Дикая магия

Сначала — запах. Дрова, нагретые солнцем и дымом из трубы, что-то печёное — кажется, яблочный пирог, — немного пыли, которая всегда поднимается, когда открываешь дверь в старый дом, и летнего, густого воздуха. Потом — голоса. Гулкие, тёплые, они неслись из глубины гостиной, перебивая друг друга. — Они здесь! — воскликнула миссис Уизли, вскакивая с кресла так быстро, что его ножки скрипнули по деревянному полу. Гренория едва успела стряхнуть с мантии пепел — серый, мелкий, он осыпался на ступени крыльца, — как её уже обняли. Крепко, по-матерински, без лишних слов. От миссис Уизли пахло мукой и лавандой. — Дорогая, как мы рады тебя видеть! Мистер Уизли поднялся со своего места — стул качнулся, — и с искренней теплотой пожал ей руку. Ладонь у него была сухая, тёплая, и в глазах светилось то особенное, доброе любопытство. — Добро пожаловать в Нору. Она огляделась. Гостиная была такой же, как в прошлый раз, — тесно заставленной, с низким потолком, на нем всё ещё висели связки сушёных трав. Часы на стене показывали время всех членов семьи — стрелки дёргались, кто-то был «дома», кто-то «в школе», кто-то «на работе». Гермиона сидела на диване рядом с Роном; перед ними на столике лежали какие-то листы пергамента — похоже, они что-то обсуждали, и их головы были склонены близко друг к другу. При виде неё Гермиона тут же вскочила. — Гренория! Объятие было неловким — слишком много всего произошло за последние недели, и тела помнили напряжение. Пальцы Гермионы сжали её плечи на секунду сильнее, чем обычно. Рон поднялся чуть медленнее. Он отложил перо и выпрямился, и в его глазах мелькнуло что-то — не смущение, а скорее та особенная, молчаливая радость. — Ну вот, теперь совсем комплект. Она улыбнулась, но взгляд её невольно скользнул дальше по комнате. Мимо дивана, мимо стола, мимо кресла, где обычно сидел мистер Уизли с газетой. Туда, к камину. Пустое кресло. Ни тёмной макушки, ни знакомых круглых очков, ни сгорбленных плеч. Дамблдор заметил это мгновенно. Он стоял чуть позади неё, всё ещё в дорожной мантии, и его глаза, казалось, видели больше, чем она хотела показывать. Он чуть наклонился к ней и тихо, так, чтобы услышала только она, произнёс: — Гарри я доставлю завтра сам. Она коротко кивнула. Сердце на секунду сжалось — странное ощущение, будто чего-то не хватает в общей картине, как часть пазла. — Он… в порядке? — всё же спросила она так же тихо. — Да, — мягко ответил Дамблдор. — Просто ему нужно ещё немного времени. Это прозвучало как обещание. Не как утешение, а как факт, который он просто сообщает. Тем временем в дверном проёме кухни показались Фред и Джордж — синхронно, как всегда, плечом к плечу. На их лицах играли одинаковые, чуть нахальные улыбки. — О-о-о, смотрите-ка, — протянул Фред, прислоняясь к косяку. — Самый ценный мозг нашего поколения прибыл, — продолжил Джордж. — И без взрывов по дороге? — уточнил Фред, прищурившись. — Разочарование, — покачал головой Джордж, и прядь рыжих волос упала ему на лоб. Она фыркнула — впервые за вечер по-настоящему, от души. — Я даю вам месяц. Новых формул не будет, если вы снова будете меня стебать. — Мы уже подготовили список идей, — прошептал Фред, наклоняясь к ней ближе, и от него пахло порохом и мятой. — Очень нестабильных. — И очень перспективных, — добавил Джордж, заговорщицки подмигнув. Она закатила глаза, но улыбнулась. — Посмотрим. Миссис Уизли всплеснула руками — её передник взметнулся, и с него посыпалась мука. — Так, хватит заговоров! Гренория только приехала. Она снова повернулась к Дамблдору, и в её голосе появилась та тёплая настойчивость, с которой она встречала всех гостей: — Альбус, вы останетесь на чай? — Боюсь, дела не позволяют, Молли, — мягко ответил он. Он поставил чемодан у стены — тот глухо стукнул о половицу. И прежде чем шагнуть к камину, он посмотрел на внучку. Чуть дольше, чем требовала вежливость. В этом взгляде было и извинение, и гордость, и тихая просьба держаться. Она выдержала его взгляд. Спокойно. Без вызова. — Я справлюсь, — негромко сказала она. Он кивнул. Пламя снова взметнулось зелёным — ярким, шипящим, — и Дамблдор исчез, оставив после себя только запах дыма и лёгкий, быстро остывающий жар. Гостиная будто на секунду стала меньше без его присутствия. Гренория осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как на неё смотрят со всех сторон — и как тишина медленно заполняет пространство, освободившееся после ухода. Шум, живые голоса, смех близнецов, спор Рона с Гермионой, хлопки посуды на кухне — всё это было настоящим. Тёплым. Человеческим. Вечер в Норе оказался громче и живее, чем Гренория ожидала. Сначала они сидели втроём — она, Рон и Гермиона — в гостиной. За окном медленно темнело, сад наполнялся стрекотом, а от кухни тянуло запахом тушёных овощей и свежего хлеба. Рон растянулся в кресле, вытянув длинные ноги, Гермиона устроилась на диване, поджав их под себя, а Гренория сидела на ковре, прислонившись спиной к дивану. Разговор шёл рвано — то про экзамены, то про статьи в «Пророке», то про то, как странно теперь в школе без Амбридж. — Всё равно не верится, что всё это было, — тихо сказала Гермиона. — Будто целый год — какой-то отдельный мир. — Да уж, — фыркнул Рон. — А теперь нас опять будут спрашивать, кем мы хотим стать, и делать вид, что всё нормально. Гренория слушала, кивая. Она чувствовала усталость, но не ту, что после боя, — обычную человеческую, почти приятную. Впервые за долгое время никто не смотрел на неё как на проблему или опасность. Джинни появилась позже — рыжая макушка мелькнула в дверях, и она, не спрашивая, плюхнулась рядом на ковёр. — Мама сказала, что если вы не придёте есть через пять минут, она поднимется сама, — сообщила она. — Тогда нам точно конец, — вздохнул Рон и поднялся. За ужином миссис Уизли внимательно наблюдала за Гренорией. Не навязчиво, но так, как смотрят на человека, который недавно пережил что-то тяжёлое. — Ты хорошо спишь? — спросила она мягко, когда разговор на секунду стих. — Да, — соврала Гренория почти автоматически, потом поправилась: — Уже лучше. Миссис Уизли кивнула, будто приняла этот ответ, но в её взгляде читалось: «Я всё равно буду следить». Близнецы подсели ближе к концу ужина. — Мы тут подумали, — начал Фред. — Если ты всё равно собираешься заниматься зельями всё лето, — продолжил Джордж, — может, мы проведём небольшой… эксперимент? — С добровольцами? — уточнила Гренория. — Конечно, — серьёзно ответил Фред. — Рон. — Никаких добровольцев, - услышала будто 3 ухом Миссис Уизли. Ребята сразу рассмеялись. Позже, когда дом начал стихать, Рон ушёл спать первым — буркнув что-то про ранний подъём. В гостиной остались три девушки. Они перебрались в комнату Джинни — небольшую, но уютную, с постерами «Ведуний» и стопкой журналов на подоконнике. — Нет, вы только представьте, — говорила Джинни, — он пишет: «Я, конечно, не вмешиваюсь, но, возможно, тебе стоит попробовать другую тактику на тренировках». Я чуть не подавилась. — Может, он просто переживает, — осторожно заметила Гермиона. — Пусть переживает молча, — фыркнула Джинни. Гренория невольно усмехнулась. — А ты что ответила? — спросила она. — Что если он ещё раз будет объяснять мне квиддич, я начну объяснять ему, как правильно держать палочку на дуэли. — Это угроза, — серьёзно сказала Гермиона. — Это воспитательная мера. Они рассмеялись, и Гренория тоже — чуть тише, но искренне. На секунду стало легко. Просто вечер, просто подруги, просто разговоры о глупостях. — А ты? — вдруг спросила Джинни, поворачиваясь к ней. — Чем ты весь июль занималась? Кроме того, что пряталась в поместье? — Училась, — пожала плечами Гренория. Она сидела на краю кровати, поджав под себя ногу, и пальцы её машинально теребили край простыни. — Слишком много училась. — Снейп? — коротко уточнила Джинни. Она стояла у окна, прислонившись плечом к косяку, и в её руках была расчёска, которой она водила по спутанным рыжим волосам. Гренория кивнула. Свет из окна упал на её лицо, высветлив тени под глазами. — Зелья. И… контроль. Она произнесла последнее слово ровно, но в нём всё равно прозвучало что-то тяжёлое. Пальцы на простыне сжались. Джинни вскинула брови. — Жёстко? — Терпимо, — ответила Гренория. Гермиона внимательно посмотрела на неё. Она сидела в кресле у стены, поджав ноги, и в её руках была кружка с остывшим чаем. Она ничего не сказала, только чуть наклонила голову. В этот момент Джинни вскочила. — Я сейчас. Если без меня обсудите что-нибудь важное — я обижусь. Она выскользнула за дверь, и её шаги зазвучали по коридору, удаляясь, затихая. Когда дверь закрылась, Гренория почти сразу напряглась. Плечи её поднялись, и она опустила взгляд в пол — на тёмные доски, на трещину, идущую от стены к стене. — Гермиона… можно спросить? — Конечно. — Джинни можно доверять? Гермиона даже не удивилась. Она поставила кружку на столик и выпрямилась. — Можно. Если ты не хочешь, чтобы что-то вышло наружу — она не скажет. Особенно если понимает, что это серьёзно. Гренория кивнула, но губы всё равно побледнели. Пальцы её сжались в кулак на колене. — Я не знаю, как это вообще произнести. Дверь снова открылась. Джинни вернулась, на ходу заплетая косу — рыжие пряди скользили между пальцев, и она ловко закрепила конец резинкой. — О, вы уже выглядите так, будто обсуждали меня. — Нет, — тихо сказала Гренория. — Я спросила про себя. Джинни нахмурилась, но не стала спрашивать. Только села на край кровати напротив и сложила руки на коленях. Гренория сглотнула. Горло было сухим, и она чувствовала, как сердце колотится так, будто она снова стояла в Отделе тайн. — Он начал на «ты». Пауза. В комнате стало тихо — только сверчок за окном продолжал свою монотонную песню. — Кто? — осторожно спросила Джинни. Она перестала заплетать косу и замерла. Гренория подняла глаза. В свете заката её лицо казалось бледным. — Снейп. Обе замерли. Гермиона выпрямилась в кресле, и её кружка чуть звякнула о блюдце. — Что? — голос Гермионы стал резче. — В каком смысле — «на ты»? — В прямом. — Когда? — Джинни подала корпус вперёд. — После Министерства. — После… взрыва? — уточнила Джинни. Глаза её расширились. Гренория кивнула. Свет за окном медленно угасал, и тени в комнате становились глубже. — Он держал меня. Сказал: «Смотри на меня». И… больше не было «вы». — Он твой преподаватель, — очень спокойно, но очень твёрдо сказала Гермиона. В её голосе не было осуждения — только констатация. — Я знаю. — Он не может так. — Может, — тихо ответила Гренория. — И сделал. Гермиона нахмурилась. Её пальцы сжались на подлокотнике кресла. — Это недопустимо. Это нарушение дистанции. Он взрослый. Он в позиции власти. — Он не… — Гренория запнулась. — Он не делал ничего неправильного. — Сам факт перехода на «ты» уже странный, — сказала Гермиона. — Это не просто «странно», — добавила Джинни. — Это очень личное. Гренория почувствовала, как щеки начинают гореть — жар поднялся от шеи, залил скулы, коснулся ушей. — Это было не как… флирт. Это было… будто он пытался вернуть меня в себя. — Это не отменяет того, что он твой педагог, — тихо сказала Гермиона. Джинни внимательно смотрела на неё. В её глазах, зелёных и острых, не было осуждения — только любопытство и тревога. — И что ты чувствуешь, когда он говорит «ты»? Гренория замолчала. Смотрела на свои руки, на бледные пальцы, на тонкие шрамы на костяшках. — Будто… — она сглотнула. — Будто это только между нами. Тишина стала тяжелее. Даже сверчок за окном, казалось, затих. — Это опасно, — сказала Гермиона. Гренория кивнула. Движение было коротким, почти незаметным. — Я знаю. Она долго молчала. Солнце село, и в комнате стало темно — только слабый свет из коридора падал на пол узкой полосой. Девочки уже думали, что всё. Но Гренория вдруг выдохнула резко, как перед прыжком. — И это ещё не всё. Обе повернулись к ней. — После Министерства… — голос стал ниже, почти шёпотом. — На секунду показалось, что он меня поцелует. Молчание стало оглушительным. В комнате не было слышно ни звука — только её дыхание, неровное, и где-то далеко стукнула дверь. — Что? — Джинни даже села ровнее, и её коса упала на плечо. — Он держал меня… близко. Слишком. И… это не было похоже на урок. Гермиона побледнела. Её лицо в полумраке стало белым, как пергамент. — Он тебя поцеловал? — Нет. — Ты уверена? — Да. Он отстранился. — Слава Мерлину, — пробормотала Джинни, и в её голосе слышалось облегчение. Гермиона всё ещё смотрела на неё слишком внимательно. В полумраке комнаты, освещённой только настольной лампой и слабым светом из коридора, её глаза казались почти чёрными. Она сидела, подавшись вперёд, и пальцы её лежали на коленях неподвижно. — А ты? Гренория замерла. Руки её, лежавшие на простыне, сжались в кулаки. — Что? — Ты хотела, чтобы он отстранился? Сердце ударило в горло. Она почувствовала, как пульс отдаётся в висках, в кончиках пальцев, в том месте, где воротник свитера касался шеи. — Я… — голос сорвался. — Я не знаю. Джинни медленно выдохнула. Она сидела на краю кровати, поджав под себя ногу, и в свете лампы её рыжие волосы отливали медью. — Вот это уже проблема. — Я стояла и не двигалась, — тихо сказала Гренория. — И это меня пугает. Она смотрела на свои руки — на тонкие белые шрамы на костяшках, на бледную кожу, на то, как пальцы дрожат, хотя она не замечала этого до сих пор. Гермиона мягче произнесла: — Ты была после боя. В шоке. Эмоции зашкаливали. — Но это не отменяет того, что он взрослый, — добавила Джинни. Голос её был тише обычного, и в нём не было прежней лёгкости. — Он отстранился, — повторила Гренория. — Сам. Гермиона кивнула. Свет лампы упал на её лицо, высветлив тени под глазами. — Значит, он держит себя в руках. Это важно. — Но если он снова так сделает? — тихо спросила Джинни. Она перестала заплетать косу и замерла, глядя на Гренорию. Гренория не ответила сразу. В комнате было тихо — только сверчок за окном продолжал свою песню да где-то внизу, в гостиной, хлопнула дверь. — Он не сделает, — сказала она наконец. — Он… слишком контролирует себя. Гермиона вздохнула. Она откинулась на спинку кресла, и дерево жалобно скрипнуло. — Ты должна быть осторожна. Даже если тебе кажется, что всё под контролем. — Мне не кажется, — честно сказала Гренория. — Я просто… не могу перестать думать об этом. Она провела рукой по лицу — жест был усталым, почти отчаянным. Джинни посмотрела на неё иначе — уже без насмешки. В её глазах, зелёных и внимательных, появилось что-то тёплое. — Ты влюбилась? Гренория медленно кивнула. Движение было коротким, почти незаметным. — Мы это уже обсуждали, — тихо сказала Гермиона. — Ты тогда сказала «да». Но тогда он… ничего не делал. — Да, — прошептала Гренория. — Тогда это было просто в моей голове. — А сейчас уже не совсем, — аккуратно добавила Джинни. Гермиона выпрямилась. В свете лампы её лицо стало серьёзным. — Может, тебе стоит рассказать Дамблдору? Гренория вскинула голову резко. Движение было быстрым, почти испуганным. — Нет. — Он твой дедушка. — И сегодня он благодарил меня, — перебила она. — Сказал, что я изменила его. Что он стал лучше. Что переживает за меня. Голос её дрогнул, и она замолчала, глядя в пол. Гермиона нахмурилась. Пальцы её сжались на подлокотнике. — Он благодарил тебя не за то, что вы перешли на «ты» и почти… — она запнулась, — не за это. — Я знаю. — И если он узнает, что Снейп позволил себе такую близость, реакция будет совсем другой. Гренория опустила глаза. Смотрела на свои руки, на бледные пальцы. — Он не позволил. Он остановился. — Потому что он взрослый, — твёрдо сказала Гермиона. — И обязан был остановиться. Джинни вмешалась мягче. Она подалась вперёд и коснулась колена Гренории — легонько, одними пальцами. — Слушай… я не осуждаю любовь. И вообще, всякое бывает. Тем более он сейчас выглядит… ну… живым. И правда менее ядовитым. Гермиона фыркнула, но спорить не стала. — Но, — продолжила Джинни, — это всё равно сложно. Он старше. Он преподаватель. Он… Снейп. Гренория нервно усмехнулась. Усмешка вышла горькой, короткой. — Вот именно. Пауза. В комнате стало тихо — только лампа гудела едва слышно да за окном стрекотал кузнечик. — Что ты хочешь? — спросила Гермиона неожиданно просто. Гренория замерла. — Я не знаю. — Нет, — мягко, но настойчиво. — Если убрать страх, запреты, статус — что ты хочешь? Она долго молчала. Смотрела на стену, на выцветшие обои, на трещину, идущую от угла к углу. — Чтобы он перестал быть таким холодным со мной. Чтобы не делал вид, что ничего не произошло. Чтобы он не говорил, что я не готова к ответам на мои вопросы. Джинни тихо выдохнула. Воздух вышел из её груди с тихим, почти неслышным свистом. — Он это сказал? — Почти. Гермиона задумалась. Свет лампы падал на её лицо, делая тени под глазами глубже. — Это звучит как человек, который пытается удержать дистанцию. — Или как человек, который уже знает, что причинит боль, — добавила Джинни. Гренория сжала пальцы. Ногти впились в ладони. Гренория подняла на неё глаза. В свете лампы её лицо было бледным, и только щёки горели — жар, который она не могла скрыть. — Я не жду. Я просто… не могу выключить это. — Тогда не выключай, — спокойно сказала Джинни. — Просто не делай шагов, которые потом нельзя будет отменить. Гермиона кивнула. — И не позволяй, чтобы всё происходило только по его правилам. Ты не ученица в этом вопросе. Ты равный человек. Гренория тихо усмехнулась. Усмешка была усталой, почти беззвучной. — Равный? — В чувствах — да, — твёрдо сказала Гермиона. — В ответственности — он старше. Пауза стала мягче. Свет лампы, казалось, стал теплее. — Если он снова подойдёт слишком близко, — сказала Джинни, — ты должна понимать, чего хочешь в тот момент. Не замирать. Гренория почувствовала, как это отзывается где-то глубоко — в груди, в животе, в том месте, где страх и желание живут рядом. — Я тогда не двигалась. — Ты была после боя, — напомнила Гермиона. — Ты пережила взрыв. Ты не обязана была реагировать идеально. — Ты не сделала ничего постыдного, — добавила Джинни. Гренория медленно выдохнула. Воздух вышел из груди долго, тяжело. — Мне страшно, что я хочу, чтобы это повторилось. Гермиона посмотрела на неё уже без строгости. В её глазах было что-то — не жалость, а понимание. — Хотеть — не преступление. — Главное, — сказала Джинни, — чтобы это было твоё решение. Не потому что он сильный, взрослый или загадочный. А потому что ты этого правда хочешь. Гренория кивнула. Движение было коротким, но твёрдым. — И если станет больно? — тихо спросила она. — Мы будем рядом, — ответила Гермиона без паузы. Голос её был спокойным, как факт. — И если придётся, — добавила Джинни с лёгкой усмешкой, и в её глазах мелькнул знакомый, озорной огонёк, — я лично объясню профессору Снейпу, как обращаться с моей подругой. Гренория впервые за вечер искренне улыбнулась. Улыбка была слабой, но живой. — Спасибо.