Дикая магия

За завтраком в Большом зале было шумно. Четыре длинных стола ломились от тарелок с яичницей, поджаристым беконом, тостами, которые сами подпрыгивали в плетёных корзинках, и кувшинами с тыквенным соком, разливавшимся по стаканам без помощи рук. Золотые тарелки звенели, совы с шумом залетали под своды, роняя письма и свёртки, и привычный утренний гул стоял такой плотный, что слова тонули в нём, не долетая до соседнего стола. Гренория сидела за гриффиндорским столом рядом с Полом. Перед ней лежал нетронутый тост — она машинально крошила его пальцами, почти не замечая, как золотистые кусочки рассыпаются на тарелку мелкими, никому не нужными кусочками. Пол что-то тихо рассказывал ей о расписании, о том, что профессор Флитвик дал новое задание по чарам, а на трансфигурации, кажется, снова будут проверять превращение ёжиков в подушечки для булавок. Она кивала в нужных местах, но слушала вполуха — ночь была тяжёлой, мысли путались, и перед глазами всё ещё стояло лицо Гарри, бледное, с тёмными кругами, когда он поднимался по лестнице в спальню. Когда Гермиона развернула свой экземпляр «Ежедневного пророка», всё произошло за секунду. Она делала это каждое утро — разворачивала газету с аккуратностью, когда она бралась за что-то важное. Но сегодня она только посмотрела на первую полосу — и ойкнула так резко, что обернулись даже пуффендуйцы за соседним столом. Звук был коротким, но таким острым, что несколько человек замерли с вилками на полпути ко рту. — Что? — в один голос спросили Рон и Гарри. Гермиона не ответила. Её лицо стало белым — не бледным, а именно белым, как пергамент, на котором ещё не появились чернила. Гренория уже почувствовала, как у неё холодеют ладони — то тянущее чувство, когда тело знает раньше, чем голова успевает прочитать. Гермиона молча положила газету перед ними. Кончики её пальцев дрожали, и она убрала их под стол, сжав в кулаки. Вся первая полоса была занята десятью чёрно-белыми фотографиями. Девять волшебников и одна ведьма. Снимки двигались с замедленной плавностью, как у старых фотографий, снятых не для семейных альбомов, а для архивов Министерства. Кто-то скалился, обнажая неровные зубы, кто-то стучал пальцами по рамке снимка с навязчивым, бесконечным ритмом, кто-то просто смотрел с ленивой жестокостью, не моргая, не отводя взгляда. Под каждым — имя и преступление. Пол наклонился ближе, его плечо коснулось её, и она почувствовала его тепло через ткань мантии. — Это… Азкабан? — тихо спросил он. Голос его был ровным, но в нём слышалось напряжение. Гренория уже читала. Буквы прыгали перед глазами, складываясь в слова, она знала из старых газет, из разговоров, которые вели вполголоса, из тех обрывков прошлого, что всплывали, когда никто не ждал. «Антонин Долохов… осуждён за зверское убийство Гидеона и Фабиана Пруэттов». «Август Руквуд… передача секретных сведений Министерства магии Тому-Кого-Нельзя-Называть». Но её взгляд, как и взгляд Гарри, прилип к одной фотографии. Она видела её раньше — в тёмной, пропахшей пылью комнате на площади Гриммо, когда Кикимер принёс газету, и они смотрели на лица, склеенные скотчем, на надписи, сделанные рукой Сириуса. Беллатриса Лестрейндж. В прошлый раз Гренория видела её лицо в берлоге Кикимера — склеенное скотчем стекло, надменный профиль, искажённый трещинами, которые рассекали фотографию на несколько частей. Теперь — та же тяжёлая линия век, те же тёмные волосы, падающие на плечи, та же тонкая, почти довольная улыбка. Она смотрела прямо в объектив, и в её взгляде было что-то, от чего внутри становилось холодно. «Осуждена за пытки, нанесшие непоправимый вред здоровью Фрэнка и Алисы Долгопупс». У Гренории внутри что-то неприятно сжалось. Перед глазами всплыла палата в Мунго — белые стены, тихие голоса, запах лекарств и той безнадёжности, которая витает в отделениях для длительного лечения. Пустая обёртка в руках Невилла — он сжимал её так, что фольга хрустела, а глаза его были сухими, потому что он уже выплакал всё, что можно, много лет назад. Гермиона толкнула Гарри локтем и указала на заголовок. Движение было резким, почти грубым, и в нём чувствовалось то напряжение, которое она сдерживала с того момента, как развернула газету. Гренория тоже прочла. МАССОВЫЙ ПОБЕГ ИЗ АЗКАБАНА МИНИСТЕРСТВО ОПАСАЕТСЯ, ЧТО «ДУША ЗАГОВОРА» СТАРЫХ ПОЖИРАТЕЛЕЙ СМЕРТИ — БЛЭК — Блэк? — слишком громко сказал Гарри. Его голос прозвучал резко, и несколько человек за соседним столом обернулись. — Откуда?.. — Тс-с! — прошептала Гермиона. Она прижала палец к губам и оглянулась по сторонам, проверяя, кто мог услышать. — Тихо. Читай про себя. Пол наклонился ближе к Гренории. Его голос был почти беззвучным, и она чувствовала его дыхание у своего виска. — Это про Сириуса? Она едва заметно кивнула. Губы её сжались, и она не могла выдавить ни слова. Гарри читал быстро, его глаза бегали по строчкам, и лицо его становилось всё бледнее. Гренория видела, как побелели его костяшки на руках, как напряглась челюсть, как его дыхание стало неровным, рваным. Вчера поздно вечером Министерство магии сообщило… …побег десяти заключённых… …повторилась ситуация, с которой мы столкнулись два с половиной года назад, когда из тюрьмы бежал убийца Блэк… …весьма вероятно, что бежавшие преступники… группировались вокруг своего вожака Блэка… — Вот тебе и разгадка, — тихо сказал Рон. Его голос был приглушённым, и он смотрел на газету так, будто она могла укусить. — Вот почему он вчера так радовался. — Поверить не могу, — прошептал Гарри. Его голос дрожал, и он сжимал край стола так, что дерево, казалось, могло треснуть. — Фадж винит в побеге Сириуса. Гренория медленно выдохнула. Воздух вышел из груди с тихим свистом, и она почувствовала, как в груди что-то оседает — тяжёлое, холодное. Её первая мысль была не о Сириусе. А о Снейпе. Она вспомнила, как он стоял на лестнице в доме на площади Гриммо, как смотрел на Сириуса, как говорил о Малфое, о том, что Сириус прячется в материнском доме. Тогда это казалось просто старой враждой, сплетением обид, которые тянутся из школьных лет. Но теперь — теперь она поняла, что за этим стояло. Если Беллатриса на свободе — это уже не просто газетная сенсация. Это старая война, вырвавшаяся наружу. И Снейп знал. Знал, что это может случиться. Знал, что когда это случится, старые счёты будут оплачиваться по-новому. Пол осторожно коснулся её запястья. Пальцы его были тёплыми, и она почувствовала их даже сквозь рукав мантии. — Ты побледнела. — Всё нормально, — автоматически ответила она. Слова вышли сухими, слишком быстрыми, и она услышала это сама. Но это было не совсем правдой. В голове вспыхнуло: А если они будут искать союзников? А если Хогвартс снова перестанет быть безопасным? Если те, кто был рядом с Волан-де-Мортом в прошлый раз, вернутся — и начнут искать тех, кто остался верен? Она перевела взгляд на Гарри. Его шрам, казалось, стал ещё заметнее — багровая линия на бледной коже, и он машинально провёл по ней пальцем, даже не замечая этого. И вдруг ей стало ясно: всё, что Снейп говорил об опасности, о необходимости контроля, о защите — это было не преувеличение. Это было предупреждение. Не только для неё. Для всех. Пол тихо спросил, наклоняясь так, чтобы никто не услышал: — Это сильно плохо? Гренория смотрела на фотографию Беллатрисы. Та улыбалась, и в улыбке было что-то, от чего пальцы холодели сами собой. Десять лиц, десять имён, десять историй, она знала из книг и старых газет, — и все они теперь были здесь, в Хогвартсе, в нескольких часах лета от замка. — Да, — ответила она негромко. — Это очень плохо. Под столом её пальцы сжались в кулак, и она чувствовала, как ногти впиваются в ладонь, оставляя полукруглые следы. В Большом зале всё так же шумели, звенели тарелки, смеялись, обсуждали оценки и каникулы, и никто, кроме них, не знал, что только что изменилось всё. Гренория сидела рядом с Полом, но в этот момент будто оказалась в вакууме. Шум Большого зала стал глухим, отдалённым. Гермиона, подперев подбородок бутылкой кетчупа, читала первую полосу с такой сосредоточенностью, что не замечала, как с её ложки, застывшей в воздухе, капает на колени яичный желток. Пол осторожно ткнул Гренорию в бок, молча указав на это, но она лишь машинально покачала головой — не сейчас. На дальнем конце стола профессор Амбридж поедала овсянку. Раз в кои веки её выпученные жабьи глаза не обшаривали зал в поисках нарушителей дисциплины. Насупясь, она метала в рот ложку за ложкой и время от времени злобно поглядывала на занятых беседой Дамблдора и Макгонагалл. — Кошмар, — сказала Гермиона, продолжавшая читать. — Что ещё? — встрепенулся Гарри. Его нервы и без того были натянуты до предела. Гренория почувствовала, как Пол рядом выпрямился. Он не знал деталей, но понимал, что речь снова о чём-то серьёзном. — Это ужасно. — Гермиона сложила газету на десятой странице и пододвинула к Гарри и Рону. Гренория наклонилась ближе, Пол тоже. ТРАГИЧЕСКАЯ КОНЧИНА МИНИСТЕРСКОГО РАБОТНИКА Больница святого Мунго пообещала вчера вечером провести детальное расследование обстоятельств гибели сорокадевятилетнего Бродерика Боуда, сотрудника Министерства магии, задушенного в своей постели «комнатным» растением… По мере чтения у Гренории ледяной холод растекался по спине. …целительница Страут, перегруженная работой в связи с Рождеством, не обратила внимания на опасный характер растения… …не невинная цветокрылка, а отросток дьявольских силков… — Боуд… — сказал Рон. — Что-то знакомое… — Мы его видели, — прошептала Гермиона. — В больнице, помнишь? Кровать напротив Локонса — он лежал и смотрел в потолок. И видели, как принесли дьявольские силки. Она сказала, что это рождественский подарок. Пол медленно перевёл взгляд на Гренорию. — Это тот самый мужчина? Из палаты? Она кивнула. Горло сжалось. Перед глазами вспыхнула картина: палата Януса Тики, странный горшок на тумбочке, качающиеся щупальца. Гарри снова уставился в статью. — Как это мы не узнали дьявольские силки? Мы ведь видели их раньше… могли помешать… — Кто же думал, что дьявольские силки появятся в больнице под видом комнатного растения? — сказал Рон. — Это не мы виноваты, а тот тип, что их прислал. Тоже мне, лопух — не видит, что покупает. — Да ну тебя, Рон, — дрожащим голосом сказала Гермиона. — Не верю я, что кто-то сажал дьявольские силки в горшок и не знал, что они стараются удавить всякого, кто прикоснётся. Это… это было убийство… притом хитроумное. Если растение прислано анонимно, как узнать, кто это сделал? Гренория молчала. Внутри медленно выстраивалась страшная логика. Азкабан. Побег. Беллатриса. Боуд — невыразимец. Отдел тайн. Гарри вдруг сказал: — Я знаю Боуда. Мы с твоим отцом встретили его в Министерстве. — Отец говорил о нём дома! — Рон широко раскрыл глаза. — Он был невыразимец. Работал в Отделе тайн! Гренория почувствовала, как сердце бьётся слишком быстро. Отдел тайн. Оружие. Сны Гарри. И теперь — мёртвый сотрудник. Пол тихо спросил: — Это связано с тем, что ты рассказывал Поттер… про дверь? Она медленно кивнула. С минуту они глядели друг на друга в полном молчании. Гермиона резко притянула к себе газету, закрыла её, свирепо посмотрела на первую страницу с портретами беглых Пожирателей смерти и вскочила. — Ты куда? — опешил Рон. — Отправить письмо. — Гермиона вскинула сумку на плечо. — Не знаю, получится ли… но надо попробовать… а кроме меня, некому. Она стремительно вышла из зала. Рон вскочил следом. Гарри — тоже. Гренория поднялась медленнее. Пол коснулся её руки. — Ты дрожишь. — Всё ускоряется, — тихо сказала она. — Всё. И вдруг в голове вспыхнула пугающая мысль: Если в Мунго могут пронести дьявольские силки под видом подарка — то в Хогвартс можно пронести что угодно. — Терпеть не могу, когда она себя так ведёт, — проворчал Рон. Они тоже направились к выходу из Большого зала, только не так быстро. — Умрёт, что ли, если скажет, в чём дело? Ну, потеряла бы десять секунд... Гренория шла рядом с Полом, но взгляд её был устремлён в пустоту. Она понимала Гермиону — если та рванула отправлять письмо, значит, дело действительно серьёзное. Но тревога от этого только усиливалась. — А-а, Хагрид. Хагрид стоял у двери в вестибюль, дожидаясь, когда пройдёт толпа когтевранцев. Он по-прежнему был в кровоподтёках, как в день возвращения из командировки к великанам, а на переносице у него красовалась свежая рана. — Как жизнь, приятели? — спросил он, причём вместо улыбки у него получилась болезненная гримаса. Гренория невольно задержала взгляд на его лице. Слишком много синяков для «всё хорошо». — А ты как, Хагрид? — спросил Гарри, шагая рядом с ним через вестибюль к парадной двери. — Хорошо, хорошо, — ответил Хагрид с наигранной весёлостью; он помахал рукой, едва не задев проходившую мимо профессора Вектор. — Всё дела, понимаешь... к занятиям готовиться... у пары саламандр чешуйная парша... у меня испытательный срок. Гренория резко вскинула голову. — У тебя испытательный срок? — громко переспросил Рон, так что многие ребята с любопытством обернулись. — Извини... Правда испытательный срок? — повторил он уже шёпотом. — Да... — Хагрид понизил голос. — Правду сказать, я другого не ждал. Вы, может, не заметили — инспекция-то не больно хорошо прошла... вот как, значит... Он тяжело вздохнул. Гренория почувствовала неприятный холод в животе. Ещё одно давление. Ещё одна проверка. Ещё одна ниточка, за которую можно потянуть. — Пойду-ка натру этих саламандр красным перчиком, не то, глядишь, и хвосты отвалятся. Пока, ребятки. Он вышел в дверь, спустился с каменной лестницы и зашагал по мокрому лугу. Они остановились у парадных дверей. Гарри смотрел ему вслед и, казалось, с трудом держался на ногах. Гренория стояла рядом, ощущая, как нарастает внутреннее давление — будто весь мир начинает трещать по швам одновременно. Азкабан. Боуд. Испытательный срок Хагрида. Амбридж, жадно глотающая овсянку, как будто всё это — её маленькие победы. — Всё рушится, — тихо сказал Пол, будто читая её мысли. Гренория медленно покачала головой. — Нет, — ответила она. — Нас просто проверяют на прочность. Но, глядя, как Хагрид тяжёлой поступью идёт по сырому лугу — один, сгорбленный, — она вдруг поняла, что Гарри прав. Сил на ещё одну плохую новость может просто не хватить. Известие о том, что Хагрид оставлен с испытательным сроком, разнеслось по всей школе быстрее, чем совы доставляют письма. Но, к возмущению Гарри, почти никто не расстроился, а некоторые — и в первую очередь, конечно, Малфой — откровенно радовались. — Давно пора, — лениво протянул он в коридоре, проходя мимо Гренории и Пола. — Может, теперь перестанем разводить зоопарк. Гренория даже не повернула головы. Только пальцы сжались сильнее вокруг книги. Что до диковинной смерти министерского служащего в больнице святого Мунго, то, похоже, знали о ней и были по-настоящему огорчены только они — Гарри, Рон, Гермиона… и она. Пол тоже молчаливее обычного перелистывал газету, но вслух ничего не говорил. Разговоры в коридорах были только об одном: о десяти сбежавших Пожирателях смерти. Новость разнесли те немногие, кто читал «Ежедневный пророк». Поползли слухи, что кого-то из беглых видели в Хогсмиде, что они скрываются в Визжащей хижине и собираются прорваться в Хогвартс, как когда-то Блэк. Ребята, выросшие в семьях волшебников, с детства знали имена этих людей — их произносили почти с тем же страхом, что и имя Темного Лорда. Преступления их стали легендой. А теперь по коридорам ходили дети их жертв. На травологии Сьюзен Боунс, чьи дядя, тётя и двоюродные братья погибли от руки одного из сбежавших, вдруг сказала, глядя на Гарри: — Теперь я понимаю, каково это. Когда на твою семью охотятся по имени. Её голос дрогнул. Саженцы визгопёрки, которым она подсыпала слишком много драконьего навоза, недовольно запищали. Гренория стояла рядом, присыпая землю осторожнее обычного. Она ощущала странное, двойственное напряжение. С одной стороны — общий страх. С другой — холодное понимание, что настоящие опасности редко бывают громкими. Гарри снова стал предметом повышенного внимания. Но в шёпоте вокруг него теперь слышалось не раздражение, а любопытство. Несколько раз до них долетали обрывки разговоров: «А вдруг он был прав?», «А если Сам-Знаешь-Кто действительно вернулся?» Недоумение и страх подталкивали учеников к единственному объяснению — к тому, о чём твердили Гарри и Дамблдор. Изменилось и поведение преподавателей. Всё чаще в коридорах можно было увидеть двух или трёх профессоров, напряжённо шепчущихся. Завидев учеников, они мгновенно обрывали разговор. — Похоже, в учительской теперь небезопасно, — тихо сказала Гермиона, когда они с Гренорией, Роном и Полом прошли мимо Макгонагалл, Флитвика и Стебль, стоявших у кабинета заклинаний. — Если там Амбридж. — Думаете, они знают что-то ещё? — спросил Пол, оглянувшись. — Даже если знают, нам не скажут, — мрачно ответил Гарри. — После декрета… После побега из Азкабана на доске объявлений появилось новое распоряжение: ПРИКАЗ ГЕНЕРАЛЬНОГО ИНСПЕКТОРА ХОГВАРТСА Преподавателям запрещается сообщать ученикам информацию, не относящуюся непосредственно к предмету, для обучения которому они наняты. Основание: Декрет об образовании № 26. Подписано: Долорес Джейн Амбридж, генеральный инспектор. Ли Джордан не упустил случая поиздеваться. — Профессор, взрыв-кусачка не относится к защите от Темных искусств. Следовательно, вы не вправе вмешиваться. Когда Гарри увидел его позже, ладонь у Ли была в крови. Гренория молча протянула ему настойку растопырника, которую носила с собой — привычка после последних месяцев. Гарри надеялся, что после массового побега Амбридж хоть немного поубавит пыл. Но случилось обратное. Казалось, произошедшее только укрепило её решимость контролировать всё — от разговоров в коридорах до дыхания в классах. Она ходила по замку с видом человека, который уже выбрал жертву. Вопрос был лишь в том, кого уволят первым — профессора Трелони или Хагрида. Гренория всё чаще ловила себя на мысли, что в атмосфере удушающего контроля ей особенно ясно становится одно: если бы не некоторые люди — если бы не занятия, если бы не обещания, данные ей тихим голосом в полутёмном кабинете, — она могла бы чувствовать себя так же беспомощно, как Хагрид на сыром лугу. Занятия со Снейпом стали выглядит как желание пробить неумение выполнить патронус без последствий. На отработке од Гренория следовала просьбе люпина и Снейпа и отрабатывала то, что было безопасно. Не смотря на вопросы других, Спеллман говорила, что просто устала или плохо себя чувствует и только ребята знали истинную причину. Поттер после окклюменции стал выглядеть, как призрак было видно, что он старается изо всех сил, но ему даётся тяжело. На его вопрос как поладить с профессором, девушка сказал, что нужно перетерпеть. Снейп в первый год тоже не выносил. Пол, видимо, чувствуя, что Гренории стало тяжело старался проводить как можно больше времени рядом, за что она была максимально ему благодарна. Но мысли о профессора будто вообще не давали покоя. Серый свет позднего дня ложился на столы библиотеки. Лампы уже были зажжены, под ними сидели ученики, склонившиеся над пергаментами. Перьевые ручки скрипели, мадам Пинс двигалась между рядами, как караульный. Гарри опустился на стул напротив Рона и Гермионы. Чуть поодаль — с книгами по рунам — сидели Гренория и Пол. Пол поднял голову первым. — Ты выглядишь ужасно, — тихо сказал он Гарри. — Спасибо, — буркнул Гарри. Гренория внимательно посмотрела на него. Шрам снова пульсировал — это было видно даже со стороны: он машинально тёр лоб. — Опять? — спросила она негромко. — Почти постоянно, — ответил Гарри. — Раньше дергало редко. Теперь — всё время. И эти сны… Коридор. Дверь. Каждую ночь. Пол нахмурился. — Всё тот же? — Да. — Может быть, это как лихорадка, — осторожно сказала Гермиона. — Иногда сначала хуже, прежде чем станет лучше. — От уроков со Снейпом становится только хуже, — резко сказал Гарри. Его голос был приглушённым, но в нём слышалась та глухая, накипающая злость, которая копилась весь день. — Мне надоело, что он лезет в голову. И шрам теперь горит каждый день. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и его пальцы нервно крутили край пергамента, скручивая его в тонкую, тугую трубочку. Гренория чуть сжала пальцы на краю стола. Дерево было холодным, гладким, и она чувствовала, как ногти впиваются в него, оставляя едва заметные следы. — Не говори так, — тихо сказала она. Слова вышли ровными, но в них слышалось что-то, что заставило Гарри поднять голову. — Если дверь открывается во сне — это не значит, что за ней что-то хорошее. Гарри посмотрел на неё. В его взгляде было что-то — не подозрение, нет, скорее попытка понять, откуда она знает то, что не вычитала в книгах. — А ты откуда знаешь? Она выдержала его взгляд секунду — ровно настолько, чтобы он понял, что она не шутит. Потом отвела. Слишком быстро, слишком резко, и она знала, что он это заметил. — Просто знаю. Рон хмуро наклонился ближе. Его локти упёрлись в стол, и он говорил так тихо, что Гренория почти не слышала слов — только интонации. — А что, если дело не в Гарри? — сказал он. Гермиона устало подняла глаза. Под ними залегли тени, и она смотрела на Рона с выражением, которое появлялось, когда она слышала что-то, с чем не согласна, но сил спорить уже не было. — Рон… — Нет, послушайте. Может, он не может закрыться не потому, что слабый. Может, Снейп… — он понизил голос почти до шёпота, и в тишине каждое слово звучало отчётливо, — не очень-то и старается помочь? Пол резко выпрямился. Он сидел рядом с Гренорией, опершись локтем о стол, и его лицо в полумраке библиотеки стало напряжённым. — Ты думаешь, он специально делает хуже? — Он был Пожирателем смерти, — упрямо сказал Рон. В его голосе слышалась та уверенность, которая появлялась, когда он спорил о квиддиче или о том, кто кого победит в шахматах. — Это факт. В библиотеке стало слишком тихо. Даже мадам Пинс, казалось, замерла за стеллажами, и тишина стала плотной, тяжёлой, как вода перед бурей. Гренория подняла голову. Движение было медленным, но в нём чувствовалась та собранность, которая появлялась у неё на занятиях со Снейпом — когда нужно было держать себя в руках. — Нет, — сказала она спокойно. — Ты так уверена? — спросил Рон. В его голосе не было насмешки — только недоумение. — Да. — Откуда? Она на секунду замолчала. В голове проносились обрывки — его голос на лестнице, «я сделаю всё», его пальцы на её подбородке, его взгляд, когда он смотрел на неё, не отводя глаз. Но вслух она сказала другое. — Потому что если бы он хотел навредить, он бы не тратил время на то, чтобы учить. Он мог бы просто ничего не делать. Или делать формально. Гарри нахмурился. Его брови сошлись к переносице, и он смотрел на неё так, будто видел впервые. — Ты его защищаешь. — Я защищаю логику, — ответила она. Голос её был ровным, но в нём слышалась та твёрдость, которая появлялась, когда она говорила о том, в чём была уверена. — Если Волан-де-морт сможет свободно залезать тебе в голову — это опаснее всего остального. По сравнению с этим мои… — она осеклась на секунду, подбирая слово, — любые риски — ничто. Пол посмотрел на неё внимательно. Он видел, как напряглась её челюсть, как побелели пальцы, сжимающие край стола, как она сидит, прямая, как струна, и в её неподвижности чувствуется что-то, чего он раньше не замечал. — Ты думаешь, он правда хочет помочь? — спросил он тихо. Гренория ответила не сразу. Она смотрела на свои руки, на книгу, на чернильные пятна на пальцах, которые не отмывались уже несколько дней. — Думаю, если бы он не хотел — он бы не делал этого так… серьёзно. — Дамблдор ему доверяет, — твёрдо сказала Гермиона. Она говорила тем тоном, будто ставила точку в споре, когда была уверена в своей правоте. — Этого достаточно. — Было бы неплохо, если бы он это как-то показывал, — буркнул Рон. Он откинулся на стуле, и дерево жалобно скрипнуло. Гарри потер шрам. Движение было машинальным, он делал это, сам не замечая, и только когда его пальцы коснулись лба, он опустил руку. — Он сказал, что я даже на милю не понимаю, о чём говорю. Гренория чуть улыбнулась краешком губ. Улыбка была едва заметной, но в ней было что-то — не насмешка, но понимание. — В этом он, скорее всего, прав. — Эй! — Гарри, — мягче сказала она, и в её голосе исчезла та твёрдость, которая была секунду назад. — Ты злишься. И это понятно. Но если он говорит, что это опасно — значит, это опасно. Он не из тех, кто пугает ради удовольствия. Она опустила взгляд в книгу, но строчки не видела. Буквы расплывались перед глазами, и она смотрела на них, не читая, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое, что она не могла назвать. Он правда помогает? Или просто боится, что если Гарри провалится — последствия будут катастрофой? Он защищает его… или защищает всех нас? И ещё мысль, от которой стало неприятно тепло: А меня он учит иначе. Пол смотрел на неё чуть дольше, чем следовало. В его взгляде было что-то — не вопрос, но что-то близкое. Он молчал, но Гренория чувствовала, как он изучает её лицо, её руки, её позу. — Если он ошибётся, — тихо сказал он, — это будет стоить слишком дорого. Гренория медленно кивнула. Движение было плавным, но в нём чувствовалась та же уверенность в её голосе. — Поэтому он и не ошибётся. И сама не была уверена, в ком из них сейчас больше убеждает — их… или себя.