Дикая магия

Хогсмид в день всех влюблённых был почти неузнаваем. Над дверями «Трёх мётел» висели гирлянды из розовых лент, в витринах «Зонко» красовались коробки в форме сердец, из которых вылетали конфетти, а маленькие дети волшебников бегали по заснеженной улице с сахарными стрелами в руках. Воздух пах корицей и горячим шоколадом, и этот запах смешивался с морозной свежестью, которая щипала щёки и заставляла дышать чаще. Снег под ногами поскрипывал ровно, упруго, и следы тянулись за ними двумя цепочками, которые то сходились, то расходились. Пол ждал её у входа в замок. Он стоял, прислонившись к каменному столбу, и снег лёгкими хлопьями оседал на его плечах и на тёмных волосах. Увидев её, он улыбнулся — не широко, не показно, а той спокойной, уверенной улыбкой, которая всегда её успокаивала. — Рад, что ты пришла, — сказал он просто. Никакой пафосной романтики. Никаких показных жестов. Он не протягивал ей руку с театральным поклоном, не дарил огромных букетов, как некоторые семикурсники, которые считали, что щедрость заменяет чувства. Он просто шагнул рядом, и они пошли по дороге в Хогсмид. Дорога была укатана, снег блестел в лучах неяркого зимнего солнца, и деревья по сторонам стояли голые, чёрные, с шапками снега на ветвях. Они разговаривали — о занятиях, о новой статье в «Пророке», о том, как Амбридж доводит всех своими декретами, и как Фред с Джорджем снова что-то взорвали в коридоре. Обычные разговоры, обычный день, и от этой обычности становилось тепло, как от камина. — Ты последнее время какая-то… другая, — осторожно сказал он. В голосе его не было вопроса — скорее констатация. — В хорошем смысле. — Какая? — Будто решила что-то для себя. Она улыбнулась краем губ. Улыбка была тихой, но в ней чувствовалось то самое, что он заметил, — спокойствие, которого раньше не было. — Возможно. С ним было спокойно. Он не давил. Не требовал. Не пытался читать её насквозь, как делали те, кто привык видеть в ней загадку. Он просто был рядом — тёплый, надёжный, настоящий. И от этого становилось… легко. Как будто можно было выдохнуть, не боясь, что выдох услышат. Они шли по главной улице Хогсмида, и вокруг них падал снег — крупными, неторопливыми хлопьями, которые кружились в воздухе, не решаясь опуститься на землю. Витрины светились тёплым жёлтым светом, из «Сладкого королевства» тянуло карамелью и шоколадом, а из паба доносился смех и звон кружек. Пол что-то говорил — про библиотеку, про то, что у них сегодня ещё полдня впереди, — но она слышала не слова, а только собственное сердцебиение. Четырнадцатое февраля. Люди целуются. Это нормально. Это правильно. Это ожидаемо. Они остановились в переулке за «Дырявым котлом», где было тише, где снег лежал нетронутый и только их следы пересекали белую гладь. Пол повернулся к ней, и в его глазах было что-то — не вопрос, не ожидание, а что-то более спокойное. Он не торопил. Не наклонялся первым. Просто стоял рядом, давая ей пространство. Она сама потянулась чуть вперёд. Почти решительно. Почти уверенно. Поцелуй получился мягким. Тёплым. Немного неловким — носы столкнулись, и Пол тихо усмехнулся, и от этого смеха стало легче, ушла последняя неловкость. Потом он осторожно коснулся её щеки пальцами — холодными от снега, но такими бережными, что она почувствовала, как внутри разливается тепло. Его губы были сухими, мягкими, и пахло от него снегом и корицей. И в этот момент — она это почувствовала. Не звук. Не шаги. Просто — присутствие. Как будто воздух стал плотнее, тяжелее. Как будто кто-то вошёл в пространство, которое должно было быть только её. Она ещё не отстранилась от Пола, но внутри уже всё провалилось куда-то вниз. Сердце, которое только что билось ровно, пропустило удар, и она почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу холодной. Он стоял в конце переулка. Северус. Чёрный плащ почти сливался с тенью старого здания, и только лицо было в свете — бледное, неподвижное. Он не смотрел демонстративно. Не замер с осуждением. Не сверлил взглядом, как делал, когда заставал кого-то на месте преступления. Просто остановился на полшага. И этого оказалось достаточно. В юной голове за долю секунды произошло всё сразу. Мысли сталкивались, перебивали друг друга, не успевая дойти до конца. Он видел. Как долго? Он понял? Это выглядело глупо? Это выглядело… по-детски? Ему всё равно? Ему неприятно? Почему он остановился? Почему не отвернулся сразу? Почему не прошёл мимо? Она резко отстранилась. Движение вышло слишком быстрым, почти испуганным, и она почувствовала, как Пол вздрогнул от неожиданности. — Грен? — тихо спросил он. — Всё нормально? Голос его был спокойным, но в нём слышалась настороженность. Она не ответила. Не могла. Слова застряли где-то в горле, и она смотрела туда, где только что стояла тёмная фигура. Северус уже шёл дальше. Спокойно. Ровно. Без единого лишнего движения. Плащ скользил по снегу, оставляя едва заметный след, и его шаги были бесшумными — она слышала их только потому, что всё внутри замерло, пытаясь уловить каждое движение. И это было хуже всего. Если бы он скривился. Если бы бросил ледяное замечание. Если бы посмотрел холодно — тем взглядом, который мог заморозить кровь. Если бы сделал хоть что-то, что можно было бы истолковать как реакцию. Но он просто… закрылся. Лицо его было пустым, как эта стена, как снег, который падал и падал, засыпая следы. Он не обернулся. Не замедлил шаг. Прошёл мимо, будто их здесь не было, будто ничего не случилось, будто она для него — никто. Она почувствовала, как к щекам приливает жар. Не от поцелуя — от осознания. Как будто её застали не за чем-то запретным, а за чем-то слишком личным. И почему вообще важно, что он это видел? Пол стоял рядом, его пальцы всё ещё лежали на её запястье, тёплые, надёжные. Он не спрашивал, что случилось. Не требовал объяснений. Просто смотрел на неё, и в его взгляде было терпение. — Ты побледнела, — тихо сказал он. — Замёрзла? Она покачала головой. Движение вышло коротким, и она чувствовала, как дрожат ресницы. Пол снова коснулся её руки. Тёплый. Настоящий. Рядом. А внутри всё равно — будто сквозняк. Холодный, тянущий, от которого невозможно укрыться. Она посмотрела туда, где за углом исчезла чёрная тень. Снег уже засыпал следы, и казалось, что его здесь никогда и не было. Только воздух всё ещё был плотнее, чем нужно, и где-то в груди осталось то самое — невысказанное, непонятое, то, что она не решалась назвать даже в мыслях. Гренория вошла в Большой зал чуть позже остальных. Она двигалась спокойно, слишком спокойно — словно каждое движение было продумано заранее. Села рядом с Гермионой, положила сумку аккуратно, выровняла столовые приборы, будто ей было важно занять руки. На самом деле руки слегка дрожали. В зале было шумно, пахло жареным мясом и сладким пудингом. За преподавательским столом кто-то смеялся. Гренория не подняла глаз. — Кстати, я забыла спросить, — жизнерадостно начала Гермиона, — как прошло твоё свидание, Гарри?.. Разговор быстро захватил всех. Гарри начал рассказывать про Чжоу, про кафе, про слёзы. Рон фыркал, вставлял комментарии. Джинни качала головой. Гренория сидела тихо. Слишком тихо. В гостиной Гриффиндора после ужина всегда было шумно. Камин горел вовсю, отбрасывая на стены пляшущие оранжевые блики, и в этом свете лица казались мягче, тени — глубже. Кто-то играл в шахматы в дальнем углу, кто-то спорил о квиддиче, Фред и Джордж что-то зачаровывали на столе, посмеиваясь так тихо, что это было подозрительнее обычного громкого хохота. Гарри сидел на диване, обхватив голову руками, и заканчивал рассказ о неудачном свидании. Его голос звучал устало, с той особой горечью, которая появляется, когда надежды не оправдались. — И тут она вскакивает и говорит: «Всего хорошего, Гарри» — и убегает! — закончил он, разводя руками. Гермиона, сидевшая напротив в кресле, принялась терпеливо объяснять, где именно он ошибся. Её голос был ровным, наставническим, и она загибала пальцы, перечисляя пункты: нужно было слушать, а не перебивать, не начинать разговор с темы, которая её расстраивает, и, главное, не выглядеть так, будто ты хочешь поскорее отделаться. Гренория слушала, но слова проходили мимо. Она держала вилку, но не ела. Пирог на её тарелке, до которого она так и не дотронулась, остывал, и маслянистая корочка застывала тонкой плёнкой. Взгляд её был рассеянным, будто она смотрела сквозь стол, сквозь зал, сквозь стены — туда, где снег падал на пустую улицу Хогсмида, и двое стояли слишком близко друг к другу. Она снова видела коридор. Снег за окнами — крупные хлопья, которые кружились в свете фонарей, не решаясь опуститься на землю. Поцелуй. Мягкий, тёплый, немного неловкий. И паузу. Ту короткую паузу, когда Северус остановился. Он стоял в конце переулка — чёрный плащ на фоне белого снега, лицо в полумраке, неподвижное, ничего не выражающее. Он смотрел ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: он видит. Всё. И её, и Пола, и поцелуй. И то, как она, отстранившись, смотрит в ту сторону, где он исчез, когда уже поздно. Он видел. Он точно видел. И не сказал ни слова. — …ты должен был сказать, что ужасно не хочешь идти, но я заставила тебя пообещать, что ты пойдёшь, — объясняла Гермиона, не замечая, что Гренория не слушает. — А ещё назвать тебя уродиной? — возмутился Гарри, откидываясь на спинку дивана. — Гарри, ты хуже Рона… — Эй! — Рон, который до этого с интересом наблюдал за шахматной партией, обернулся и посмотрел на Гермиону с таким видом, будто его обвинили в том, чего он не совершал. Гренория вдруг поймала себя на том, что слишком долго смотрит в одну точку. Пирог на тарелке, свет камина, шум голосов — всё это было где-то далеко, за толщей её собственных мыслей. — Гренория? — тихо позвала Гермиона. Она вздрогнула. Вилка, которую она всё ещё держала в руке, звякнула о край тарелки, и Рон обернулся во второй раз. — Что? — Ты вообще нас слышишь? — Конечно, — ответила она слишком быстро. — Я просто… думаю. Рон прищурился. Его взгляд скользнул по её лицу, по нетронутой тарелке, по тому, как она сидит, прямая, напряжённая, будто держит себя в руках слишком сильно. — Ты сегодня какая-то странная. — Нормальная, — коротко отозвалась она. Но голос получился отстранённым, и она сама это услышала. Джинни, сидевшая рядом, наклонилась ближе. Её рыжие волосы упали на плечо, и в свете камина они казались почти медными. — Ты не заболела? — Нет. Пауза. Гренория чувствовала, как взгляды скрещиваются на ней, и это было почти физически ощутимо — как тяжесть, которую она не могла сбросить. Гермиона внимательно посмотрела на неё. В её глазах было то самое выражение, которое появлялось, когда она что-то вычисляла — и ответ ей не нравился. — Это из-за свидания? Гренория замерла на долю секунды. Сердце пропустило удар, и она почувствовала, как пальцы холодеют. — Нет, — ровно сказала она. — Всё прошло нормально. Слишком ровно. Слишком быстро. Рон перевёл взгляд с неё на Гарри и обратно. Его брови сошлись к переносице, и он явно что-то заподозрил, но не знал, что именно. — Ладно… — протянул он, явно не поверив. — Ну, как тренировка? — спросил он у Джинни, явно пытаясь сменить тему. — Кошмар, — буркнул Рон, и его голос прозвучал с той особой мрачностью, которая появлялась, когда речь заходила об Амбридж и её методах. Разговор снова пошёл своим чередом — Гарри жаловался на квиддич, Рон на домашние задания, Джинни на капитана команды, который не давал ей нормально тренироваться. Но Гренория чувствовала на себе взгляды. Гермиона смотрела слишком внимательно, Рон — с любопытством, даже Джинни бросила несколько быстрых взглядов, прежде чем вернуться к спору о тактике в квиддиче. Гермиона коснулась её локтя. Прикосновение было лёгким, но настойчивым. — Ты уверена, что всё в порядке? Она подняла глаза. — Ты бледная, — прошептала Гермиона. — Я в порядке, — снова сказала она. Но теперь уже сама слышала, что это не так. Голос дрожал, и она ненавидела себя за эту дрожь. — Я потом тебе расскажу, — тихо добавила она, не глядя на Гермиону. Гермиона кивнула. Медленно, без обычной своей торопливости. Теперь уже без шуток. В её взгляде было что-то, что Гренория не могла прочитать, но чувствовала — поддержка. Простое, твёрдое: я здесь. Гренория сидела с прямой спиной, будто держала себя силой. Каждая мышца была напряжена, и она чувствовала, как устают плечи, но не могла расслабиться. В голове всё ещё стоял тот коридор, тот снег, та секунда, когда он смотрел на неё, ничего не выражая. После ужина гостиная опустела. Рон с Джинни ушли в душ, Гарри почти сразу увяз в своей звездной карте, сидя за столом у окна с таким видом, будто карта была написана на неизвестном языке. В камине догорали угли, и их красный свет становился всё слабее, уступая место синему вечернему сумраку, который заползал в комнату через высокие окна. Гренория сидела рядом с Гермионой на диване у камина. Раскрытая книга лежала перед ней уже десять минут, но строки расплывались, превращаясь в серые пятна, не имеющие смысла. Внутри всё было не на месте. Слова, которые она не сказала, мысли, которые не успела додумать, чувства, которые не имели названия, — всё это ворочалось в груди, не находя выхода. — Гермиона… — тихо сказала она. Та подняла взгляд поверх учебника. На её лице было то выражение, которое появлялось, когда она знала, что сейчас услышит что-то важное. — Что случилось? Гренория замялась. Слова казались неправильными ещё до того, как она их произнесёт. Слишком личными. Слишком глупыми. Слишком… настоящими. — Это… глупо. — Тогда говори, — спокойно ответила Гермиона. Она закрыла учебник, отложила его на столик и повернулась к Гренории всем телом. — Обычно глупости самые важные. Гренория сжала пальцы. Ногти впились в ладони, и эта короткая, острая боль помогла собраться. — Меня задело. — Что именно? Она помолчала. В гостиной было тихо — только угли потрескивали в камине да где-то наверху, в спальнях, хлопнула дверь. Потом выдохнула, и воздух вышел из груди с тихим, почти неслышным свистом. — Что он это увидел. Гермиона не сразу поняла. Её брови чуть сдвинулись, и она смотрела на Гренорию, пытаясь сложить картинку. — Кто? Гренория посмотрела прямо, без обиняков. В её взгляде не было вызова — только усталая решимость человека, который устал прятать то, что и так уже видно. — Профессор Снейп. Мгновение тишины. В камине что-то щёлкнуло, и сноп искр взлетел на секунду, осветив лица. Потом взгляд Гермионы стал другим. Настороженным. Она перестала быть просто подругой, которая слушает — она стала аналитиком, который собирает данные, не зная, какой вывод из них последует. — Я поцеловалась с Полом, а он всё видел. Кивок. Медленный, обдуманный. — И… что именно тебя задело? — Его взгляд. — В каком смысле? — Он остановился. И посмотрел. И ушёл. Ничего не сказал. Гермиона медленно закрыла книгу. Движение было плавным, окончательным. — И ты расстроилась? — Я не знаю! — раздражённо шепнула Гренория. — Я просто… не понимаю, почему мне это вообще важно. Вот тут Гермиона выпрямилась. — Потому что ты слишком много значения придаёшь тому, что он думает. Это прозвучало не мягко. Констатация факта. — Он твой преподаватель, — продолжила она тише, но жёстче. — И старше нас почти вдвое. И если тебя задевает его реакция сильнее, чем сам поцелуй — это… проблема. Гренория почувствовала, как внутри неприятно кольнуло. — Ты думаешь, я ненормальная? — Я думаю, ты запуталась, — ответила Гермиона. — И ещё думаю, что Пол — реальный человек. Ровесник. Он рядом. Он с тобой честен. А профессор… — она запнулась, подбирая слова, — он сложный. Закрытый. И не из тех, кто будет строить что-то нормальное. Гренория уставилась в стол. — А если мне не нужно «нормальное»? — Нужно, — твёрдо сказала Гермиона. — Просто ты пока не хочешь это признавать. Повисла пауза. — Ты… — Гермиона вздохнула. — Ты ведь понимаешь, что он не должен… в принципе не должен никак реагировать на это? Даже если бы захотел? Это было больно слышать. Потому что логично. — И если тебя так задел его взгляд… — Гермиона мягче добавила, — подумай, почему. Это ревность? Желание одобрения? Или просто ты боишься, что он увидел больше, чем должен? Гренория молчала. — Я не буду читать тебе лекцию, — сказала Гермиона уже спокойнее. — Но я скажу одно: не разрушай то, что может быть простым и хорошим, из-за того, что… сложное и опасное кажется глубже. И вот тут Гермиона всё-таки добавит то, что ей свойственно: — И, если честно, Пол мне нравится гораздо больше. Гренория криво усмехнулась. — Спасибо. Поддержала. — Я поддерживаю тебя, — спокойно ответила Гермиона. — Но не любую твою идею. В этот момент в гостиную вернулись Рон с Джинни, громко споря, кто дольше занимал душ. Шум вернул всё на место. Гренория закрыла книгу. Но внутри стало ещё тревожнее. Через полчаса в проёме портрета появились Фред и Джордж. — Рона с Джинни нету? — спросил Фред, оглядывая комнату и придвигая к себе стул. Гарри покачал головой. — Вот и хорошо. Мы смотрели, как они тренируются. На матче их разнесут в пух и прах. Без нас они ровным счетом никуда не годятся. — Брось, Джинни не так уж плоха, — великодушно заметил Джордж, усаживаясь рядом. — Честно говоря, я вообще не понимаю, где она научилась так играть, — ведь мы никогда не брали ее с собой на тренировки. — Да она с шести лет лазит в сарай у вас в саду и таскает оттуда ваши метлы по очереди, стоит вам только зазеваться, — сказала Гермиона из-за шаткого штабеля учебников по древним рунам. — Правда? — с невольным уважением сказал Джордж. — Ну, тогда все понятно. Гренория невольно улыбнулась. О Джинни она знала это давно, но каждый раз представляла маленькую рыжую девочку, упрямо тащащую слишком большую для неё метлу. — А Рон? Взял он хоть один мяч? — поинтересовалась Гермиона, глядя на близнецов поверх «Магических иероглифов и логограмм». — Он способен на это лишь в тех случаях, когда думает, что никто на него не смотрит, — сказал Фред, закатывая глаза. — Поэтому нам нужно попросить зрителей, чтобы в субботу они отворачивались и начинали беседовать между собой, как только квоффл полетит в его сторону. — Или заколдовать трибуны, чтобы они стали невидимыми, — рассеянно вставила Гренория. Близнецы оживились. — О, вот это мысль! — обрадовался Джордж. — Гренория, ты нас пугаешь. Обычно ты по части правил. — Я и сейчас по части правил, — спокойно сказала она. — Просто мысленно. Фред подошёл к окну, вгляделся в темнеющий двор. — По мне, квиддич был единственным, ради чего стоило торчать в этой школе. Гермиона бросила на него суровый взгляд. — У вас же скоро аттестация! — Я ведь тебе говорил, аттестация нас мало волнует, — отмахнулся Фред. — А вот Забастовочные завтраки пора выпускать в продажу: мы выяснили, как избавиться от этих фурункулов. Достаточно нескольких капель настойки растопырника — спасибо Ли за идею... — Настойка растопырника ещё и антисептик, — машинально заметила Гренория. — В малых дозах. — Видали? — хмыкнул Джордж. — Вот почему нам нужен свой зельевар. Она фыркнула, но ничего не ответила. Слово «зельевар» неприятно кольнуло — слишком много всего было связано с этим словом за последние недели. Джордж зевнул, глядя на затянутое облаками небо. — Даже не знаю, хочу ли я идти на этот матч. Если Захария Смит нас побьет, как бы мне не пришлось наложить на себя руки. — Лучше уж на него, — твердо сказал Фред. — Вот чем плох квиддич, — рассеянно произнесла Гермиона, уткнувшись в рунический текст. — Он сеет вражду и непонимание между нашими факультетами. Она подняла голову и увидела, что Гарри, Фред и Джордж смотрят на неё с одинаковым выражением — смесь ужаса и неверия. Гренория тихо добавила: — И зависимость. — Вот! — воскликнула Гермиона. — Именно. — Предательство, — трагически сказал Фред. — Катастрофа, — подхватил Джордж. — А что? — с вызовом сказала Гермиона. — В конце концов, это только игра! — Гермиона, — сказал Гарри, покачав головой, — тебе, конечно, виднее, что к чему, когда речь идет о всяких там чувствах, но ты просто не понимаешь, что такое квиддич. — Возможно, — сердито ответила она, возвращаясь к своему переводу, — но мое счастье, по крайней мере, не зависит от умения Рона ловить мяч. — А у некоторых зависит не только от квиддича, — вдруг тихо сказала Джинни, появляясь в дверях вместе с Роном, волосы ещё мокрые. Рон остановился, оглядел всех и прищурился. — Что-то вы тут слишком философские. Он перевёл взгляд на Гренорию. — А ты чего такая тихая? Обычно ты уже споришь с кем-нибудь. Гренория вздрогнула — она и не заметила, что сидит почти неподвижно. — Думаю, — коротко ответила она. — Опасно, — заявил Фред. — Для окружающих, — уточнил Джордж. Все засмеялись, но Гренория смеялась тише остальных. Мысли всё равно возвращались к одному и тому же — к остановившемуся шагу в коридоре, к взгляду, к едва заметной паузе.