Дикая магия

Объявления висели повсюду — на стендах, в коридорах, у входа в Большой зал. Розовые, официальные, с печатью Министерства. ПРИКАЗ МИНИСТЕРСТВА МАГИИ Долорес Джейн Амбридж назначается директором Школы чародейства и волшебства «Хогвартс» вместо Альбуса Дамблдора… Гренория остановилась перед одним из них на секунду дольше остальных. Бумага казалась слишком гладкой. Слишком окончательной. Дамблдор бежал. Это знали все. Как именно — версии расходились, но факт был один: его не поймали. В коридорах стоял гул. Гарри не успевал отвечать на вопросы — его останавливали повсюду. Он рассказывал в сотый раз одно и то же, а люди слушали так, будто слышали впервые. Гренория держалась рядом с Роном и Гермионой, но говорила мало. Она чувствовала на себе взгляды — не такие, как на Гарри, но всё же внимательные. Внучка Дамблдора. Девочка, из-за которой всё началось. Она не оправдывалась. Не объясняла. Только шла. По дороге с травологии Эрни Макмиллан уверенно вещал о скором возвращении директора. Гренория не улыбалась. Она слишком хорошо знала упрямство Министерства — и Амбридж. — Да уж конечно — она, наверное, спала и видела, как сидит за директорским столом, — мстительно сказала Гермиона, когда они поднимались по каменным ступеням к парадной двери замка. — Мечтала, как будет командовать другими учителями, эта тупая, надутая, завистливая старая... — Ты уверена, что хочешь закончить эту фразу, Грейнджер? Из-за двери вышел Малфой. За ним — Крэбб и Гойл. На его мантии поблёскивал серебряный значок. Гренория сразу поняла, что он этим наслаждается. — Боюсь, придётся мне снять по нескольку очков с Гриффиндора и Пуффендуя, — протянул он. — Ты не имеешь права штрафовать старост, Малфой, — резко сказал Эрни. — Старост — нет. Но членов Инспекционной дружины — другое дело. Он демонстративно повернул значок так, чтобы все видели. В груди у Гренории неприятно сжалось. Всё складывалось слишком быстро. Слишком гладко для Амбридж. — Инспекционная дружина? — холодно переспросила Гермиона. — Новое распоряжение директора, — сладко улыбнулся Малфой. — Мы следим за порядком. За дисциплиной. За… подозрительными элементами. Рон выхватил палочку, но Гермиона тут же оттолкнула его руку, шепнув: — Не надо! — Очень умно с твоей стороны, Грейнджер, — усмехнулся Малфой. — Новый директор — новые порядки… Веди себя хорошо, Потти… Моё почтение, король… Его взгляд вновь скользнул по Гренории — медленный, оценивающий, с тем самым мерзким блеском, будто он уже примерял на неё будущие неприятности. Она стояла ровно, не двигаясь, хотя в груди всё неприятно сжалось. Малфой развернулся и зашагал прочь вместе с Крэббом и Гойлом. — Он блефует, — голос Эрни дрогнул. — Не может быть, чтобы им разрешили снимать очки… Это же нелепо… какой тогда смысл назначать старост… Но Гарри, Рон, Гермиона — и Гренория — уже смотрели на песочные часы факультетов. Утром Гриффиндор и Когтевран делили первое место. Теперь же на их глазах в гриффиндорских часах вверх поплыли рубины. В когтевранских — сапфиры. Только слизеринские часы, наполненные изумрудами, оставались нетронутыми. Гренория почувствовала, как холодная волна прокатывается по позвоночнику. Это не блеф. — Заметили? — послышался голос Фреда. Близнецы спустились по лестнице и остановились рядом. — Малфой только что оштрафовал нас всех очков на пятьдесят, — мрачно сказал Гарри. — Ага, и Монтегю на перемене пытался сделать с нами то же самое, — добавил Джордж. Гренория слушала, почти не моргая. Когда Фред невозмутимо сообщил, что они засунули Монтегю в Исчезательный шкаф, она лишь коротко вдохнула. Внутри всё было натянуто, как струна. — Теперь… — протянул Джордж. — Когда Дамблдора больше нет… — подхватил Фред. — Мы считаем, что немножко членовредительства… — Это как раз то, чего заслуживает наш драгоценный новый директор. Гермиона в ужасе зашептала, чтобы они держали себя в руках. Гренория смотрела на близнецов иначе. В их безрассудстве было что-то знакомое. Почти отчаянное. Почти правильное — и в то же время опасное. Опасность теперь была повсюду. — Пожалуй, нам тоже стоит поторопиться, — сказала Гермиона. Они двинулись к Большому залу. Гренория шла чуть позади, ощущая странную смесь злости и тревоги. Всё выходило из-под контроля — и впервые это происходило без участия её деда. Едва они переступили порог зала, как Гарри кто-то похлопал по плечу. Он обернулся и едва не столкнулся с Филчем. Гренория остановилась рядом, мгновенно выпрямившись. Если Амбридж решила закрутить гайки — то начнёт она быстро. И больно. Ещё как на зло пол сегодня будто не выходил из башни. По крайней мере она его не видела... Гарри успел только обменяться с Роном и Гермионой коротким взглядом, прежде чем Филч, ухватив его за рукав, повёл прочь из Большого зала. Никто толком не понял, что произошло — ученики были слишком заняты обсуждением снятых очков и слухами о Дамблдоре. Филч двигался быстро, злорадно сопя, и через несколько секунд Гарри уже исчез за дверями коридора, ведущего к кабинету нового директора. Гренория почувствовала, как неприятно кольнуло под рёбрами. Это было тихо. Слишком тихо. Ни объявления, ни сцены. Просто — увели. — Куда его? — резко спросил Рон. — Догадаться несложно, — мрачно ответила Гермиона. Гренория ничего не сказала. Она знала, что это значит. Допрос. Давление. Попытка сломать. И в её голове мгновенно вспыхнуло другое воспоминание — кабинет, мягкий голос, тонкая улыбка, перо, режущее кожу. Но додумать она не успела. В следующую секунду из-под потолка Большого зала вырвался первый оглушительный взрыв. Фред и Джордж начали. Фейерверк вспорол воздух золотой кометой, которая взорвалась в виде огромного фиолетового дракона. Дракон разинул пасть и изрыгнул поток искр прямо над преподавательским столом. Ученики ахнули, кто-то рассмеялся, кто-то закричал. Второй заряд пролетел вдоль стен и превратился в гигантскую розовую жабу, которая громко квакнула и лопнула сотней оглушительных хлопков. — О, нет… — выдохнула Гермиона, но в её голосе было уже не осуждение, а понимание. По мраморному полу, шипя и подпрыгивая, пронеслись огненные колёса. Над столами зависли сверкающие салюты, образующие надписи. Одна из них медленно сложилась в воздухе: “ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ, ПРОФЕССОР Д.” Амбридж вскочила из-за стола, её лицо стало пунцовым, почти сливовым. Она что-то кричала, размахивая палочкой, но фейерверки словно издевались — уклонялись, множились, делились, взрывались новыми вспышками. Посреди лестницы, оторопев от ужаса, застыли Филч и Амбридж. Гренория, оказавшаяся на пролёте выше вместе с Полом, инстинктивно ухватилась за холодные перила. Огненные колёса неслись по коридору, отражаясь в её зрачках алыми кругами. Одно из самых больших, зловеще жужжа, вдруг рвануло прямо на Амбридж. Та завизжала, шарахнулась в сторону вместе с Филчем, и колесо, пронёсшись мимо, вылетело в окно. В ту же секунду несколько огненных драконов, оставляя за собой пурпурный дым, устремились к лестнице на третий этаж. — Скорее, Филч! — пронзительно крикнула Амбридж. — Остолбеней! Красный луч ударил в ракету — и она разорвалась, прожигая дыру в картине. Ведьма с лужайки с воплем перескочила в соседнюю раму. Гренория ощутила, как по коже пробежала дрожь — не от страха, а от напряжения. Магия вокруг гудела, как перегретый котёл. Она чувствовала импульсы — огонь, воздух, хаотичную вспышку чужой воли. Её собственная магия откликалась, словно под кожей натянули струну. Контроль. Держать. Филч отчаянно махал метлой; та вспыхнула. Дым заволок лестницу. Гренория на секунду прикрыла глаза — и сдержала порыв. Одно лёгкое движение, и она могла бы погасить пламя порывом воздуха. Но нельзя. Не сейчас. Не под её взглядом. Когда Гарри юркнул за гобелен, Гренория заметила это краем глаза, но не двинулась. Она оставалась там, где стояла, с прямой спиной, словно случайный свидетель хаоса. Фейерверки бушевали до самого вечера. Драконы врывались в классы, хлопушки взрывались под потолками. Преподаватели вызывали Амбридж одну за другой, и та носилась по школе, бледная, злая, закопчённая. Гренория видела, как профессор Макгонагалл с сухим сарказмом отправляет ученицу «сообщить директору о сбежавшем элементе волшебного фейерверка». Видела, как Флитвик с улыбкой закрывает дверь перед измученной Амбридж. В гостиной Гриффиндора Фреда и Джорджа встречали как победителей. Шум, смех, заказы на новые наборы. Даже Гермиона, сияя, поздравляла их. Гренория стояла чуть в стороне. Она улыбнулась близнецам — искренне — но внутри всё было иначе. Сегодня Дамблдора больше не было в замке. Амбридж получила кабинет. Гарри увели на допрос. А она — внучка директора — осталась здесь, среди фейерверков и восторгов. Когда Гермиона предложила отдохнуть и призналась, что чувствует себя «немножко непокорной», Рон уставился на неё так, будто та сошла с ума. Смех снова прокатился по комнате. Гренория села за стол, открыла сумку, но не увидела строк на пергаменте. В голове всё ещё гудело — не от шутих, а от ощущения, что что-то треснуло окончательно. Часом позже, когда гостиная начала пустеть, за окнами пронеслась хвостатая ракета, выписывая в темноте «ТРАХ-ТАРАРАХ". На следующий день замок жил в напряжённом шёпоте. Объявления висели повсюду, взгляды были настороженными, а имя директора произносилось тише обычного. Галерея второго этажа была пуста в этот час. Высокие окна выходили на запад, и сквозь них пробивался бледный вечерний свет — тот особенный, предзакатный, который делает всё вокруг серебристым и чуть призрачным. Пыль медленно кружилась в воздухе, подсвеченная косыми лучами, и в этой тишине каждый шаг отдавался глухим эхом, уходящим под каменные своды. Пол ждал у высокого окна, руки в карманах мантии. Его силуэт на фоне светлого стекла казался тёмным, чётким, и когда она подошла, он чуть задержал взгляд — слишком серьёзный для обычного «как дела». — Всё в порядке? — спросил он. — Конечно. Он не поверил, но спорить не стал. Между ними повисло недосказанное — о Снейпе, о рисках, о вчерашнем допросе Поттера. Слова не были нужны, они и так всё чувствовали — напряжение, которое тянулось между ними тонкой, невидимой нитью. Шаги позади прозвучали резко и точно. Каблуки ударили по камню с той особенной, отточенной твёрдостью, которая не оставляла сомнений, кто идёт. — Паркер. Пол обернулся. Движение было быстрым, и его лицо на секунду стало напряжённым. — Профессор. — Вы свободны. Ни крика, ни угрозы. Просто приказ — тихий, спокойный, но такой, что не подчиниться было невозможно. Пол не двинулся. Он стоял, чуть подавшись вперёд, и в его позе чувствовался вызов — не открытый, но от этого ещё более острый. — Я стою в коридоре, профессор. — И всё же вы свободны. Секунда напряжения. Гренория почувствовала, как у Пола внутри вспыхивает — не страх, а злость. Глухая, тяжёлая, которая копилась со вчерашнего дня, с того разговора в подземельях, с каждым разом, когда Снейп вставал между ними. На него. На то, что он вмешивается. На то, что проводит с ней столько времени. — Это касается её? — вырвалось у него. Снейп медленно повернул голову. Движение было плавным, почти ленивым, но в нём чувствовалась та же опасность, что и в тишине перед бурей. — Это не ваше дело, мистер Паркер. И добавил тише, опаснее, и в этом одном слове было больше веса, чем в любом крике: — Брысь. Пол сжал челюсть. Его лицо побледнело, и он смотрел на Снейпа в упор, не отводя глаз. Потом перевёл взгляд на Гренорию — короткий, тяжёлый, в котором было всё: и боль, и злость, и нежелание уходить. Он ушёл резко, не попрощавшись. Шаги его зазвучали вниз по коридору, удаляясь, затихая, и через несколько секунд в галерее остались только они двое. — Со мной, Спеллман. Они вошли в пустую аудиторию. Дверь закрылась с тихим щелчком, и звук отрезал их от остального мира. В комнате было темно — окна выходили на север, и только тусклый свет из коридора пробивался сквозь мутное стекло в двери. Парты стояли ровными рядами, покрытые тонким слоем пыли, и воздух здесь был холодным, затхлым, как в помещении, которое давно не проветривали. Ни предисловий. Снейп уже держал в руке узкий стеклянный флакон с прозрачной жидкостью. Свет из коридора упал на стекло, и оно блеснуло холодным, стерильным блеском. — Выпейте. Она не задала вопроса. Только взяла флакон. Пальцы её были холодными, и она чувствовала, как стекло касается кожи — гладкое, прохладное. Запах — едва уловимый, холодный, с металлической нотой. Узнаваемый. Она вдыхала его на занятиях по зельям, когда он объяснял разницу между сыворотками правды и антидотами. Она посмотрела на него. Он смотрел в ответ — без тени объяснений. В его глазах не было ни торопливости, ни тревоги — только та спокойная, ледяная уверенность. Понимание пришло мгновенно. Не Веритасерум. Но рядом. Антисывороточный настой. Защита от принудительных зелий. И что-то стабилизирующее импульсы — она чувствовала это по тому, как жидкость пахла, по той едва заметной горчинке, которую она научилась распознавать. Значит, её вызовут. Значит, он уверен. Она выпила. Жидкость обожгла горло — резко, неожиданно, — затем разлилась холодом. Она почувствовала, как внутри, там, где обычно пульсировала тревога, наступает тишина. Он ничего не пояснил. — Спина прямая, — произнёс только. — И никаких демонстраций. Пауза. Свет из коридора упал на его лицо, высветив резкие тени под скулами. — Вы и так достаточно заметны. Это было всё. Она уже повернулась к двери, когда он добавил: — Спеллман. Она остановилась. Рука замерла на холодной бронзовой ручке. — Перестаньте вести себя как ходячая бомба. Слово ударило. Бомба. Она вспомнила тот голос, тот зал, то прозвище, которое ей дали в Колдотвореце, когда её магия впервые вышла из-под контроля. И на долю секунды внутри всё сжалось — то самое, липкое, тяжёлое, что она пыталась забыть. Но он не повышал голос. Не злился. В его тоне не было ни презрения, ни осуждения — только усталая констатация. Как предупреждение, которое он делал не в первый раз, и боялся, что оно не достигнет цели. — Я не всегда смогу оказаться рядом, — тихо добавил он. И именно это было самым страшным. Не угроза Амбридж. Не допрос. А то, что он говорил это спокойно, будто уже принял, что однажды может не успеть. Она не обернулась. Только кивнула — коротко, почти незаметно — и вышла в коридор. В коридоре её уже поджидал Малфой. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и на его лице было то выражение, которое появлялось, когда он знал что-то, чего не знали другие. Почти довольный. — Спеллман. Тебя вызывают к директору. Он скользнул по ней взглядом — оценивающим, холодным, как у человека, ожидающего, когда добыча покажет слабость. — Долго искали. Она прошла мимо, не отвечая. Шаги её звучали ровно, твёрдо, и только пальцы, сжатые в кулак внутри кармана мантии, дрожали — мелко, противно, как после долгого напряжения. Внутри, под слоем холодного спокойствия, всё ещё билось сердце, и она чувствовала, как настой — защита Снейпа — держит её, не даёт рассыпаться. Кабинет директора встретил её запахом роз и пергамента. Тяжёлые портьеры на окнах были задёрнуты, и свет от хрустальной люстры падал на полированный стол мягкими, рассеянными бликами. На стенах висели портреты бывших директоров — некоторые притворялись спящими, другие откровенно подглядывали, блестя масляными глазами из золочёных рам. В углу тикали диковинные часы, и их мерный, навязчивый звук заполнял комнату, мешаясь с приторным ароматом, казалось, исходил от самой Амбридж. Долорес Амбридж сидела за столом — аккуратная, розовая, слишком довольная. Её пухлые руки лежали на столешнице, и розовый ноготь постукивал по дереву — раз, два, три. На губах играла сладкая, приторная улыбка. — Ах, мисс Спеллман, — протянула она сладко. — Проходите. Присаживайтесь. Гренория села. Стул был жёстким, с высокой спинкой, и она чувствовала, как дерево давит в спину. Спина прямая. Дыхание ровное. Зелье уже работало — мысли были чёткими, без дрожи, как вода в замёрзшем озере. — Чего бы вы хотели? Чаю? Тыквенного сока? — Ничего, благодарю. Амбридж улыбнулась шире. В её улыбке было что-то кошачье — хищное, выжидающее. — Вы выглядите бледной. Уверены? Пауза. Тиканье часов заполнило тишину. — Чай будет уместен. Фарфор звякнул о блюдце — тонкий, звонкий звук, прозвучавший неестественно громко. Амбридж налила из чайника в изящную чашку. Жидкость была прозрачной, янтарной, и пар поднимался над ней тонкой, едва заметной струйкой. Гренория наблюдала. Пар не имел запаха. Цвет — обычный, ничем не примечательный. Поверхность — гладкая, без плёнки, без осадка. Она сделала маленький глоток. Фарфор был тёплым, и она чувствовала, как жидкость касается губ — нейтральная, безвкусная. Вкус — нейтральный. Никакой горечи. Никакой сладости. Только тепло, которое разлилось по языку и тут же исчезло. Веритасерум не имеет вкуса. Она отметила про себя: концентрация невысокая. Либо разбавлен, либо рассчитывают на эффект неожиданности. Антидот уже был в крови — она чувствовала его холодное, уверенное присутствие, как стену, которая держит напор. Амбридж сцепила пальцы. Её руки были маленькими, пухлыми, с короткими розовыми ногтями. — Скажите, мисс Спеллман… где сейчас находится ваш дедушка? Прямо. Без предисловий. — Не знаю. Это было правдой. Она не знала. И голос её был ровным, спокойным — ни запинки, ни дрожи. — О, дорогая, не скромничайте. Вы же его родственница. — Я не получаю от него отчётов о передвижениях. Голос спокойный. Ни запинки. Она смотрела на Амбридж прямо, не отводя глаз, и чувствовала, как зелье в крови держит её, не даёт ни ускорить пульс, ни покраснеть. Амбридж прищурилась. Её маленькие глазки сузились, и в них мелькнуло что-то — не раздражение, но что-то близкое. — Вы не общались с ним после… инцидента? — Нет. Допустимая правда. Она не общалась. Не успела. Не было времени. — И вы не знаете, где он скрывается? — Нет. Амбридж слегка наклонилась вперёд. Её тень упала на стол, и розовый бант в волосах качнулся. — Где вы проводите лето? — В России. Это тоже правда. И она произнесла это так же спокойно, как всё остальное. — И с кем вы там живёте? — С родственниками по материнской линии. Пауза. Часы тикали, и в их мерном звуке было что-то гипнотическое. — А потом? — Иногда у семьи Уизли. Чай остался почти нетронутым. Гренория держала чашку пальцами, чувствуя, как фарфор остывает, как тепло уходит. Она не отводила взгляда. Амбридж сменила тактику. Её голос стал мягче, почти доверительным. — Говорят, вы довольно… необычная ученица. Молчание. — У вас есть секреты, мисс Спеллман? — У каждого человека есть личное пространство. — Я спрашиваю не о личном пространстве, а о вещах, которые могут быть опасны для школы. — Я не представляю угрозы школе. Это тоже было правдой — намеренно. Она не хотела никому навредить. Никогда. — Вам часто назначают дополнительные занятия. — Да. — С профессором Снейпом? — Да. — Что вы там делаете? — Зелья. Коротко. Чётко. — Только зелья? Она встретила её взгляд. Внутри, там, где зелье держало холодную ясность, ничто не дрогнуло. — Да. Допустимая правда. Амбридж чуть улыбнулась. В её улыбке было что-то — не удовлетворение, но что-то близкое. — Забавно. Профессор Снейп утверждает, что работает с вами исключительно в рамках учебной программы. — Я изучаю материал глубже, чем требуется для моего курса. Это звучало гордо, но корректно. И это была правда. — Значит, вы очень способная. — Я стараюсь. Амбридж откинулась на спинку стула. Кресло скрипнуло, и тень от люстры упала на её лицо, сделав его на секунду старше, жёстче. — И всё же… — голос стал мягче, почти шёлковым, — вы ведь понимаете, что скрывать информацию от Министерства — неблагоразумно? — Я не скрываю того, чего не знаю. Чётко. Без паузы. — Вы уверены? — Да. Пауза затянулась. Тиканье часов заполнило комнату, и Гренория чувствовала, как каждый удар отдаётся в висках. Амбридж внимательно смотрела. Ждала сбоя. Дрожи. Лжи. Ничего. Зелье правды не выдавало её — антидот работал перекрывая любую попытку Амбридж ее поймать. Она говорила ровно столько, сколько требовалось. Ни больше. Ни меньше. — Знаете, мисс Спеллман, — произнесла Амбридж наконец, и её голос стал тише, почти задушевным, — иногда ради безопасности общества приходится применять… особые методы. Гренория поставила чашку на блюдце. Фарфор звякнул — тихо, но в тишине кабинета этот звук прозвучал отчётливо. — Разумеется. — Вы не возражаете против подобных мер? Пауза. Очень лёгкая. Гренория почувствовала, как зелье в крови слегка пульсирует — не тревога, а готовность. — Я полагаю, что к несовершеннолетним ученикам следует относиться с особой осторожностью, — произнесла она мягко. — Их доверие — вещь хрупкая. Не обвинение. Не намёк. Просто мысль, облечённая в спокойные, вежливые слова. Улыбка Амбридж стала тоньше. Губы её сжались, и на секунду в глазах мелькнуло что-то холодное. — Вы хотите сказать, что я поступаю неосторожно? — Я лишь говорю, что доверие нельзя варить так же, как зелье. Его невозможно заставить работать принудительно. Тишина. В комнате пахло розами. Этот запах был везде — в портьерах, в ковре, в воздухе, и он становился всё более удушающим, всё более липким. Портреты на стенах замерли, не дыша. Амбридж медленно сложила руки. Её пальцы сплелись, и она смотрела на Гренорию долгим, изучающим взглядом. — Вы свободны, мисс Спеллман. Гренория встала. Стул скрипнул и звук показался оглушительным. Поклонилась едва заметно — вежливо, без подобострастия. И вышла, чувствуя, как зелье в крови всё ещё держит её разум кристально ясным. Из кабинета она вышла медленно, не спеша. Дверь за ней закрылась с глухим стуком, и звук этот прокатился по пустому коридору, затихая, как камень, брошенный в глубокий колодец. Не бежала. Не выглядела сломленной. Её шаги были ровными, спокойными, и только пальцы, сжатые в кулак внутри кармана мантии, дрожали — мелко, противно. Но внутри всё было как натянутая струна. Где-то там, под слоем холодной ясности, пульсировало напряжение, готовое сорваться, но зелье держало. Она шла по коридору, чувствуя, как стены смыкаются вокруг неё, как свечи мигают, отбрасывая длинные тени, и как в груди, там, где она прятала всё, что не хотела показывать, что-то медленно отпускало. Не всё. Но достаточно, чтобы сделать следующий шаг. Большой зал гудел, как потревоженный улей. Золотые тарелки звенели, над столами вился пар от горячих супниц, и в этом привычном шуме Гренория чувствовала странное облегчение — будто обыденность возвращала её из кабинета Амбридж обратно в реальность. Свечи над головами плыли в воздухе, отбрасывая мягкий, колеблющийся свет на лица учеников, и в этом свете тени под глазами казались глубже, а лица — старше. Она села рядом с Роном и Гермионой. Скамья была тёплой от чужих тел, и она чувствовала, как дерево давит в спину. Гарри уже был там — с тем самым взглядом человека, которого прижали к стене. Его челюсть была сжата, плечи напряжены, и он смотрел в тарелку, но не видел еды. — Она тебя вызывала? — сразу спросил он. — Да. — И что? — Рон наклонился вперёд, его локти упёрлись в стол, и он говорил так тихо, что Гренория едва слышала его сквозь общий гул. Гренория спокойно взяла кубок, покрутила его в пальцах. Фарфор был гладким, тёплым, и она чувствовала, как пальцы скользят по краю. — Ничего нового. Вопросы про дедушку. Про лето. Про занятия. — Она что-то давала тебе? — тихо спросила Гермиона. Её глаза были широко открыты, и в них читалось то, что она не произносила вслух. Пауза. Где-то на другом конце стола кто-то громко засмеялся, и звук показался неуместным, почти кощунственным. — Да. Гермиона побледнела. Её лицо стало белым, как скатерть, и она сжала край стола так, что костяшки побелели. — И ты…? — Не пейте ничего, что она предлагает, — ровно сказала Гренория. — Ни чай. Ни воду. Ни сок. Просто не пейте. — Как ты поняла? — Гарри смотрел на неё пристально, его глаза сузились. — Она вчера пыталась… — он осёкся, и в его голосе слышалось что-то, чего она не слышала раньше — горечь пополам со стыдом. — Я знаю, — тихо сказала она. — Поэтому и говорю — не пейте. — Но ты пила, — Рон нахмурился, и его брови сошлись к переносице. — И ничего? Гренория подняла на них глаза. Спокойные. Слишком спокойные. Она чувствовала, как зелье в крови всё ещё держит её мысли в узде, как холодная ясность не отпускает. — Я умею отличать структуру магии в растворе. Это несложно, если знать на что смотреть. Полуправда. Достаточная. Без имён. Гермиона всё поняла — не детали, а уровень. Её глаза расширились, и она медленно выдохнула. — Насколько сильное? — шёпотом. — Не максимальное. Рабочее. Для школьников хватило бы. Гарри выдохнул сквозь зубы. Его допрашивали грубо — криками, угрозами, давлением. Её — аккуратно, с улыбкой и чаем. И это злило его больше, чем если бы её тоже били. Пол сидел напряжённый за столом Когтеврана. Его спина была прямой, почти неестественно прямой, и он смотрел в свою тарелку, но не ел. Пальцы его лежали на столе неподвижно, и только большой палец чуть заметно поглаживал край скатерти — нервное, бессознательное движение. Он второй день злится — не на неё, а на Снейпа. На его слова. На его власть. На то, что он может стоять между ними, не прилагая усилий. Но не умеет это разделить. Не умеет злиться на одного, не перенося часть злости на другого. Она встала из-за стола Гриффиндора, обошла длинный ряд, чувствуя на себе взгляды. Ступени были каменными, холодными, и её шаги звучали глухо в общем шуме. Она наклонилась рядом с его ухом, и он вздрогнул — едва заметно, но она почувствовала. — Меня допрашивали. — Я так понимаю Амбридж, — коротко. Его голос был сухим, ровным, но в этой ровности слышалось напряжение. — Было зелье правды. Его пальцы сжимаются на кружке. Фарфор скрипнул под пальцами, и она увидела, как побелели его костяшки. — Ты пила? — Да. Пауза. Он не повышает голос. Он вообще не двигается, только смотрит на неё, и в этом взгляде — всё. — После всего этого ты всё равно идёшь туда одна. — Я не одна. Я знаю, что делаю. И предупреждаю тебя. — Это ты так думаешь. Тишина. Вокруг них шумел Большой зал, но Гренория слышала только его дыхание — ровное, сдержанное, как у человека, который боится, что если выдохнет громче, то сорвётся. Он смотрит на неё дольше, чем нужно. В его глазах — усталость. И что-то ещё, что она не может назвать. — Вчера он назвал тебя бомбой. — Я слышала. — И ты всё равно к нему ходишь. — Потому что мне нужно. — Тебе всё нужно, — тихо говорит он. — И всегда больше, чем остальным. Она наклоняется ближе, почти шёпотом, чувствуя, как её губы почти касаются его уха: — Я справилась. — Я вижу, — отвечает он. И в его голосе нет облегчения. Только та же усталость и что-то, что похоже на принятие — того, что он не может её защитить так, как хочет.