Дикая магия

Поздним вечером, когда занятия закончились и коридоры замка постепенно опустели, Гренория поднялась по знакомой винтовой лестнице к кабинету Альбуса Дамблдора. Каменные ступени были холодными, и её шаги отдавались глухим эхом, уходящим вверх, где терялись в темноте. Факелы на стенах горели тускло, отбрасывая на камень длинные, колеблющиеся тени. Горгулья пропустила её без лишних вопросов — только посторонилась, и стена с тихим шорохом разошлась. Когда она вошла, в кабинете было тихо. Свет от множества свечей падал на полки с диковинными приборами, которые тихо жужжали и пускали струйки дыма. На жердочке у окна сидел Фоукс — его золотисто-красное оперение мерцало в полумраке, и он полузакрыл глаза, словно дремал. А на столе, рядом с чернильницей, устроилась Пузя. Сова лениво повернула голову и уставилась на неё круглыми янтарными глазами, даже не думая взлетать. Гренория остановилась у стола, сложила руки на груди и сказала вслух: — Ты хоть иногда показывай, что я твой хозяин, а не феникс. А то это уже свинство. Пузя недовольно щёлкнула клювом — звук был сухим, почти обиженным — и демонстративно отвернулась. В этот момент из соседней комнаты вышел Дамблдор. На нём была длинная лиловая мантия, расшитая серебряными звёздами, и он мягко улыбнулся, увидев внучку. — Знаешь, я уже как-то привык к Пузе, — сказал он, подходя ближе. Свет свечей упал на его лицо, высветлив глубокие морщины и седину в волосах. — Она пообщительнее, чем Фоукс. Постоянно, когда преподаватели ждут меня в кабинете, развлекает их… да и посетителей тоже. Он посмотрел на сову, и в его глазах мелькнула тёплая искорка. — Многие уже думают, что это мой личный птичий дворецкий. Гренория хмыкнула. — Тогда пусть хотя бы чай разливает. Фоукс тихо шевельнул крылом, словно счёл разговор недостойным внимания, и снова замер на жердочке. Дамблдор сел за стол — кресло тихо скрипнуло под его весом — и внимательно посмотрел на внучку. В его глазах, за стёклами очков, было то спокойное, изучающее выражение, которое она знала с детства. — Ну что ж, — мягко сказал он. — Рассказывай. Как у тебя дела? Чем ты занимаешься? Первый день шестого курса, если я правильно помню. Гренория махнула рукой. Жест был почти нетерпеливым. — Потом скажу. Она внимательно посмотрела на него. — Сначала ты скажи, что с твоей рукой. Улыбка на лице Дамблдора стала чуть спокойнее. Он опустил взгляд на свою правую руку, лежавшую на столе. — Ах, это… Он аккуратно поправил рукав мантии — движение было медленным, почти неохотным, — и край чёрной ткани скользнул ниже, скрывая то, что она уже успела заметить. — Ничего особенно тревожного. Некоторое старое проклятие, которое оказалось… несколько упрямее, чем я ожидал. Гренория не отрывала взгляда. Свет свечей отражался в её глазах, делая их жёсткими. — Мне книги по медицине и проклятиям начинать учить наизусть? Пауза. В кабинете стало тише — даже жужжащие приборы, казалось, замерли. — Что происходит? Ты умираешь? Дамблдор слегка улыбнулся — уголки его губ дрогнули. — Все мы когда-нибудь умрём, моя дорогая. Гренория вздохнула и закатила глаза. — Мне не очень бы хотелось потерять тебя сейчас. В моё и так тяжёлое время. Дамблдор некоторое время молчал. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни шутки, ни привычной мягкости. На этот раз его лицо стало серьёзным. — Я знаю, что сейчас многое происходит, — сказал он спокойно. — Лорд Волан-де-Морт вернулся. У вас экзамены впереди. Возможно, у тебя закончилась первая влюблённость. Гренория фыркнула. Звук вышел коротким, почти раздражённым. — Возможно. — Но, к сожалению, — продолжил Дамблдор мягко, — я не могу повлиять на течение жизни. Он чуть наклонился вперёд, и тень от его фигуры легла на стол. — Однако пока я здесь, я готов поддержать тебя и помочь. Он указал рукой на стопку очень толстых тетрадей, лежащих на боковом столе. Их было несколько — тёмные кожаные обложки, потрёпанные уголки, — и каждая выглядела так, будто в ней не меньше двухсот страниц. — А когда меня не станет… — сказал он спокойно, — я подготовлю для тебя это. Гренория посмотрела на стопку. Потом снова на него. Свет свечей упал на её лицо, и тени от ресниц легли на щёки. — Ты мне что… пособия на всю жизнь готовишь? Дамблдор тихо рассмеялся — его смех был мягким, как шорох старого пергамента. — Боюсь, примерно так. Он задумчиво провёл пальцами по столу — по гладкому, отполированному дереву. — Я не могу рассказать тебе всё о нашей семье лично. И я понял, что проблема была не в твоём возрасте… как я говорил раньше. Он чуть улыбнулся, но в улыбке появилась тень. — Возможно, есть вещи, в которых мне легче признаться… не глядя тебе в лицо. Гренория несколько секунд смотрела ему прямо в глаза. В кабинете было тихо — только Фоукс иногда шевелил крыльями да Пузя тихо переступала лапами по столу. Потом сказала спокойно: — Тогда, может, не стоит всё. Она слегка наклонила голову. — А только чуть-чуть? Дамблдор рассмеялся. На этот раз теплее. — Пожалуй, это разумный компромисс. Они оба на секунду улыбнулись. Пузя недовольно переступила лапами на столе — коготки царапнули дерево. Гренория снова посмотрела на дедушку. — Так. Она сложила руки на груди. — Что с рукой? Дамблдор тихо вздохнул. Воздух вышел из его груди с тихим, почти неслышным звуком. На этот раз он ответил серьёзнее. — Я столкнулся с очень древним проклятием, — сказал он. — Оно связано с одним… предметом тёмной магии, который мне пришлось уничтожить. Он слегка повернул кисть, и чёрная кожа на руке стала видна на секунду — мертвенная, безжизненная, она резко контрастировала с бледной кожей выше. — Проклятие было достаточно сильным, чтобы повредить руку. Он спокойно продолжил: — К счастью, благодаря помощи одного чрезвычайно талантливого зельевара… — на мгновение в его голосе мелькнула лёгкая ирония, — мы сумели остановить его распространение. Он снова спрятал руку в рукав — быстро, почти незаметно. — Поэтому, как видишь, я всё ещё вполне работоспособен. Гренория долго смотрела на него. Она прекрасно понимала, что это не вся правда. Но не стала давить. Только перевела взгляд на Фоукса, он снова закрыл глаза, и на Пузю, которая смотрела на неё с явным неодобрением. — Знаешь… — сказала Гренория. — Я никогда не спрашивала. Дамблдор поднял брови. — О чём именно? Она посмотрела прямо на него. — Почему твой брат не хочет с тобой общаться. Небольшая пауза. В кабинете стало тихо — даже приборы перестали жужжать. — О какой такой тени славы он говорит… — продолжила она. — Что у вас была за семья? Дамблдор не сразу ответил. Он медленно опустился в кресло — глубже, чем обычно, — и несколько секунд смотрел в окно, где за тёмными стёклами ничего не было видно, кроме отражений свечей. Словно вспоминал что-то очень далёкое. — У нас была… сложная семья, — наконец сказал он тихо. Он сложил руки перед собой — бледные, с выступающими венами, — и его голос стал чуть глубже. — Наш отец, Персиваль, был человеком горячим и очень гордым. Когда моя сестра была маленькой, её жестоко обидели маггловские мальчики. Отец не выдержал… и отомстил. Гренория нахмурилась. Свет свечей упал на её лицо, и тени под глазами стали глубже. — Его посадили в Азкабан? Дамблдор кивнул. Движение было медленным, почти неохотным. — Да. И он так и умер там. Он говорил спокойно, но голос стал немного тяжелее — в нём появилась та редкая, почти не скрытая тяжесть, которую она слышала только раз, давно. — После этого всё легло на плечи моей матери, Кендры. Она старалась скрыть правду о моей сестре… о её состоянии. Мы жили очень тихо, почти отрезанно от мира. — Аберфорт? — тихо спросила Гренория. — Он был младше меня. Упрямый, прямой, очень честный. Он всегда видел вещи такими, какие они есть, — сказал Дамблдор. — И, пожалуй, он никогда не простил мне того, что я видел их… иначе. Он чуть улыбнулся, но в улыбке было больше грусти, чем веселья. — Когда я был молод, я очень хотел изменить мир. Я мечтал о великих вещах, о власти, о возможностях, о славе. Мне казалось, что я могу сделать мир лучше… если буду достаточно сильным. Гренория внимательно слушала. Её пальцы лежали на коленях неподвижно. — Но пока я строил планы о будущем, — продолжил он, — дома оставалась моя сестра. И брат. Он посмотрел на неё. В его глазах, за стёклами очков, отражался свет свечей. — Аберфорт считает, что я выбрал свою славу вместо семьи. В кабинете снова стало тихо. Гренория немного нахмурилась. — А ты? Дамблдор чуть вздохнул. — Я думаю… — сказал он тихо, — что в этом есть доля правды. Он посмотрел на неё мягко. — Иногда самые большие ошибки совершаются не из злости… а из амбиций. Пузя тихо щёлкнула клювом, словно не одобряя философии. Гренория некоторое время молчала, а потом сказала: — Он всё равно не должен был говорить про тень славы. Дамблдор слегка улыбнулся. — О, думаю, он имеет на это право. Он посмотрел на внучку чуть теплее. — Но ты, к счастью, не обязана жить ни в моей тени… ни в его. Гренория некоторое время молчала, слушая его. Потом тихо спросила: — Ты сказал… сестра. Альбус Дамблдор поднял на неё взгляд. — Что за сестра? Он немного помедлил. В кабинете было тихо — только Фоукс иногда шевелил крыльями да где-то за стеной слышались далёкие шаги. — Её звали Ариана. Гренория ждала продолжения. Дамблдор сложил руки на столе. — Когда она была ребёнком… произошло событие, которое сильно повлияло на неё. После этого её магия стала… сложной. Он осторожно подбирал слова. — Она не всегда могла управлять ею. Иногда магия просто происходила сама по себе. Не по злой воле… скорее из-за избытка силы и чувств. Фоукс тихо шевельнул крылом, и перья блеснули в свете свечей. — Для неё это было тяжело, — продолжил Дамблдор. — Она была очень чувствительной девочкой. Мир пугал её, и магия отвечала на этот страх. Гренория внимательно слушала. Её лицо было серьёзным. — Моя мать старалась защищать её, — сказал он. — Поэтому мы жили довольно уединённо. Некоторое время Гренория молчала. Потом задала самый простой вопрос: — А что с ней стало? Дамблдор опустил взгляд. Его пальцы замерли на столе. В комнате стало тихо. — Она умерла, — сказал он наконец. Гренория чуть нахмурилась. — Болезнь? Дамблдор медленно покачал головой. — Нет. Он некоторое время смотрел на стол, будто видел там что-то из далёкого прошлого — тени, лица, события, которые не стереть. — В один вечер между мной… моим братом… и ещё одним человеком произошёл конфликт. Он говорил спокойно, но голос стал тише. — Заклинания… полетели слишком быстро. Слишком много силы. Он поднял взгляд. — Ариана оказалась между нас. Гренория ничего не сказала. — Мы так и не узнали, чьё заклинание стало причиной, — тихо добавил Дамблдор. В его голосе прозвучала редкая, почти не скрытая тяжесть. — И с тех пор это остаётся вопросом, на который никто из нас не может ответить. Гренория долго смотрела на него. Потом тихо сказала: — Теперь понятно, почему твой брат не любит тебя. Дамблдор слегка улыбнулся — но улыбка была грустной. — Да. В этом вопросе он вполне последователен. Пузя тихо щёлкнула клювом. Гренория откинулась в кресле. — Весёлая у вас была семья. — Боюсь, нет, — мягко сказал Дамблдор. Он посмотрел на неё чуть теплее. — Поэтому я стараюсь, чтобы у тебя было немного больше спокойствия, чем было у нас. — Факторы из вне стараются больше, — усмехнулась Гренория. Гренория некоторое время молчала, глядя на огонь в камине. Пламя лизало поленья, и угли тихо потрескивали. История, которую рассказал Альбус Дамблдор, явно не была для неё простой. Но она не выглядела растерянной — скорее задумчивой. Потом она подняла взгляд. — Тогда почему моя мать сбежала? Вопрос прозвучал спокойно. Но в кабинете сразу стало тише. Дамблдор не ответил сразу. Он медленно провёл пальцами по столу, будто собираясь с мыслями. Фоукс тихо шевельнул крыльями. — Твоя бабушка… — начал он мягко. — Её звали Джейн. Он немного улыбнулся, словно вспомнил что-то далёкое и тёплое. — Она была очень светлым человеком. Удивительно сильным… и одновременно очень хрупким. Гренория слушала молча. — Когда родилась твоя мама, Виктория, Джейн уже долго переживала… многое, — продолжил Дамблдор. — Она постоянно боялась, что с ребёнком может случиться что-то плохое. Он сделал паузу. — Иногда страх становится сильнее самого человека. Гренория чуть нахмурилась. — Она заболела? Дамблдор медленно кивнул. — Можно сказать и так. Она переживала тяжёлую… тьму внутри себя. Он осторожно подбирал слова. — И в какой-то момент ей стало слишком тяжело нести её дальше. Гренория ничего не сказала, но взгляд её стал серьёзнее. — После её смерти, — тихо продолжий Дамблдор, — Виктория долго не могла принять произошедшее. Он посмотрел на внучку. — Она считала… что я должен был поступить иначе. Сделать больше. Предотвратить это. Пауза. — И она так и не простила мне этого. Гренория тихо вздохнула. — Поэтому она ушла? — Да, — спокойно ответил Дамблдор. — Она решила начать жизнь вдали от всего, что напоминало ей о прошлом. Он чуть улыбнулся. — Иногда людям кажется, что расстояние может вылечить боль. Гренория некоторое время молчала. Потом сказала тихо: — Но не всегда получается. Дамблдор посмотрел на неё мягко. — Не всегда. Пузя тихо переступила лапами на столе. В кабинете снова стало тихо — только камин потрескивал да где-то за окном завывал ветер. — Думаю, тебе пора идти спать, уже очень поздно. Давай встретимся в ближайшее время, хочу наверстать лето. Я пришлю тебе записку, — сказал Дамблдор. Гренория кивнула. Она поднялась, чувствуя, как затекли ноги, и направилась к двери. У порога остановилась на секунду, обернулась, но ничего не сказала — только посмотрела на дедушку, на его руку, спрятанную в рукаве, на Фоукса и на Пузю. Она пошла спать в свою комнату. Уже лёжа в постели — в темноте, под тяжёлым одеялом, слушая, как ветер стучит в окно, — Гренория почему-то думала о сестре дедушки. Какая она была? Что за человек? И от этих мыслей на душе стало не спокойнее, а только тяжелее. Она закрыла глаза и долго не могла уснуть, глядя в потолок, где плясали отблески луны.