, что наверху. — Это помогает. — Да, — поддержал Рон. Он сидел на подлокотнике кресла, свесив ноги, и вид у него был непривычно серьёзным. — Если она зарывается в книги, значит, всё не так уж плохо. Гарри молчал. Он стоял у окна, глядя на тёмную улицу, на редкие огни в домах напротив, и время от времени поднимался наверх — просто убедиться, что она всё ещё там, а не исчезла в каком-то своём внутреннем тумане. Каждый раз он возвращался молча, и Гермиона понимала всё без слов. Гренория отвечала коротко. Спокойно. Слишком спокойно. Когда Джинни приносила ей чай, она говорила «спасибо». Когда миссис Уизли звала ужинать, говорила «я скоро». Вечером следующего дня в доме появился Снейп. Он вошёл бесшумно, как тень. Тяжёлая входная дверь не скрипнула, половицы в прихожей не отозвались — только плащ скользнул по косяку, и в доме стало темнее, будто вместе с ним вошла ночь. Миссис Уизли сухо кивнула ему — без прежнего огня, но и без теплоты. Она стояла у кухонной двери, вытирая руки о передник, и её лицо было напряжённым. Гренория услышала его голос снизу. Он был глухим, неразборчивым — только интонации, только тот особый ритм, который она узнала бы где угодно. Она закрыла книгу. Пальцы замерли на переплёте. Сердце неприятно дрогнуло — смесь напряжения и странного облегчения. Она вышла в коридор и направилась к лестнице. Пол под ногами был холодным, и она ступала босиком, стараясь не шуметь. И замерла. Внизу, на пролёте, стояли Гарри и Снейп. Свет из прихожей падал снизу, выхватывая из темноты только их фигуры — Снейпа, чёрного и неподвижного, и Гарри, который стоял к ней вполоборота, и его руки были сжаты в кулаки. — Профессор, — начал Гарри быстро, словно боялся передумать. — Я хотел… поговорить. Снейп остановился. Плащ скользнул по ступеням и замер, и вся его фигура стала ещё более неподвижной, чем прежде. — Какая неожиданность, — протянул он. — Мистер Поттер изъявляет желание говорить, а не обвинять. Голос был холодным, но в нём не было обычной резкости — скорее усталая привычка колоть там, где легче всего. Гарри проигнорировал укол. Он смотрел прямо на Снейпа, и в его лице было что-то новое — не вызов, не упрямство, а что-то более тяжёлое. — Я серьёзно. Я… переживаю за неё. Пауза. Снейп не двигался, и только его глаза блеснули в полумраке. — Ваше беспокойство трогательно, — холодно отозвался он. — Хотя, боюсь, в данном случае бесполезно. — Она после Мунго… — Гарри сглотнул. — Она закрылась. Почти не говорит. Она узнала, что с такими… как она… долго не живут. Гренория на лестнице замерла. Пальцы сжали перила, и она почувствовала, как холод старого дерева проступает сквозь кожу. Снейп не шелохнулся. Только голова чуть повернулась — не к Гарри, а куда-то в сторону, в темноту. — Мистер Поттер, — произнёс он медленно, и каждое слово падало тяжело, как капли расплавленного металла, — если мисс Спеллман основывает свои жизненные перспективы на статистике приёмного отделения, то мне остаётся лишь посочувствовать уровню её аналитических способностей. Гарри сжал кулаки. Костяшки побелели. — Это не шутка. — Я и не шучу. Тишина повисла тяжёлая, как одеяло, которым накрывают комнату, чтобы никто не слышал. В прихожей не скрипнула ни одна половица, в кухне не звякнула посуда — весь дом замер, прислушиваясь. — Она думает, что может… закончить как те пациенты, — сказал Гарри. — И я не хочу потерять друга. Снейп посмотрел на него долгим, нечитаемым взглядом. Свет из прихожей падал на его лицо снизу. — Если бы я намеревался её потерять, мистер Поттер, — тихо произнёс он, и в голосе его не было ни насмешки, ни жалости, только что-то сухое и твёрдое, как старый пергамент, — я бы не тратил своё время на попытки научить её управлять тем, что большинство волшебников предпочли бы сжечь вместе с носителем. Гарри моргнул. На секунду его лицо потеряло напряжение — в нём промелькнуло что-то, похожее на надежду. — Значит… вы уверены? — В чём именно? — сухо уточнил Снейп. — Что она справится. Едва заметная пауза. Снейп смотрел на Гарри. — Я уверен лишь в одном, — холодно ответил он. — При должной дисциплине и отсутствии истерических вмешательств окружающих её шансы значительно выше, чем у тех, кто предпочитает паниковать. Гарри не отступил. Он стоял прямо, не опуская глаз, и голос его был твёрдым, когда он сказал: — Спасибо. Снейп чуть приподнял бровь. Тень скользнула по его лицу, меняя выражение на неуловимое. — За что, позвольте узнать? — За то, что вы занимаетесь с ней. И… — Гарри запнулся. Слова давались ему с трудом, и он сжал челюсть, прежде чем продолжить. — Я надеюсь, что благодаря вам я не потеряю ещё одного человека. Снейп смотрел на него без выражения. В прихожей было тихо — так тихо, что слышалось дыхание Гарри, тяжёлое и неровное. — Не возлагайте на меня столь сентиментальные ожидания, Поттер, — произнёс он холодно. — Я занимаюсь мисс Спеллман не ради вашего душевного спокойствия. Он сделал шаг мимо. Плащ скользнул по ступеням, и его лицо на секунду скрылось в тени. — Но если вам так необходимо утешение, — добавил он тихо, не оборачиваясь, и голос его стал почти неразличимым в полумраке, — можете считать, что пока она следует моим указаниям, вероятность вашего «потерять друга» минимальна. И, не дожидаясь ответа, поднялся по лестнице. Каждый шаг был бесшумным, но Гренория чувствовала его приближение — как изменение воздуха, как холод, который тянется от чёрного плаща. Она отступила в тень коридора за секунду до того, как он вышел на площадку. Спина прижалась к холодной стене, и она задержала дыхание. Она не смотрела на него. Но слышала каждое слово. «Пока она следует моим указаниям…» Сердце странно сжалось — не от страха. От опоры. Он прошёл мимо, словно не заметив её присутствия. Плащ скользнул по косяку, и воздух качнулся. — Через минуту, мисс Спеллман, — ровно произнёс он. Она кивнула. Когда он вошёл в комнату для занятий, Гарри медленно поднялся следом по лестнице и встретился с ней взглядом. Он стоял на площадке, держась за перила, и в его лице было что-то от того выражения, с которым он когда-то смотрел на Сириуса — смесь надежды и страха, что в любой момент может случиться что-то непоправимое. Свет из комнаты для занятий падал в коридор узкой полосой, и Гарри стоял ровно на её границе — половина лица в свете, половина в тени. — Всё нормально? — тихо спросил он. Она выпрямилась. Стена за её спиной была холодной, и этот холод помогал держать спину ровно. — Да, — сказала она спокойнее, чем чувствовала. — Я просто… буду заниматься. Она шагнула в комнату, и дверь за ней закрылась сама собой — не от ветра, а от того особого, почти невидимого движения воздуха, которое сопровождало её магию в последние дни. Комната для занятий была освещена лишь камином и двумя свечами. Свет ложился неравномерно — камин заливал теплом левую половину комнаты, а свечи на столе оставляли правую в густой тени, где едва угадывались очертания стеллажей и высокие спинки стульев. Стол стоял между ними — пустой, без котла, без ингредиентов. Только книги, пергаменты и её аккуратно сложенные листы, края которых чуть загибались от сырости. Снейп не предложил ей сесть. Он стоял у стола, развернув к ней плечо, и его лицо было в полумраке — только подбородок и скула освещены свечой, глаза скрыты тенью. — Начнём, — произнёс он без предисловий. — Сегодня мы не варим. Но это не значит, что вы отдыхаете. Она выпрямилась. Спина коснулась спинки стула, но сесть она не решилась — он не предлагал, и она стояла, чувствуя, как усталость тянет плечи вниз. — Даже если перед вами пустой стол, — продолжил он, — вы обязаны видеть процесс так, словно зелье кипит перед глазами. Концентрация — это не жест. Это внутренняя работа. Он резко посмотрел на неё. В этом взгляде было что-то, что заставляло мышцы напрягаться сами собой — не от страха, а от той особой собранности, которая возникает, когда на тебя смотрит человек, не привыкший повторять дважды. — Закройте глаза. Она подчинилась. Веки сомкнулись, и комната исчезла, оставив только звуки — потрескивание камина, тихое дыхание Снейпа, и где-то далеко, за толстыми стенами, ветер, который пробовал окна на прочность. — Настой морозной валерианы. Средний огонь. Пятьдесят минут варки. Что происходит? Она глубоко вдохнула. Воздух в комнате был сухим, с запахом воска и старой бумаги. — Цвет темнеет. Консистенция становится гуще. — Конкретнее, — холодно. Голос его был ровным, но в нём слышалась та требовательность, которая не терпела приблизительности. — Через пятьдесят пять минут начинается смещение вязкости. Если не уменьшить пламя, экстракт чемерицы вступит в реакцию раньше срока. — Через сколько минут после этого настой станет непригодным? Пауза. Она прокручивала в голове страницы, формулы, последовательности — но цифра ускользала, тонула в том внутреннем тумане, который она не могла разогнать. — Через… десять. — Неверно. Она открыла глаза. Свет свечи ударил в зрачки, и она моргнула, чувствуя, как щиплет глаза. — Через семь, — спокойно поправил он. — Через семь минут вы получите мутный осадок и зелье, годное лишь для усыпления соплохвоста. Тишина. Камин щёлкнул, выбросив сноп искр, и тени на стенах качнулись. — Мисс Спеллман, — тихо сказал он, и голос его стал чуть глубже, — концентрация — это способность удерживать процесс в голове без внешних костылей. Книга — костыль. Котёл — костыль. Моя подсказка — костыль. Он шагнул ближе. Половица под его ногой не скрипнула — он двигался с той беззвучной плавностью, которая всегда заставляла её внутренне подбираться. — Сейчас вы не варите. Но если я спрошу, что произойдёт через час и двенадцать минут варки зелья Диттани, вы обязаны ответить мгновенно. Она не отвела взгляд. Смотрела на его подбородок, на тень под скулой, на край воротника — куда угодно, только не в глаза. — Начнётся расслоение. Верхний слой станет прозрачным, нижний — молочным. Если не перемешать против часовой стрелки, активный компонент потеряет силу. Он смотрел на неё несколько секунд. Она чувствовала этот взгляд — тяжёлый, изучающий, — и старалась не выдать, как напряглись мышцы шеи. — Лучше. Он развернулся к столу. Плащ скользнул по краю, и воздух качнулся, принеся запах зелий и сухих трав. — Вы выглядите рассеянной. Она напряглась. Пальцы сжались на книге, которую она держала, и кожаный переплёт скрипнул. — Я сосредоточена. — Нет, — спокойно сказал он. — Вы зажаты. Это разные состояния. Он повернулся к ней снова. Теперь он стоял ближе, чем прежде — на расстоянии вытянутой руки, и она видела, как падает свет на его лицо: скула, тень под ней, прядь волос, упавшая на лоб. — Мунго произвело на вас впечатление. Она сжала пальцы. Книга в руках стала тяжёлой, и она вдруг осознала, что не помнит, как взяла её со стола. — Это не влияет на занятия. — Влияет, — мягче, чем ожидалось. В голосе пропала жёсткость, и это сделало его слова острее. — Вы держите напряжение в плечах. Вы отвечаете правильно, но не свободно. Концентрация требует чистоты. А не внутреннего шума. Она молчала. Камин трещал, и в его треске ей слышалось что-то, чего она не могла разобрать. — Если вы позволяете страху отвлекать вас, — продолжил он, — вы теряете контроль над магией раньше, чем осознаёте это. Он сделал паузу. В комнате стало тихо — даже камин затих, будто прислушиваясь. — Сегодня никакого Патронуса. Она резко подняла голову. Взгляд сам собой метнулся к его лицу — и тут же отскочил, но она успела увидеть: его глаза, тёмные, внимательные, без привычной насмешки. — Почему? — Потому что Патронус питается эмоцией. А у вас её сейчас слишком много. Не той, что создаёт свет, а той, что создаёт перегруз. Она стиснула зубы. Челюсть свело от усилия, и она почувствовала, как напряжение пробежало по шее, спустилось в плечи. — Я справлюсь. — Вы справитесь, — согласился он. — Но не сегодня. Тишина повисла. Она опустила взгляд на свои руки, на книгу, которую сжимала, и медленно разжала пальцы. Она достала листы из стопки. Пергамент был тёплым от её рук, и на нём ровными строчками ложились формулы — она писала их вчера ночью, при свете одной свечи, когда дом спал. — Я разработала заклинание стабилизации. Чтобы гасить всплеск до выброса. Он взял пергаменты. Пальцы его — длинные, бледные, с чёткими суставами — держали листы на весу, и она видела, как он читает: быстро, без остановок, словно проглатывая строки. — Вы понимаете, что в этом доме есть Люпин? — Мне важно ваше мнение, — тихо сказала она. Он скользнул взглядом по формулам ещё раз. Свет свечи отразился в его глазах, и на секунду ей показалось, что она видит там что-то — не одобрение, нет, скорее внимательную оценку. — Структура логична. Ядро не агрессивно. В теории — может сработать. Она едва заметно выдохнула. Воздух вышел из груди тихо, почти беззвучно, но плечи чуть опустились. — Но испытывать его на вас я не буду. — Почему? Он посмотрел прямо. Взгляд его был тяжёлым, неподвижным, и она вдруг поняла, что смотрит в глаза — и не может отвести. — Потому что экспериментировать на нестабильном источнике силы — плохая стратегия. Даже для меня. Пауза. Она слышала, как бьётся сердце — гулко, сильно, отдавая в виски. Он положил листы на стол. Пергаменты легли ровной стопкой, и он придавил их сверху одной из своих книг — той, с чёрным переплётом и серебряным тиснением. — Мы будем работать иначе. Без выбросов. Без эмоций. Чистая концентрация. Он шагнул ближе. Теперь расстояние было совсем маленьким — она чувствовала холод, идущий от его одежды, и слышала его дыхание: ровное, спокойное. — Закройте глаза. Представьте, что ваша магия — это жидкость. Не буря. Не пламя. Жидкость. Она подчинилась. Веки сомкнулись, и в темноте она попыталась увидеть то, о чём он говорил: не огонь, не свет, а что-то текучее, тяжёлое, что можно удерживать в ладонях. — Удерживайте её в границах. Не расширяйте. Не подавляйте. Просто держите. Свечи едва дрогнули. Она чувствовала, как магия шевелится внутри — осторожно, будто просыпаясь, — и как она подчиняется, ложится в русло, становится послушной. — Видите? — тихо сказал он. — Это и есть контроль. Не эффектность. Не рывок. Способность не взорваться. Практика закончилась без всплесков. Свечи не дрожали. Камин не вспыхивал. В воздухе не было ни искр, ни треска — только тихое, выровненное дыхание и запах воска, который медленно таял в темноте. — Достаточно, — произнёс Снейп. Она опустила руки. Пальцы всё ещё слегка покалывало, но это было другое ощущение — не хаос, а напряжённая, удержанная сила, которая ждала, когда её отпустят. Он подошёл к столу и собрал её конспекты. Старые книги он аккуратно сложил в стопку, поверх них положил новые — тёмные, без украшений, с закладками из чёрного шёлка. Его руки двигались быстро, но без суеты, и каждое движение было точным, выверенным. — Эти вы возвращаете, — сухо сказал он, забирая прежние тома. — Новые главы отмечены. Концентрация. Теория стабилизации потоков. Читаете не глазами, мисс Спеллман, а головой. Она кивнула, глядя на край стола, на его руки — длинные, бледные, уверенные. Взгляд выше она не поднимала. Он это заметил. — Вы всё ещё избегаете смотреть на меня, — произнёс он ровно. Она почувствовала, как в груди что-то сжалось. Горло стало сухим, и она не могла найти слов, которые прозвучали бы естественно. — Я сосредотачиваюсь, — тихо ответила она. — Ложь, — без резкости, но без сомнений. Тишина. Камин потрескивал. — Если вы не способны выдержать чужой взгляд, — продолжил он, — вы не выдержите давления в бою. Это часть контроля. Она заставила себя поднять глаза. Всего на секунду. Она увидела его лицо — не в профиль, не вполоборота, а прямо. Скулы, тени под ними, глаза — тёмные, непроницаемые, и что-то в них, что нельзя было прочитать, но можно было почувствовать. И тут же почувствовала, как внутри всё сбилось — дыхание, ритм, концентрация. Она отвела взгляд обратно. Его это, очевидно, не устроило. Но он ничего не сказал. Вместо этого он сделал шаг ближе — не угрожающе, а так, будто закрывал дистанцию, которую она сама выстраивала. Теперь она чувствовала его дыхание — ровное, спокойное — и видела, как свет свечи ложится на его воротник, на блеск пуговиц. — Послушайте меня внимательно, — произнёс он тихо. Она всё равно смотрела ниже его лица. На ключицы, на край сюртука, на то, как ткань лежит на плечах — плотно, без единой складки. — Я сделаю всё, чтобы вы не оказались в больнице святого Мунго. Просто факт, произнесённый тихим голосом в комнате, где только камин видел их лица. Её сердце пропустило удар. — Но, — добавил он, — для этого вы должны продолжать работать. Без истерик. Без драматических подвигов. Без глупых попыток доказать себе что-то за один вечер. Она сжала книги в руках. Кожаные переплёты были холодными, и она чувствовала их вес — тяжесть знаний, которые ей предстояло освоить. — За два года, — сказал он после короткой паузы, и голос его стал чуть тише, — вы продвинулись дальше, чем большинство волшебников за пять в зельеварении. А про вашу магию, я думаю, что вы одна такая на миллион волшебников с вашим даром. Её пальцы дрогнули. Книги едва не выскользнули из рук, и она перехватила их крепче, чувствуя, как тепло разливается по груди, поднимается к горлу. Он продолжил, всё тем же ровным голосом: — Не заставляйте меня пожалеть о вложенном времени. Это было почти грубо. Почти холодно. Внутри неё всё перемешалось — благодарность, тепло, странная болезненная радость. Ей хотелось поднять глаза снова. Убедиться. Поймать хоть намёк на выражение его лица. Но она не смогла. Она кивнула. Движение вышло коротким, почти незаметным. — Я буду стараться. — Я знаю, — коротко ответил он. Это прозвучало так уверенно, что у неё перехватило дыхание. Он отступил. Тень вернулась на его лицо, и она снова могла видеть только очертания — плечи, руки, пряди волос, упавшие на лоб. — Через неделю. В это же время. И, мисс Спеллман… Она замерла у двери. Рука уже лежала на холодной бронзовой ручке. — Не путайте страх с уважением. Её спина едва заметно напряглась. Она чувствовала его взгляд — даже не видя, только кожей, тем особенным холодом, который бежал по позвоночнику. — Я не боюсь вас, профессор. — Тогда научитесь смотреть, — спокойно сказал он. Она вышла. Дверь за ней закрылась тихо, и она прислонилась к косяку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а в груди всё ещё горит то странное, болезненное тепло, которое она не умела называть. Ночь была тихой. Луна висела низко над шахтой между домами, и её свет просачивался в комнату сквозь неплотно задёрнутую портьеру — узкой, неровной полосой, которая ложилась на половицы, на край кровати, на её руку, оставленную поверх одеяла. Дом на площади Гриммо будто выдохся после длинного дня. Где-то внизу, в гостиной, ещё тлел камин — она слышала, как угли глухо оседают, как старые половицы остывают, как стены тянут из воздуха последнее тепло. Ступени иногда скрипели сами по себе — дом вздыхал во сне, и эти звуки были такими знакомыми, что она перестала их замечать. В её комнате было темно. Только полоса лунного света лежала на полу, бледная, неровная, и пыль в ней танцевала медленно, как под водой. Гренория лежала на спине и смотрела в потолок. Там, в темноте, трещина от люстры к углу казалась глубже, чем днём, — почти чёрная линия, которая уходила куда-то в толщу старого дома, в его память, в его сны. Она больше не могла себе врать. Чувства были. Она перебирала их в темноте, как чётки, — каждое ощупывала, взвешивала, пыталась назвать. Не внезапные. Не случайные. Они росли — медленно, упрямо — с каждым занятием, с каждым холодным замечанием, за которым пряталось что-то другое. С каждым разом, когда он ловил её, когда она теряла сознание. С каждым «я знаю», от которого перехватывало дыхание. Она перевернулась на бок. Подушка была холодной с одной стороны, и она уткнулась в неё лицом, чувствуя, как ткань касается щеки, губ, закрытых век. Это было неправильно. Она знала. Пол. Мысль о нём пришла следом — мягче, тише. Как свет в соседней комнате, который виден из-под двери. С Полом было просто. Она вспомнила, как он сидел рядом в поезде, как сказал «останься» — и остался. Как его пальцы касались её пальцев на перроне, и это было естественно, как дыхание. Он смотрел на неё так, будто она — самое ценное, что у него есть. Его поцелуй был осторожным, с привкусом грусти, но честным. Он держал её за руку так, будто боялся отпустить. И потерять его было бы больно. Очень. Она это знала точно. Но почему тогда, думая о нём, она не чувствовала, как вспыхивает кожа? Почему она не краснела до кончиков ушей, как сегодня, когда Снейп сказал «тогда научитесь смотреть»? Почему не прокручивала в голове каждое слово по десять раз, как делала это со Снейпом? Почему не ловила себя на том, что вспоминает, как он стоял, как двигался, как смотрел — вполоборота, из-под тени, так, что нельзя было понять, о чём он думает, но хотелось? Она резко открыла глаза. В темноте потолок был неразличим, и только трещина напоминала, где верх, где низ. — Ненормально, — прошептала она в темноту. Голос прозвучал глухо, придавленный подушкой, и она сама едва услышала себя. Что делают нормальные люди? Она знала ответ. Убирают чувства. Отодвигают. Решают головой. Это же просто — выбрать то, что правильно, и следовать этому, даже если внутри всё кричит. Можно ли заставить себя? Можно ли просто сказать: это неправильно, значит — нет? Она представила, что больше не будет занятий. Что он перестанет появляться на Гриммо. Что больше не будет его голоса в коридоре, его шагов на лестнице, его коротких фраз, которые почему-то значат больше, чем длинные речи других. В груди неприятно сжалось. Так, что она согнулась пополам, подтянув колени к животу. А если представить, что Пол уйдёт? Тоже больно. Но боль была другой. Она была ровной, понятной — как порез, который знаешь, чем лечить. Она перевернулась обратно на спину и уставилась в темноту. Луна сдвинулась, и световая полоса на полу стала уже, бледнее. Он к ней относится иначе. Это правда. Она прокрутила в памяти: он не раскрывает её секрет. Он мог бы — Ордену, Молли, кому угодно. Никто бы не спросил, откуда он знает. Он не обязан её защищать. Но защищает. Он занимается с ней. Два с половиной года. Терпит её всплески. Ловит её, когда она падает. Сегодня он сказал, что сделает всё, чтобы она не оказалась в Мунго. Сказал это спокойно. Как обязательство. Она закрыла глаза, и в темноте под веками возникло его лицо — на секунду, ровно на ту секунду, которую она позволила себе сегодня в комнате для занятий. Скулы, тени под ними, глаза — тёмные, непроницаемые. Молли сказала, что он изменился. С тех пор как начал с ней заниматься. Из-за неё? Мысль об этом одновременно согревала и пугала. Тепло разлилось по груди, медленное, тяжёлое, и она не могла понять — это то самое чувство или что-то другое, то, что не имеет названия. Но затем пришло другое — холодное, трезвое, как эта полоса лунного света на полу. Она ничего о нём не знает. Почти ничего. Она знает, как он варит зелья. Как он злится. Как он смотрит, когда недоволен. Как звучит его голос, когда он говорит «достаточно». Она знает, что его руки — длинные, бледные, уверенные. Что он двигается бесшумно. Что пахнет от него травами и дымом. Но она не знает, что он любит. Не знает, о чём он думает ночью. Не знает, что его делает счастливым — если вообще делает. Он закрыт. Почти наглухо. Как узнать такого человека? Спросить? Смешно. Он не расскажет. Он даже на вопросы о зельях отвечает так, будто делает одолжение. Следить? Это унизительно. Ждать? Она тяжело выдохнула. Воздух вырвался из груди с тихим свистом, и где-то в доме, в ответ, скрипнула половица. Может быть, дело не в том, чтобы узнать его. Может быть, дело в том, чтобы сначала понять себя. Она подтянула одеяло выше, чувствуя, как холодная ткань касается подбородка. Это не просто влюблённость. Она перебирала в голове варианты: не просто благодарность за спасения — их было слишком много, и благодарность не заставляет сердце биться чаще, когда слышишь шаги в коридоре. Не просто восхищение силой — она видела, как он варит, как колдует, как держит себя, и это впечатляло, но не этим держалось. Это что-то более сложное. Опасное. Она закрыла глаза. Под веками всё ещё стояла темнота, но теперь в ней не было покоя. Что сделать, чтобы быть нормальной? Отдалиться? Смотреть реже? Перестать думать? Она горько усмехнулась сама себе в подушку. Она уже пыталась — не смотреть. Избегать взгляда. Сосредотачиваться на книгах, на формулах, на дыхании. И стало только хуже. В темноте ей вдруг стало страшно. Не из-за Мунго. Не из-за магии. Не из-за того, что её дар может однажды выйти из-под контроля и оставить от неё только пепел. А из-за того, что она стоит между двумя дорогами. И если сделать неправильный шаг — потеряет обоих. Она подтянула одеяло выше, укутываясь в него с головой, как делала в детстве, когда боялась темноты. Ткань пахла дымом и старой пылью — тем особенным запахом, который был у всех вещей в этом доме. Пол — тёплый, живой, понятный. Тот, кто смотрит на неё открыто, кто не заставляет гадать, что у него на уме. Тот, с кем можно просто сидеть в поезде и молчать, и это молчание не режет. Снейп — холодный, сложный, опасный. Тот, кто говорит одно, а значит другое. Кто ловит её, когда она падает, и делает вид, что это ничего не значит. Кто сказал «я сделаю всё», и в этих словах было больше, чем в любом признании. И сердце почему-то выбирает то, что ранит. Она тихо прошептала в подушку, почти беззвучно, так, чтобы даже стены не услышали: — Что со мной не так? Ответа не было. Только дом тихо скрипнул — где-то внизу, в гостиной, или на лестнице, или в тех стенах, которые помнили больше, чем мог бы вынести любой человек. Словно напоминая: некоторые вещи нельзя решить за одну ночь.