Дикая магия

Вечером в гостиной Гриффиндора было непривычно тихо для середины недели. Огонь в камине горел ровно, но его свет казался тусклее обычного — будто даже пламя устало тянуло свои языки, не в силах разогнать плотный полумрак, который сползался по углам. На стенах портреты притворялись спящими, но иногда чьи-то глаза приоткрывались, скользили по комнате и снова закрывались. Даже фейерверочные разговоры утихли — усталость после всего, что случилось с Дамблдором и Амбридж, давила на всех, как тяжёлое одеяло, от которого не укрыться. Гарри сидел на подлокотнике кресла, словно не мог найти себе места. Он переминался, менял позу, и его тень на стене двигалась нервно, беспокойно. Рон развалился на диване, но его руки были сцеплены на животе, а глаза открыты. Гермиона держала книгу, но не читала — её взгляд застыл на одной странице уже минут десять. Гренория устроилась у камина, вытянув ноги к огню — пламя подсвечивало её профиль, очерчивая скулы, нос, губы мягким золотистым светом, и тени от ресниц падали на щёки длинными, трепещущими полосками. Гарри заговорил резко, без предисловий, и его голос в тишине гостиной прозвучал как удар: — Я залез в его воспоминания. Он не смотрел ни на кого, будто это было признание не им, а самому себе. Его пальцы сжимали подлокотник, и дерево жалобно скрипело. Кабинет. Секунда — и он уже не наблюдатель, а внутри чужого прошлого. Школьный двор, яркое солнце, которое слепило глаза и отбрасывало короткие, чёткие тени. Экзамены СОВ. Толпа подростков — смех, крики, запах пота и травы. Юный Снейп — худой, неловкий, с прилипшими к вискам чёрными волосами, с бледной кожей, которая никогда не видела солнца. И Джеймс. И Сириус. Смех стал громче, когда Гарри пересказывал, как его отца показывали с той стороны, о которой никто не говорил. Как Джеймс, красивый, уверенный, с вечной улыбкой, подвесил Снейпа вверх ногами, и его старая мантия упала, открывая тощие ноги в заштопанных носках. Насмешки. Толпа, жадно впитывающая чужое унижение, — десятки глаз, блестящих от восторга, десятки ртов, расплывающихся в улыбках. — Лили пыталась его остановить, — сказал Гарри глухо. Его голос стал тихим, почти беззвучным. — Пыталась. А он… он её оскорбил. Он провёл рукой по волосам, почти с яростью, и пряди упали на лоб, делая его лицо ещё более бледным. — И отец… он был отвратителен. Рон пробормотал что-то неопределённое, не зная, на чью сторону встать. Его голос прозвучал сдавленно, и он поёжился, будто в комнате стало холодно. Гермиона молчала — слишком серьёзная для поспешных выводов, её губы были сжаты, и она смотрела на огонь, но не видела его. Гренория не сказала ни слова. Она смотрела в огонь, но видела не языки пламени. Она видела юного Снейпа — униженного, растерянного, загнанного в угол, с глазами, в которых горело что-то, что не могли погасить годы. Видела Лили, которая стоит между ними, рыжая, светлая, с палочкой в руке, и в её взгляде — боль. Видела мальчика, который не умеет защищаться иначе, чем гордостью, и который после этого дня, наверное, закрылся навсегда. И вдруг многие вещи стали… яснее. Его холод — не врождённый, а выкованный в школьном дворе под чужим смехом. Его колкости — не злоба, а броня. Его взгляд на Поттера — всегда слишком личный, слишком острый, — если твоя юность — это смех над тобой. Если девочка, за которую ты готов драться, выбирает другого. Если этот «другой» — тот, кто унижал тебя при всех. Как потом смотреть на его сына? Как не видеть в нём отражение тех лет, когда ты был никем? Гарри закончил и замолчал. В комнате было слышно только потрескивание дров да чьё-то дыхание. Огонь присел, и на секунду стало темнее, а тени на стенах качнулись, будто вздохнули. — Он меня ненавидит, — сказал он наконец. Голос его был пустым, без эмоций, как у человека, который только что потерял что-то важное. Гренория подняла голову. Свет камина упал на её лицо, высветив бледность и тени под глазами. — Возможно, — тихо ответила она. — Но, думаю, он ненавидит не тебя. Гарри резко посмотрел на неё. В его взгляде мелькнуло что-то — не злость, но что-то близкое. — Ты его защищаешь? — Нет, — спокойно сказала она. — Я просто думаю… что если это было так, как ты рассказываешь, ему было очень плохо. — И что? — вспыхнул Гарри. — Это даёт ему право издеваться? — Нет, — повторила она, и в её голосе не было мягкости, только усталая, сухая правда. — Но это объясняет, почему он не может отделить тебя от прошлого. Она не сказала больше. Не могла. Она не стала говорить о том, как сама видела в нём не только язвительность, но и что-то другое — напряжённое, сдерживаемое, как струну, которую натянули до предела и боятся отпустить. Не про то, как он реагирует, когда магия выходит из-под её контроля, — не злость, а страх, который он прячет за ледяным тоном. Не про его злость, в которой слишком много того, что она узнала в себе. Гарри отвернулся к камину. Его профиль на фоне огня стал резким, почти жестоким. — Он всё равно мерзавец. Гренория не спорила. Но внутри неё что-то изменилось. Там, где раньше была только холодная, настороженная дистанция, теперь появилась трещина — и в неё просочилось понимание, от которого стало трудно дышать. В четверг на занятии она поймала себя на том, что смотрит на него иначе. Подземелья были холодными, как всегда, и свет свечей падал на его лицо привычными, резкими тенями. Но теперь она видела не только профессора Снейпа — строгого, непроницаемого, с голосом, который мог заморозить кровь. Она видела того мальчика из воспоминаний — худого, неловкого, с прилипшими к вискам волосами, который стоял в центре круга и не знал, куда спрятаться. Не вызывающе. Не упрямо. И не с той напряжённой бравадой, с которой раньше заставляла себя смотреть ему в глаза. Она рассматривала. Почти изучала. Не оболочку — не резкую манеру речи, не язвительные формулировки, не чёрную мантию, развевающуюся при каждом шаге. Она пыталась увидеть, что под этим. Когда он задавал вопрос — она замечала, как едва заметно напрягается его челюсть. Когда делал паузу — как будто тщательно подбирал не только формулировку, но и дистанцию. Когда повышал планку — это уже не казалось издёвкой. Это казалось способом не подпускать слишком близко, способом, который он выучил давно, когда единственной защитой была холодная насмешка. Он стал строже. И, возможно, это было реакцией на её взгляд. Он ускорял темп, задавал сложнее, не давал ни секунды передышки. Но она больше не воспринимала это как личную атаку. Это выглядело как человек, который привык, что мир — это арена, и если не держать оборону, тебя раздавят. В пятницу на зельях она снова ловила себя на том, что смотрит дольше обычного. Не с нежностью — до этого было далеко. Но с пониманием, которое пугало её саму. Она вдруг ясно увидела: его молодость не была мягкой. И ненависть к Джеймсу Поттеру — это не просто школьная вражда. Это годы унижения, которые застряли в нём, как заноза, которую не вытащить. Она не собиралась оправдывать его резкость. Не собиралась делать вид, что его колкости — это просто защита, а не боль. Но теперь она понимала источник. И это меняло её. Тем же утром на пробежке с Полом всё было иначе. Дорожка вокруг Чёрного озера была влажной после ночного дождя, и лужи блестели под серым небом, отражая обрывки туч. Воздух был холодным и чистым, пахло мокрой землёй и хвоей. Он был рядом — шаг в шаг, дыхание ровное, движения чёткие. Но между ними будто появилась тонкая стеклянная перегородка — прозрачная, но твёрдая, и каждый шаг отдавался по ту сторону глухим, приглушённым звуком. Она поцеловала его в щёку, как обычно, легко и привычно. Он улыбнулся — но отстранился быстрее, чем раньше, и в его глазах мелькнуло что-то, что она не могла прочитать. — Что случилось? — спросила она тихо. — Всё нормально, — ответил он слишком быстро, и его голос был ровным, но в этой ровности слышалось напряжение. — Просто… стресс. Снейп опять придирается. И на уроках, и вообще. Бесит. В его голосе звучала не столько жалоба, сколько накопившееся раздражение — глухое, тяжёлое, которое искало выход. Она увидела это. И поняла, что если сейчас начнёт защищать Снейпа — пусть даже нейтрально, — Пол взорвётся. Поэтому она не стала. Только кивнула и сделала шаг вперёд, и они побежали дальше, молча, и только их дыхание смешивалось с шумом ветра, который тянул с озера. — Но почему ты больше не ходишь на уроки окклюменции? — нахмурившись, спросила Гермиона. Гренория, сидевшая в кресле у камина с раскрытой книгой по древним рунам, едва заметно подняла голову. Она не вмешалась, но взгляд её задержался на Гарри чуть дольше обычного. — Я же тебе говорил, — пробормотал Гарри. — Снейп считает, что теперь, когда основы изучены, я могу продвигаться дальше самостоятельно. Гренория чуть сильнее сжала край страницы. Формулировка показалась ей слишком сухой, слишком удобной. — Значит, тебе уже не снятся странные сны? — скептически поинтересовалась Гермиона. — Практически нет, — сказал Гарри, пряча глаза. Гренория опустила взгляд обратно в книгу, но не читала. Она знала это движение — когда человек отвечает быстрее, чем успевает подумать. — А по-моему Снейп не имеет права прекращать уроки, пока ты не научишься контролировать свои сны целиком и полностью! — негодующе воскликнула Гермиона. — Я считаю, что ты должен пойти к нему и спросить... Гренория тихо произнесла, не поднимая головы: — Если он решил прекратить, значит, была причина. В комнате на мгновение стало тише. — Нет, — решительно сказал Гарри, словно воспользовавшись её короткой репликой как щитом. — Давай поговорим о чем-нибудь другом, ладно? Это был первый день пасхальных каникул, и Гермиона, по своему обыкновению, провела большую его часть, составляя расписание подготовки к экзаменам. На этот раз — не только для Гарри и Рона, но и для Гренории. Та не возражала. Она даже благодарно кивнула, когда пергамент с аккуратно расчерченными колонками лег перед ней. Рон с ужасом обнаружил, что до экзаменов осталось всего полтора месяца. — Как ты мог об этом забыть? — требовательно спросила Гермиона, касаясь палочкой его расписания. Квадратики вспыхивали разными цветами. — Не знаю, — ответил Рон. — Так много всего происходило... — Ладно, держи. Готовься по нему, и всё будет в порядке. Рон мрачно уставился на лист, но потом его лицо просветлело. — Ты отвела мне по одному свободному вечеру на каждой неделе! — Это для тренировок по квиддичу, — сухо сказала Гермиона. Улыбка Рона тут же исчезла. — Какой в этом смысл? В этом году у нас столько же шансов выиграть Кубок, сколько у моего отца — стать министром магии. Гренория тихо усмехнулась, но без обычной лёгкости. Она видела, как Гарри смотрит в стену — не просто рассеянно, а так, будто там скрывается что-то, чего остальные не видят. Живоглот царапал его руку, требуя внимания, но Гарри будто не чувствовал этого. — Что с тобой, Гарри? — мягче, чем прежде, спросила Гермиона. — Со мной? Ничего. Он схватил «Теорию защитной магии» и уткнулся в указатель. Гренория наблюдала за ним поверх страницы. Она знала, как выглядит человек, который пытается спрятаться — не от других, а от самого себя. — А я сегодня видела Чжоу, — осторожно сказала Гермиона. — Она была расстроена. Вы снова поссорились? — Поссо... ах да, конечно. Гренория перевернула страницу, хотя не прочла ни строчки. Её мысли были совсем о другом. О том, что Гарри видел в воспоминаниях Снейпа. О том, как легко рушатся образы. — Из-за чего? — Из-за этой её подружки-ябеды, Мариэтты. — Тогда я тебя не виню! — сердито заявил Рон. — Если бы не она... Он принялся ругать Мариэтту, и Гарри охотно поддакивал, но Гренория видела: он говорит автоматически. Она слишком хорошо понимала это состояние. Когда разговор стих, и Рон снова углубился в расписание, Гарри замолчал. На его лице застыло выражение, которого она раньше не замечала — не злость, не обида, а что-то более сложное. Сомнение. Гренория невольно вспомнила, как сама когда-то поняла, что взрослые не всегда такие, какими мы их представляем. Это знание не убивает любовь — но делает её тяжелее. Гарри всё жизнь верил, что его отец был безупречным. И вдруг — перевёрнутый вверх ногами мальчик, насмешки, смех. В комнате было тепло, потрескивали поленья, за окнами медленно темнело. Но внутри у Гарри, казалось, наступил резкий холод. Да, однажды он случайно услышал от профессора Макгонагалл, что его отец с Сириусом были в школьные годы порядочными смутьянами, но она говорила о них почти с добродушной снисходительностью — как о предшественниках близнецов Уизли. Гарри не мог представить, чтобы Фред с Джорджем подвесили кого-нибудь вверх тормашками просто ради скуки… разве что если бы по-настоящему ненавидели… и то — это был бы Малфой или кто-то, кто, по их мнению, «заслужил». Он пытался убедить себя, что Снейп тогда заслужил то, что с ним сделали. Но слова Лили — «Что он вам сделал?» — звучали слишком ясно. И ответ Джеймса — легкомысленный, почти ленивый: «Пожалуй, всё дело в самом факте его существования…» — не давал покоя. Неужели всё это действительно началось просто потому, что кому-то стало скучно? Гарри вспоминал разговор с Люпином на площади Гриммо. Люпин говорил, что Дамблдор назначил его старостой в надежде, что он удержит Джеймса и Сириуса от глупостей. Но в воспоминании Люпин сидел в стороне и смотрел. Ничего не делал. Лили вмешалась. Его мать вела себя достойно — Гарри цеплялся за это, как за единственную твёрдую точку. Но выражение её лица, когда она смотрела на Джеймса… это было не восхищение. Это было раздражение. Почти отвращение. И мысль о том, что позже они поженились, казалась ему нелепой, невозможной. В какой-то момент ему даже пришло в голову — а вдруг Джеймс заставил её? Эта мысль тут же показалась ему отвратительной, но она всё равно возникла. Почти пять лет образ отца был для него источником силы. Если кто-то говорил, что он похож на Джеймса, Гарри чувствовал гордость. Теперь же при одной мысли о нём внутри всё неприятно сжималось. Гренория это замечала. Она не задавала прямых вопросов. И не защищала Снейпа — ни словом. После рассказа Гарри она взяла дистанцию, но не холодную, а осторожную. В её взгляде появилось то же самое выражение, которое появлялось, когда она разбирала сложное заклинание: она словно пыталась увидеть конструкцию целиком, не только оскорблённого подростка, но и всю цепочку причин. Она чаще сидела с Гермионой — в библиотеке, у камина, в своей комнате. Они разбирали руны, повторяли трансфигурацию, составляли списки для СОВ. Это было проще: конкретные задачи, понятные формулы. Пол иногда заглядывал к ним — ненадолго, будто проверяя, всё ли в порядке. Он садился рядом, листал книгу, мог тихо спросить о чём-то постороннем, но задерживался редко. Его присутствие стало спокойным, но отстранённым — как если бы он сознательно не позволял себе полностью войти в их напряжённый круг. Гренория это чувствовала. И не удерживала. Пасхальные каникулы подходили к концу. Погода становилась всё теплее, ветер пах влажной землёй и травой, солнце ложилось золотыми полосами на каменные стены замка. Но внутри Хогвартса пяти- и семикурсники почти не видели весны. Они сидели над учебниками, переходили из гостиной в библиотеку и обратно, спорили о формулировках и датах гоблинских восстаний. Гарри прикидывался, что его угрюмость — всего лишь из-за экзаменов. Это было удобно: все вокруг тоже нервничали, и никто не удивлялся его молчаливости. Гренория тоже стала тише. Не холодной — просто собранной. В ней появилось новое качество — не защита, не упрямство, а понимание того, что взрослые бывают несовершенными, и что прошлое нельзя разобрать на чёрное и белое. Словно для того чтобы окончательно напомнить всем о надвигающихся СОВ, в последние дни каникул на столах в Гриффиндорской башне появились целые стопки брошюр, глянцевых проспектов и унылых серых памяток Министерства. Они лежали повсюду — на подоконниках, на столиках у камина, даже на ступеньках лестницы в спальни. На доске объявлений висел свежий пергамент: КОНСУЛЬТАЦИЯ ПО ВЫБОРУ ПРОФЕССИИ В течение первой недели летнего семестра всем пятикурсникам надлежит пройти краткое собеседование с деканом своего факультета на предмет выбора будущей профессии… Гарри нашёл свою фамилию — половина третьего, понедельник, кабинет профессора Макгонагалл. Это означало почти весь пропущенный урок прорицаний, что, по его мнению, не было большой потерей. Гренория тоже подошла к списку. Её имя стояло на вторник — в то же время, в кабинете Макгонагалл. Она прочла строку дважды, словно проверяя не дату, а нечто большее. Потом спокойно отошла к столу и взяла с верхней стопки несколько брошюр — не самые яркие, не самые кричащие. Серые. Сухие. С минимумом иллюстраций. В выходные пятикурсники листали материалы с серьёзностью людей, которым внезапно предложили выбрать, кем они будут до конца жизни. — Не хочу быть целителем, — заявил Рон, развалившись в кресле и изучая проспект с эмблемой святого Мунго. — Тут написано, что надо минимум «В» на ЖАБА по зельеварению, трансфигурации, заклинаниям и защите. Они вообще нормальные? — Это ответственная работа, — рассеянно отозвалась Гермиона, перелистывая оранжевый буклет об отделе связей с маглами. — Хотя тут написано, что им важнее энтузиазм и чувство юмора… — С моим дядей одного юмора мало, — мрачно сказал Гарри, захлопывая брошюру о банковском деле. — Вот это, кстати, звучит интереснее: ликвидаторы заклятий в «Гринготтсе». Опасные экспедиции, древние проклятия… Им нужна нумерология, Гермиона. — Я не люблю банки, — ответила она, уже переключившись на «Обучение троллей-охранников». Гренория молчала. Перед ней лежала раскрытая тонкая брошюра без яркой обложки. На первой странице сухим шрифтом значилось: ОТДЕЛ ТАЙН (Информация ограничена.) Дальше шли требования: выдающиеся результаты по защите, зельям, трансфигурации, чарам. Умение сохранять конфиденциальность. Психическая устойчивость. Способность работать с нестабильными магическими явлениями. Она читала медленно, внимательно, словно сверяя написанное с самой собой. — А ты? — вдруг спросила Гермиона, заметив, что Гренория не участвует в споре. — Нашла что-нибудь интересное? Гренория подняла взгляд. — Невыразимцы. Рон фыркнул. — Те самые, которые в Отделе тайн? Которые ничего никому не рассказывают? — Именно, — спокойно ответила она. Гарри невольно посмотрел на неё внимательнее. — Это… серьёзно. — Я знаю, — сказала она так же ровно. — Там работают с магией, которая не укладывается в учебники. С вещами, которые не объясняют на уроках. Им нужны не просто оценки. Им нужны… люди, которые умеют держать язык за зубами и не теряют голову. Гермиона задумчиво прищурилась. — Это очень закрытая структура. Ты понимаешь, что туда не берут просто так? — Понимаю. Она не добавила, что уже давно читала о структуре Отдела, что сопоставляла требования, что мысленно примеряла на себя эту профессию. Её тянуло не к славе и не к публичной службе. Её тянуло к тому, что скрыто. К тому, что опасно и требует холодного расчёта. И, возможно, к тому, что позволило бы ей самой перестать быть «аномалией» и стать частью системы, которая работает с аномалиями. — Им нужны высшие баллы, — пробормотал Рон, заглянув через её плечо. — И по зельям тоже. — Я знаю, — тихо повторила она. Гермиона улыбнулась едва заметно. — Тогда тебе придётся стать идеальной ученицей. Гренория хмыкнула. — Разве я не стараюсь? В этот момент к ним подошли Фред и Джордж, прервав разговор своей обычной бесцеремонностью. Они заговорили о Сириусе, об отвлечении Амбридж, о том, что каникулы закончились и пора снова «работать». Гренория слушала вполуха. Внутри у неё шёл другой расчёт. Отдел тайн. Министерство. Работа с нестабильной магией. Закрытые знания. Если уж мир решил быть сложным — она выберет сложность сознательно. И когда разговор переключился на рискованную идею связаться с Сириусом через кабинет Амбридж, она не вмешалась. Только подумала, что, если когда-нибудь действительно станет невыразимцем, ей придётся научиться просчитывать такие операции без права на ошибку. Во вторник утром Гренория проснулась раньше обычного. Не от тревоги — от сосредоточенности. День её консультации с деканом. Она знала, что разговор будет непростым. После побега директора, после допросов, после всей этой нервной весны любое её слово могли трактовать по-своему. И всё же внутри было удивительное спокойствие — холодное, почти деловое. За завтраком Гарри коротко пересказал, как накануне прошла его встреча с Макгонагалл — и как в кабинете сидела Амбридж, делая пометки. Он говорил сухо, без эмоций, но Гренория уловила главное: это не консультация. Это проверка. Давление. Попытка запугать. — Она будет записывать каждое слово, — закончил он мрачно. Гренория лишь кивнула. — Пусть записывает. В половине третьего она постучала в кабинет профессора Макгонагалл. — Войдите. Внутри всё было именно так, как описал Гарри: строгий стол декана, аккуратные стопки брошюр… и в углу — профессор Амбридж с блокнотом на коленях и сладкой, липкой улыбкой. Макгонагалл кивнула Гренории сдержанно, но в её взгляде читалась поддержка. — Мисс Спеллман, — начала она, — мы должны обсудить ваши дальнейшие академические планы. Перо Амбридж заскрипело. — Да, — протянула та, — нам всем очень интересно, какие… амбиции строит внучка бывшего директора. Гренория села ровно, не отводя взгляда. — Я планирую подать документы в Отдел тайн Министерства магии. В качестве кандидата на должность невыразимца. Перо на мгновение замерло. — Вот как, — мягко сказала Амбридж. — Довольно… закрытая структура. Вы уверены, что справитесь с требованиями? Это не кружок по интересам, мисс Спеллман. — Уверена, — спокойно ответила она. Амбридж склонила голову набок. — Там нужны безупречные результаты. Высшие оценки по защите, зельям, трансфигурации, чарам. Психическая устойчивость. Конфиденциальность. Вы полагаете, у вас достаточно… устойчивости? Вопрос был намеренно двусмысленным. — Да, — сказала Гренория. — Я рассчитываю сдать СОВ на высшие баллы. — Рассчитываете? — перо снова заскрипело. — В свете недавних событий… нестабильности в школе… возможно, вам стоит выбрать менее напряжённое направление? Что-нибудь… безопасное. Макгонагалл резко подняла голову. — Профессор Амбридж, — сухо произнесла она, — мисс Спеллман входит в число сильнейших учениц курса. Её текущие показатели позволяют говорить о реальной возможности получения высших отметок. — Пока позволяют, — сладко уточнила Амбридж. Гренория не позволила себе ни тени раздражения. — Я не ищу безопасного направления, — сказала она ровно. — Я выбираю сложное осознанно. Макгонагалл слегка выпрямилась, будто этим ответом была удовлетворена. — В таком случае, — продолжила она деловым тоном, — вам необходимо сохранить углублённое изучение зельеварения, трансфигурации, защиты от тёмных искусств и чар на старших курсах. При условии получения соответствующих оценок на СОВ. — Я это понимаю, профессор. Амбридж перелистнула страницу блокнота. — И всё же, мисс Спеллман… — её голос стал почти приторным. — Вам не кажется, что Министерство может настороженно отнестись к кандидатуре, столь тесно связанной с… определёнными событиями? Это был прямой укол. Гренория выдержала паузу. — Если Министерство оценивает по результатам экзаменов и профессиональным требованиям, — произнесла она спокойно, — то мои личные связи не должны иметь значения. На этот раз Макгонагалл не скрыла одобрения. — Именно так, — сказала она твёрдо. Амбридж улыбнулась шире, но в её глазах промелькнул холод. — Мы ещё посмотрим, — тихо пробормотала она, делая очередную пометку. Консультация закончилась формально, но напряжение в комнате держалось до последней секунды. Гренория сидела напротив профессора Макгонагалл, спина прямая, руки спокойно сложены на коленях. На столе перед деканом лежали брошюры о профессиях, аккуратно разложенные по стопкам. Рядом — блокнот Амбридж. Перо скрипело с раздражающей регулярностью. Амбридж присутствовала «в качестве наблюдателя». Гренория отвечала ровно, без спешки. Да, оценки позволяют ей выбирать практически любой профиль. Да, она намерена продолжать углублённое изучение трансфигурации, заклинаний, зельеварения и защиты. Да, она рассматривает работу в закрытых исследовательских отделах Министерства. — В каких именно отделах? — сладко поинтересовалась Амбридж, не поднимая глаз от блокнота. — В исследовательских, — спокойно повторила Гренория. Она знала, что Макгонагалл понимает. Та едва заметно кивнула и уточнила формулировку: — Речь идёт о должностях аналитического и теоретического характера. Невыразимец. Гренория не произнесла это слово вслух. Но оно стояло между ними. Амбридж чуть заметно поджала губы. — Довольно амбициозно для ученицы пятого курса. — Требования мне известны, — ответила Гренория так же спокойно. — СОВ я планирую сдать на высшие баллы. Перо скрипнуло сильнее. И в этот момент она вспомнила рассказ Гарри — о его консультации. О том, как Амбридж сидела в углу, записывая каждое слово. О том, как Макгонагалл фактически вступила в открытую конфронтацию, защищая его право стать мракоборцем. О том, как напряжение в кабинете можно было резать ножом. Гренория вдруг ясно поняла: Амбридж присутствует здесь не ради формальности. Она проверяет. Смотрит. Давит. И если тогда Дамблдор взял вину на себя — фактически прикрыл Гарри — то теперь его в школе нет. Значит, давление будет жёстче. — Разумеется, — продолжила Амбридж мягко, — подобные назначения требуют безупречной лояльности Министерству. И стабильной психики. Макгонагалл холодно подняла голову: — У мисс Спеллман безупречные академические показатели. Гренория не моргнула. Она чувствовала, как внутри медленно сжимается узел. Не страх — расчёт. Она понимала, что её проверяют не по знаниям. По устойчивости. — Я осознаю ответственность, — сказала она чётко. — И объём требований. Амбридж больше не улыбалась. Консультация закончилась официально и сухо. Но, выходя из кабинета, Гренория уже знала: её выбор профессии будет под особым контролем. И, спускаясь по лестнице, она вдруг подумала — если Гарри тогда сомневался, стоит ли идти против приказа, зная, что Дамблдор уже пожертвовал слишком многим… …то ей сейчас нельзя позволить себе ни малейшей ошибки. Гренория оказалась в вестибюле почти одновременно с первыми криками. Она не знала, что именно случилось, но по плотности толпы и по напряжённому гулу голосов сразу поняла: это не обычная шалость. Она остановилась на ступенях, чуть в стороне от Поттера, и увидела картину целиком. В центре — Фред и Джордж. Загнанные в круг, но не сломленные. По стенам — ученики, многие перепачканы Смердящим соком. Над головами — Пивз. Сбоку — Инспекционная дружина, сияющая самодовольством. И ниже, на несколько ступеней, — Амбридж. Гренория видела, как та наслаждается моментом. Как растягивает слова. Как Филч трясёт пергаментом, мечтая о розгах. Это уже не дисциплина. Это показательная казнь. Когда близнецы призвали метлы, по толпе прошёл ток — живой, почти электрический. Гренория не хлопала. Она просто смотрела. Смотрела, как они не уступают. Как не просят. Как уходят сами. Когда метлы прорезали воздух, когда цепь зазвенела по каменному полу, когда Фред назвал адрес в Косом переулке, в груди у неё что-то болезненно сжалось — не страх, не восторг. Осознание. Это был не просто бунт. Это был отказ играть по её правилам. Гренория перевела взгляд на Амбридж. Та кричала, теряла контроль, визжала приказ «Держите их!», но уже понимала — сцена проиграна. Власть, построенная на запугивании, не терпит публичных поражений. Когда Пивз отсалютовал близнецам, Гренория почти невольно выдохнула. Даже полтергейст выбрал сторону. Аплодисменты гремели, как шторм. Фред и Джордж вылетели в закат — буквально. И в этот момент Гренория отчётливо поняла две вещи. Во-первых, Дамблдор не просто «сбежал». Он дал школе пример, что можно не склоняться. Во-вторых, цена за это только растёт. Она чувствовала, как рядом напрягаются преподаватели, как сгущается воздух. После такого Амбридж станет злее. Жёстче. Холоднее.