Дикая магия

Шаги. Тяжёлые. Чёткие. Не торопливые. Не суетливые. Они звучали по каменному полу с той особенной, отточенной уверенностью, которая не оставляла сомнений — этот человек не бежит, не прячется, не сомневается. Он идёт, потому что знает: ему здесь место. Она не поднимала головы, но тело узнало раньше, чем сознание. Холод. Тонкий, едва ощутимый, но знакомый до боли — тот самый, который всегда сопровождал его присутствие. Не мороз, не ледяной ветер, а что-то более глубокое, что пробиралось под кожу и заставляло внутренности сжиматься. Люпин почувствовал это тоже — его пальцы на её плечах слегка напряглись. Не от страха, от инстинкта — тело помнило войну, помнило врагов, помнило тех, кому нельзя доверять. Гренория подняла глаза. Он стоял на краю амфитеатра. Северус Снейп. Чёрная мантия безупречна даже среди обломков — ни пылинки, ни пятна, будто хаос, разметавший всё вокруг, не посмел к нему прикоснуться. Лицо бледное, как камень, с резкими тенями под скулами и под глазами. Глаза — тёмные, неподвижные, они смотрели сквозь дым, сквозь пыль, сквозь мечущихся людей. Он не смотрел на разрушения. Не на взрослых, которые связывали пленников. Не на Пожирателя, лежащего в стороне со сломанной рукой и разбитой маской. Он смотрел на неё. Гренория мгновенно сжалась. Не потому что ожидала крика. Не потому что боялась наказания — после всего, что произошло, это казалось почти неважным. Потому что не могла выдержать разочарования. Инстинкт сработал быстрее разума — она сделала полшага назад, почти незаметно прячась за Люпином. Её плечи вжались, и она стала меньше, будто пыталась исчезнуть, стать частью камня, воздуха, тени. Это движение было детским. И болезненным. Снейп это увидел. Его лицо не изменилось. Ни тени эмоции — ни гнева, ни удивления, ни жалости. Но взгляд стал тяжелее — давящим, как свинцовая плита, которую кладут на плечи. Люпин выпрямился, не убирая руки с её плеч. Он не заслонял её — просто стоял рядом, давая понять, что она не одна. — Она в порядке, — сказал он спокойно. — Срыв прошёл. Никто не погиб. Снейп медленно перевёл взгляд на Пожирателя. Тот был жив. Без сознания. Изломанный стихией, но живой. Его грудь поднималась и опускалась, и из разбитой губы сочилась тонкая струйка крови. Потом — обратно на неё. Гренория не могла заставить себя выдержать этот взгляд дольше секунды. Ресницы дрогнули, и она опустила глаза, уставившись на каменную ступень, на трещину, на лужицу воды, в которой отражался синий огонь. — Отойди, Люпин, — тихо сказал Снейп. Не громко. Не резко. Но так, что в этих двух словах не было места для спора. Люпин помедлил. Его пальцы на её плечах чуть заметно сжались — последнее предупреждение, последняя поддержка. — Ей нужен покой. — И она его получит. Гренория уже приготовилась услышать привычное: «Мисс Спеллман…», «Вы осознаёте…», «Как вы посмели…». Голос Снейпа, холодный, режущий, как нож, который вынимают из ножен. Но он сказал: — Ты ранена? Мир на секунду остановился. Синие огни перестали мерцать. Голоса затихли. Даже воздух, казалось, замер, не смея двигаться. Она моргнула. Словно не поняла. Словно слово не совпало с образом. Вопрос не о пророчестве, не о контроле, не о том, что она нарушила запреты, сорвалась, показала свою силу при всех. Вопрос — о ней. О её теле. О её боли. Это было настолько нехарактерно, что выбило её из оцепенения сильнее, чем любое заклинание. Гренория впервые за последние минуты посмотрела на него по-настоящему. Не сквозь страх. Не сквозь ожидание наказания. А прямо — в его лицо, в его глаза, которые, казалось, видели всё: её дрожь, её слёзы, её запёкшуюся кровь на руках. Она сглотнула. Горло было сухим, и язык прилипал к нёбу. — Нет… — голос сорвался, сел. — Я… нет. Он кивнул. Малейшее движение — чуть заметное, почти неразличимое. Несколько секунд он просто смотрел на неё, оценивающе, холодно, но без привычной жёсткости. В его взгляде не было ни одобрения, ни осуждения — только констатация. Ты жива. Ты цела. Этого достаточно. — Идти можешь? Она моргнула, будто не сразу поняла смысл. Идти. Ноги. Тело. Да, она вообще чувствует их? Пальцы ног онемели, колени подрагивали, и в спине тупо ныло — там, где она ударилась о стену. Гренория медленно кивнула. — Могу. Он перевёл взгляд на её руки — пальцы всё ещё дрожали, и на них запеклась чужая кровь. Потом на лицо — бледное, с размазанными следами слёз, с тёмными кругами под глазами. Потом ниже — на разорванный край свитера, пыль на коленях, ссадину на костяшке, которую она даже не заметила. — Хорошо. Голос его был ровным, но слышалось что-то, чего она не могла назвать. Не одобрение. Не разрешение. Что-то более простое — принятие. Он видел её такой — грязной, заплаканной, на грани срыва — и не отворачивался. Не кривился. Не читал нотации. Просто стоял и смотрел, давая ей время собраться. Он не предложил опору. Не потянулся к ней, не подставил плечо, не сделал ни одного жеста, который можно было бы истолковать как поддержку. Просто развернулся — плащ скользнул по воздуху, чёрный, бесшумный, — и бросил через плечо: — За мной. И пошёл. Не быстро. Не так, как обычно, когда его шаги были резкими, отрывистыми, и ученики едва поспевали за ним. Сейчас он двигался ровно, размеренно, и Гренория заметила — он подстроился под её шаг. Почти незаметно, на долю секунды замедляясь, когда она спотыкалась, выдерживая дистанцию, чтобы не нависать, но и не отпускать. Гренория шагнула следом. Колено отозвалось болью — тупой, ноющей, — но терпимой. Она выпрямилась сильнее, чем могла бы, втянула живот, расправила плечи, заставляя себя идти ровно, не хромать. Свитер был рваным, волосы растрёпанными, на лице — следы слёз и пыли, но спину она держала прямой. Они прошли мимо группы взрослых — кто-то окликнул Снейпа, но он не ответил, даже не повернул головы. Тонкс бросила на них короткий взгляд, но ничего не сказала — только стиснула губы. Люпин остался в амфитеатре, разбираясь с последствиями. Не в главный зал. Он увёл её в боковой коридор, туда, где не было суеты, вспышек заклинаний и громких голосов. Каменные стены здесь были толще, и звуки доносились приглушённо, будто из-под воды. Свет факелов горел ровно, жёлтым, тёплым, и в свете её тень падала на пол длинной, колеблющейся полосой. Она шла за ним и вдруг поняла, что не знает, что дальше. В Мунго? Он отправит её к целителям? Или… Азкабан. Мысль возникла внезапно и холодно, как ледяной палец, коснувшийся позвоночника. Она видела, что сделала. Трещины в камне, вода, хлеставшая из стен, огонь, остановившийся в дюйме от лица человека. Если Дамблдор решит, что она… Если Министерство узнает… Если он сам решит, что она вышла из-под контроля… Её дыхание сбилось. Шаг стал короче, и она почувствовала, как колено снова напоминает о себе. — Не начинай, — тихо сказал он, не оборачиваясь. Она споткнулась — буквально, зацепившись за ровный камень, — и едва удержала равновесие. — Что? — Думать то, что ты сейчас думаешь. Он всё так же шёл впереди, его мантия мерно колыхалась в такт шагам. — Я ничего не… — Выражение лица у тебя слишком громкое. Это было почти привычно. Почти по-старому. Та сухая, едкая интонация, которую она знала так хорошо — и от которой, странно, стало легче. Будто он взял её за шкирку и вернул из чёрной пустоты обратно на землю. Она опустила взгляд. Смотрела на свои кеды, на шнурки, которые развязались, на грязные пятна на штанах. — Меня отправят в Мунго? — выдохнула она наконец. Голос был тихим, срывающимся. Он замедлил шаг. Почти остановился. Теперь он шёл так медленно, что она могла бы обогнать его, если бы захотела. — Если бы ты нуждалась в Мунго, ты бы уже лежала без сознания. Пауза. Шаги их — два ритма, почти синхронные — звучали в тишине коридора. — Или если бы я счёл тебя угрозой, — добавил он ровно. Слова были холодными. Но не жестокими. Она поняла: это честность. Он не утешает, не лжёт, не даёт ложных надежд. Он говорит то, что есть. — Я… не хотела… — голос снова стал тонким, почти детским. — Я не собиралась… — Я знаю. Он сказал это слишком быстро. Слишком твёрдо. Без колебаний, без сомнений. Гренория подняла на него глаза. Он уже смотрел на неё. Взгляд тёмный, тяжёлый, но в нём не было ни обвинения, ни страха. Только напряжённая оценка — как у человека, который всё просчитывает, взвешивает, анализирует. — Ты потеряла контроль, — спокойно продолжил он. — Но не разум. Он выдержал паузу. В паузе слышно было только её дыхание — всё ещё неровное, всё ещё слишком частое. — Это принципиальная разница. Слова повисли в воздухе. Гренория смотрела на него, и впервые за вечер что-то внутри неё — то самое, что сжалось в тугой, болезненный комок — начало медленно, с трудом распускаться. Не отпускать — нет, она ещё не готова. Но хотя бы не давило так сильно. Коридор был пуст. Слишком пуст для ночи после того, что произошло. Свет факелов, горевших в настенных держателях, казался тусклее обычного — будто даже пламя устало тянуло свои языки, не в силах разогнать плотный, давящий полумрак, который сползался по углам. Каменные стены хранили тишину, и шаги двоих отдавались от них глухим, многократным эхом, уходящим вверх, под самые своды, где танцевали тени. Они вышли из кабинета Амбридж молча. За спиной остался беспорядок — опрокинутые тарелки с котятами, разбитое стекло, запах гари и чужой сладковатой розовой приторности, которая смешивалась с дымом и казалась теперь тошнотворной. Где-то внизу, этажами ниже, ещё шуршали шаги — может, патруль, может, кто-то из преподавателей, но сюда уже никто не поднимался. Все спали или были заняты своими делами, будто ничего не произошло в Министерстве, с Поттером, со всем. Он шёл на полшага позади. Не торопил. Не подгонял. Просто шёл, и она чувствовала его присутствие почти физически — как холодную тень за спиной, как давление воздуха, которое не давит, но напоминает о себе. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы знать: он здесь. Смотрит. Оценивает. Лицо стянуло от высохшей крови. На щеке саднило — там, где осколок камня, выбитый взрывом, полоснул по коже. Ладони пульсировали тупой болью, и каждый шаг отдавался в них глухой, ноющей волной, но это было даже удобно — отвлекало от мыслей. От того, что она видела. От того, что сделала. — Я пойду к себе, — вдруг сказала она, не оборачиваясь. Голос вышел хриплым, будто она наглоталась пыли. — В башню. Он остановился. Шаги его смолкли, и в тишине коридора этот звук — отсутствие звука — показался оглушительным. — Нет. Коротко. Без повышения голоса. Просто — нет. Она всё-таки обернулась. Факел слева осветил её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с запёкшейся кровью на скуле. — Со мной всё нормально. Он медленно перевёл взгляд с её лица на руки. На порезы на костяшках. На обожжённую кожу у запястья — красную, вздутую, с белыми пузырьками, которые только начали набухать. На след от магии на шее — тонкую багровую полосу, похожую на ожог от верёвки. — Ты в крови. Она машинально подняла пальцы к щеке. Кожа под подушечками была сухой, шершавой, и она почувствовала тонкую тёмную полоску — чужую кровь, присохшую к лицу. — Это не моя. Он смотрел ещё секунду. В его глазах, в тёмном, непроницаемом взгляде, не было ни сочувствия, ни жалости. Только что-то, что она не умела называть. — В мой кабинет. Они шли молча. Каменные стены отражали их шаги глухим эхом, и казалось, что кто-то третий идёт за ними — тень, которую не видно, но слышно. Факелы шипели, и в их свете тени на стенах казались длинными, искажёнными, похожими на пальцы, которые тянутся, но не могут дотянуться. Он открыл дверь своего кабинета без слова. Пропустил её вперёд — жестом, коротким, сухим. Она шагнула через порог, и дверь за ней закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. Внутри было темно и прохладно. Знакомый запах — травы, зелья, старый пергамент — окутал её, как одеяло. В углу, в камине, догорали угли, отбрасывая слабый красный отсвет на стены. Тихо. Ни звука. Только её дыхание и его — ровное, спокойное. Она остановилась посреди комнаты и вдруг поняла, что не знает, куда деть руки. На чёрном свитере засохла пыль, и ткань стала жёсткой, колючей. На ладонях — тонкие царапины, белые полоски от напряжения. На запястье — ожог от собственной стихии, кожа покрасневшая, местами вздутая, и при каждом движении рукав трется о неё, причиняя острую, неприятную боль. — Сядь. Она опустилась на стул у стола. Дерево было холодным, и этот холод пробрался сквозь штаны, заставив её вздрогнуть. — Я правда могу к себе, — попыталась она ещё раз. Голос был тихим, почти умоляющим. — Никто не обязан… — Замолчи. Не резко. Просто обрезал фразу — как ножом. Он подошёл ближе. Теперь она видела, насколько он напряжён. Не ярость — сосредоточенность. Губы сжаты в тонкую линию, на лбу пролегла глубокая складка, взгляд острый, но не холодный — внимательный, как у хирурга перед операцией. Пальцы его, длинные и бледные, лежали на столе, неподвижные, как статуя. — Руку. Она не сразу протянула руку. Пальцы дрожали — мелко, противно, и это было стыдно. Она чувствовала, как напряжение скручивает мышцы предплечья, как ногти впиваются в ладонь, хотя она и не сжимала кулак. Кабинет был тихим, только угли в камине потрескивали да где-то за стеной капала вода. Он взял её запястье осторожно, но крепко. Пальцы его — длинные, бледные, с чёткими суставами — сомкнулись вокруг её руки, и тепло его ладони было неожиданным. Таким тёплым, что она на секунду забыла, как дышать. Сердце предательски дёрнулось — коротко, остро, и она надеялась, что он не услышит этот глухой удар, отдающийся в висках. Он увидел ожог. Красная, вздутая кожа, белые пузырьки, только начали набухающие по краям. Челюсть его напряглась — желваки заходили ходуном, и в движении было что-то, чего она раньше не замечала. Не гнев — сдерживаемое. — Ты перегорела, — тихо сказал он. Голос был ровным, но в ровности слышалось что-то, от чего внутри стало холодно. Это не был вопрос. Он осмотрел порезы на её костяшках, провёл палочкой над ними — короткое, точное движение, — и раны затянулись тонкой серебристой плёнкой, она на глазах бледнела, превращаясь в свежий розовый рубец. — Лицо. Она замерла. Плечи напряглись, и она инстинктивно чуть отодвинулась, хотя стул не позволял сделать это незаметно. — Не надо. Он поднял бровь. В полумраке кабинета, освещённого только углями и одной свечой на столе, этот жест был почти незаметен — но она его увидела. — Ты собираешься появиться в Большом зале с этим? — Я не собираюсь никуда появляться. — Тем более. Он коснулся её щеки пальцами — кончиками, осторожно, чтобы повернуть голову к свету. Кожа под его пальцами горела, и она не могла понять — от ожога или от его прикосновения. Очень осторожно. Слишком осторожно. Сердце стало биться слишком громко. Она слышала его в ушах, чувствовала, как пульс отдаётся в кончиках пальцев, в висках, в том месте, где его рука касалась её лица. Он обработал ссадину быстрым движением — палочка описала короткую дугу, и на щеку легло что-то холодное. Щипнуло. Она вздрогнула — всем телом, коротко, как от удара током. — Терпи, — тихо сказал он. Не насмешливо. Просто… рядом. Голос был глубже обычного, и в этой глубине не было привычной сухой отстранённости. Она сглотнула. Горло было сухим, и она с трудом проглотила вязкую, колючую слюну. — Я справилась. — Справилась? — голос стал чуть ниже. — Ты едва не уничтожила половину зала. Она вздрогнула. Слова ударили больнее, чем любое заклятие — потому что они были правдой. — Я никого не убила. И вот тут — злость. Не в его голосе. В её. Она прозвучала глухо, срывающе, и она сама испугалась этого звука. — Это единственный критерий, по которому ты теперь оцениваешь свои решения? Она опустила глаза. Смотрела на свои руки, на его пальцы, всё ещё державшие её запястье, на тени, которые плясали на столе. Он отступил на шаг — она почувствовала это по тому, как воздух стал менее плотным. Достал флакон из ящика стола — тёмное стекло блеснуло в свете свечи. Налил прозрачную вязкую жидкость на салфетку — белую, стерильную, пахнущую спиртом и чем-то горьким. Взял её за запястье — аккуратно, но крепко, пальцы сомкнулись вокруг кости, не давая дёрнуться. Кожа на её руке была горячей — там, где ожог, и ледяной — там, где не было повреждений. Он начал обрабатывать ожог. Салфетка коснулась красной, воспалённой кожи, и боль вспыхнула с новой силой — острая, жгучая, она разлилась по всей руке, до самого плеча. Она стиснула зубы. Челюсть свело, и она почувствовала, как напряглись мышцы шеи. — Больно? — Нет. Он остановился. Салфетка замерла в дюйме от её кожи. — Не лги мне. Это было сказано тихо. Почти устало. В его голосе не было злости, не было привычной едкости — только усталость человека, видевшего слишком много лжи и больше не хотел её слышать. Она моргнула. Сердце вдруг стало биться быстрее — не от боли, не от страха. От его близости. От того, что он не кричит. От того, что он здесь, в полумраке кабинета, обрабатывает её раны, и она чувствует запах его зелий — горький, терпкий, до боли знакомый. — Вы злитесь, — выдохнула она. — Да. Прямо. — На меня? Пауза. Угли в камине тихо щёлкнули, и в тишине его голос прозвучал глухо, почти неслышно. — На всё, — ответил он. И это было честнее любого выговора. Он закончил с рукой. Салфетка легла на стол, флакон был запечатан и убран обратно в ящик. Он поднял её подбородок кончиками пальцев — чуть согнутыми, холодными, — поворачивая лицо к свету. На щеке — царапина. Почти незаметная, тонкая, как нитка. Но он всё равно провёл по ней палочкой — коротко, едва касаясь кожи. Она чувствовала его пальцы. Слишком близко. Слишком отчётливо. Там, где они касались её подбородка, кожа горела, и она боялась, что он почувствует этот жар. Дыхание её сбилось, и она замерла, не смея шевельнуться. — Ты самовольно покинула школу, — сказал он. Голос его был ровным, каждое слово падало в тишину кабинета, как камень в холодную воду. — Вмешалась в противостояние, в котором не имела права участвовать. Влезла под заклятия взрослых магов. Сорвалась. Потеряла контроль. В кабинете было тихо — только угли в камине потрескивали да где-то за стеной капала вода. Свет от единственной свечи на столе падал на его лицо снизу, делая тени под скулами глубже, а глаза — почти чёрными ямами. — Я не потеряла, — тихо сказала она. Голос дрогнул, и она ненавидела себя за эту дрожь. Он посмотрел прямо в глаза. В этом взгляде не было привычной насмешки — только усталая, тяжёлая правда. — Я видел последствия. Сердце колотилось уже откровенно. Не от страха. От того, как близко он стоял — в шаге от неё, и она чувствовала холод, исходящий от его мантии, и слышала его дыхание. От того, что он всё ещё держал её за руку — пальцы его сжимали её запястье, и тепло его ладони обжигало. — Вы хотели, чтобы я ничего не делала? — голос дрогнул, и она почувковала, как слова застревают в горле. — Чтобы я смотрела, как они умирают? Он резко вдохнул. Грудь его поднялась, и на секунду его лицо потеряло свою непроницаемую маску. — Я хотел, чтобы ты была жива. Тишина. Свеча дрогнула, и тени на стенах качнулись. Угли в камине тихо щёлкнули. Гренория смотрела на него, не моргая, и не могла поверить, что он это сказал. Эти слова — простые, короткие — ударили сильнее любого заклятия. Он будто сам понял, что сказал. Лицо стало жёстче, и он отступил на полшага, возвращая дистанцию. — Твоё участие не было необходимо, — холоднее добавил он. — Орден справился бы. — Не справился бы, — прошептала она. Он отступил на шаг. Теперь между ними снова было расстояние — холодное, безопасное. Она всё ещё сидела на стуле, маленькая, уставшая. Чёрный свитер в пыли, русые волосы растрёпаны, на лице — следы слёз и крови. Она подняла на него глаза. В них не было дерзости, не было упрямства — только усталость и страх. — Вы думаете, меня теперь отправят в Мунго? Он замер. Его рука, лежавшая на столе, чуть заметно дрогнула. — Нет. — Или… — она сглотнула, и в тишине кабинета этот звук показался оглушительным, — …изолируют? Её голос был уже не дерзким. Не упрямым. Просто усталым. Он подошёл ближе снова — медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом. — Никто тебя никуда не отправит. — Но я… — Ты жива. Остальные живы. Этого достаточно. Он сказал это так, будто спорить было невозможно. Будто это было окончательным решением, которое не подлежит обсуждению. Она встала. Слишком резко. Стул скрипнул по полу, и её ноги подкосились — закружилась голова, и мир на секунду поплыл перед глазами. Он автоматически поймал её за плечи — руки его сомкнулись на её плечах, удерживая, не давая упасть. Они оказались слишком близко. Она чувствовала его дыхание — ровное, спокойное, чужое. Своё — неровное, сбивчивое. Он смотрел на неё не как на ученицу. Не как на проблему. Как на кого-то, кого он мог потерять. Его пальцы на её плечах сжались чуть сильнее — она почувствовала это даже через толстую ткань свитера. Сердце у неё билось так, что, казалось, он слышит — этот глухой, тяжёлый ритм, который отдавался в висках. Он наклонился — почти неосознанно. Секунда. Его лицо было в нескольких сантиметрах от её — она видела каждую морщинку у глаз, каждую тень на скулах. Её губы приоткрылись — не потому что она собиралась что-то сказать, а потому что перестала дышать. Он замер в нескольких сантиметрах. Осознал. Резко отступил. Пальцы убрал — так быстро, будто обжёгся. Лицо стало каменным — непроницаемым, холодным, как стены этого кабинета. — Ты перенапряжена, — холодно произнёс он. — Отправляйся в башню. Немедленно. Будто ничего не было. Будто он не ломался только что. Будто его пальцы не сжимали её плечи, а его лицо не было в дюйме от её. Она стояла, всё ещё тяжело дыша. Щёки горели, и она чувствовала, как жар разливается по лицу, по шее, по груди. — Профессор… Он резко отступил. Шаг назад, ещё один — теперь между ними снова было расстояние, холодное, безопасное, привычное. Лицо его стало привычно неподвижным, холодным. Будто ничего не произошло. Но свеча на столе всё ещё дрожала, и тени на стенах не могли найти покоя. Она всё ещё стояла слишком близко. Сердце колотилось так, что в ушах шумело — глухой, тяжёлый ритм, который отдавался в висках, в кончиках пальцев, в том месте, где её собственная магия, уставшая и опустошённая, едва теплилась. Она не сразу поняла, что он уже снова держит дистанцию — не физическую, а ту самую, выстроенную годами, из камня, льда и молчания. — Ты перенапряжена, — сказал он ровно. — И не в состоянии сейчас мыслить здраво. Голос его был сухим, как всегда, но в сухости слышалась трещина — едва заметная, как паутина на старом стекле. Она сглотнула. Горло было сухим, и язык прилипал к нёбу. — Я могу идти сама. — Я не сомневаюсь, — сухо ответил он. — Ты всегда можешь. В словах не было похвалы. Только усталость — глубокая, давняя, как трещины в камне под их ногами. Он сделал шаг к столу, но остановился. Обернулся. Свет свечи упал на его лицо, и на секунду она увидела то, что он обычно прятал — не холод, не надменность, а что-то другое, более тяжёлое. — Ты понимаешь, что это уже третий раз за последние годы, когда ты оказываешься в эпицентре событий, которые заканчиваются попыткой твоей гибели? Она напряглась. Плечи поднялись, и она почувствовала, как напряглись мышцы спины. — Я не специально. — Разумеется, нет, — холодно сказал он. — Ты никогда не «специально». Ты просто оказываешься там, где смертельно опасно. С поразительной регулярностью. Она сжала пальцы. Ногти впились в ладони, и короткая, острая боль помогла не отвести взгляд. — Я не собиралась… — Ты никогда не собираешься, — перебил он. — И тем не менее оказываешься там. Он подошёл ближе снова — но уже не так, как раньше. Теперь в нём было раздражение. Не громкое. Не истеричное. Глухое, как подземный гул, но не слышишь ушами. — Тебе не кажется странным, что ты раз за разом лезешь в ситуации, где взрослые маги не всегда выживают? Она опустила взгляд. Смотрела на свои кеды, на шнурки, на грязные пятна на штанах. — Я не могла стоять в стороне. — Это не обязанность шестнадцатилетней девушки — спасать мир, — тихо сказал он. И в этом было больше, чем в любом «мисс Спеллман». Что-то личное, что-то, что он не должен был произносить. Она вскинула глаза. В них не было вызова — только вопрос. — А если никто не вмешается? Он посмотрел на неё долго. Так долго, что свеча успела дрогнуть дважды, и тени на стенах качнулись. — Есть люди, чья работа — вмешиваться. Пауза. — Я не отношусь к их числу? — Ты относишься к числу тех, кого я не намерен хоронить. Он произнёс это ровно. Но голос стал ниже — так низко, что она почувствовала вибрацию в груди, хотя он стоял в двух шагах. Она застыла. Руки безвольно повисли вдоль тела, и она не могла заставить себя пошевелиться. Он заметил это — и, как всегда, пожалел, что сказал больше, чем следовало. Его лицо дёрнулось — едва заметно, но она увидела, как напряглись желваки. Снова маска — привычная, надёжная, как стены этого кабинета. — Ты не оружие, — продолжил он спокойнее. — И не обязанность. И не авангард обороны. Она тихо сказала, и голос её прозвучал глухо, почти беззвучно: — Вы всё равно мне не верите. Он прищурился. Глаза его сузились, и в них мелькнуло что-то — не удивление, но что-то близкое. — В чём именно? — Что я перестану. Уголок его губ едва заметно дёрнулся. Не улыбка. Почти горькая насмешка — та, которую она видела только раз, давно, когда он говорил о своём прошлом. — Я достаточно давно тебя знаю, — произнёс он. — Чтобы не строить иллюзий. Она кивнула. Движение было коротким, почти незаметным. И он видел — это кивок не обещание. Это просто признание. — Ты не перестанешь, — сказал он спокойно. — Ты снова окажешься там, где не должна быть. Она не возразила. Он медленно выдохнул. Воздух вышел из его груди с тихим, почти неслышным свистом. — Но, — добавил он тише, и в тишине слышалось что-то, чего она не слышала раньше, — ты обязана научиться возвращаться живой. Это уже не приказ. Это требование — такое же твёрдое, как стены, но в нём не было холодной отстранённости. Было что-то другое. Она впервые посмотрела на него без упрямства. Без вызова. — Я не хотела… — Я знаю, — резко оборвал он, чтобы не дать разговору уйти в извинения. Тишина снова повисла между ними. Тяжёлая, плотная, как та, что бывает перед грозой. Он смотрел на неё так, будто пытался убедиться, что она действительно стоит перед ним — не тень, не воспоминание, не потерянная возможность что-то исправить. — Отправляйся в башню, — наконец сказал он. — И если завтра ты проснёшься с ощущением, что тебе снова нужно кого-то спасать, — сначала подумай. Пауза. — Хоть один раз. Она чуть дернула плечом — почти усмешка, но усталая, безжизненная, как всё, что осталось от неё после этого вечера. — Вы всё равно не поверите, если я скажу, что подумаю. Он встретился с ней взглядом. В его глазах, тёмных и непроницаемых, не было ни злости, ни разочарования. Только усталость — такая же, как у неё. — Нет, мисс Спеллман, — произнёс он, и в голосе его снова появилась та сухая, отстранённая нотка, превращавшая его в профессора Снейпа, а не в человека, стоящего слишком близко в тёмном кабинете, — я не поверю вам ни на секунду. Он выдержал паузу. Свеча дрогнула в последний раз, и тени на стенах замерли. — Идите. Он снова перешёл на «вы» — и закрылся в себе, как дверь, которую захлопнули перед носом. Его лицо стало привычно неподвижным, холодным, и только руки, сжатые на столе, чуть заметно дрожали — но она не могла быть уверена, что это не игра теней. Дверь его кабинета закрылась за её спиной почти бесшумно.