Дикая магия

Над башнями замка уже возникали оконца синего неба — яркие, глубокие, они прорезали серую пелену облаков, обещая тепло, но настроения Гарри эти признаки приближения лета не подняли. Солнце лениво скользило по каменным стенам, и в его лучах замок казался почти уютным, но Гарри чувствовал только тяжесть в груди. Его преследовали неудачи — и в попытках выяснить, чем занят Малфой, и в стараниях завести со Слизнортом разговор, чтобы побудить его поделиться воспоминаниями, которые он держал под спудом вот уж десятки лет. Они только что пообедали и сидели теперь вчетвером в солнечном углу замкового двора. Каменные плиты под ногами были тёплыми от солнца, и в воздухе пахло весной — влажной землёй, свежей травой и чем-то сладковатым, что цвело в дальних кустах. Рон и Гермиона сжимали в руках брошюрку, изданную Министерством магии, — «Трансгрессия — часто совершаемые ошибки и как их избежать». Её страницы были уже замяты, и Рон нервно перелистывал их, хотя, кажется, уже выучил наизусть. Сегодня после обеда обоим предстояло пройти испытания, однако до сей поры брошюрке так и не удалось успокоить их разгулявшиеся нервы. Чуть в стороне сидела Гренория. Она прислонилась плечом к тёплой каменной стене, и её светло-русые волосы отливали золотом в лучах солнца. Но лицо выглядело усталым — будто она почти не спала. Под глазами залегли тени, и движения её были вялыми, словно каждое усилие давалось с трудом. И это было правдой. — В последний раз тебе говорю, забудь о Малфое, — твердо сказала Гермиона. Она сидела, выпрямив спину, и её голос был напряжённым. — Нет, — спокойно сказала Гренория. Голос её был ровным, но в нём чувствовалась усталая твёрдость. Гермиона резко повернула голову. Её волосы метнулись, и на лице мелькнуло удивление. — Что? Гренория посмотрела на неё ровно — так, будто видела что-то, чего остальные не замечали. — Ты не правa. Рон даже перестал перелистывать брошюрку. Его пальцы замерли на странице, и он поднял голову. — Малфой тут при чём? — нахмурилась Гермиона. — Мы это обсуждали уже десятки раз. — Да, — тихо сказала Гренория. — И каждый раз ты уверена, что Поттер ошибается. Она кивнула в сторону Гарри. — А он чаще оказывается прав. Гарри моргнул. Он сидел, прислонившись к стене, и его очки блестели на солнце. — Спасибо… наверное. Гермиона нахмурилась. Её брови сошлись к переносице. — Ты сама раньше говорила, что он иногда зацикливается. — Иногда, — согласилась Гренория. — Но не сейчас. — Откуда ты знаешь? На секунду она замолчала. Солнце светило ей в лицо, и она прищурилась. Она знала слишком много. Её пальцы, лежавшие на коленях, чуть заметно дрожали. И именно поэтому не могла сказать ни слова. — Просто думаю так, — тихо сказала она. Гермиона смотрела на неё слишком внимательно — так, будто пыталась прочитать что-то в её лице, в её глазах, в том, как она сидела. Но прежде чем она успела продолжить, из-за угла показалась какая-то девочка. Рон дернулся и тут же попытался спрятаться за Гермиону. Его лицо побледнело, и он вжал голову в плечи. — Это не Лаванда, — устало сообщила она, даже не поворачивая головы. — А, хорошо, — облегченно вздохнул Рон, выпрямляясь. Девочка остановилась перед ними. Её волосы были собраны в хвост, и она выглядела запыхавшейся — видимо, бежала. — Гарри Поттер? — осведомилась она. — Меня просили передать вам вот это. Она протянула сложенный пергамент. Гарри взял его, и девочка, кивнув, убежала. — Спасибо... — сказал он ей вслед, но она уже скрылась за углом. Гарри с упавшим сердцем принял от неё маленький пергаментный свиток. И едва девочка удалилась за пределы слышимости, сказал: — Дамблдор говорил, что никаких уроков, пока я не разживусь воспоминаниями, не будет! — Может быть, его интересуют твои успехи? — предположила Гермиона, пока Гарри разворачивал свиток. Но, развернув его, Гарри увидел не узкий косой почерк Дамблдора, а неопрятные каракули, разбирать которые было трудно ещё и потому, что пергамент покрывали большие пятна расплывшихся чернил. Дорогие Гарри, Рон и Гермиона! Прошлой ночью помер Арагог. Гарри и Рон, вы были с ним знакомы и знаете, какой он был замечательный. Гермиона, я знаю, тебе он не нравился. Для меня было бы очень важно, если бы вы смогли сегодня попозже вечером улизнуть из школы и поприсутствовать на погребении. Я собираюсь похоронить его, когда станет темнеть, это время он любил больше всего. Я знаю, так поздно вам выходить не разрешают, но вы можете воспользоваться мантией. Не стал бы просить, да в одиночку мне этого не вынести. Хагрид — Взгляни, — сказал Гарри, протягивая послание Гермионе. — Господи, — вздохнула Гермиона, быстро просмотрев его и передав Рону. Лицо Рона, пока он читал, становилось всё более недоуменным. — Он спятил! — возмутился Рон. — Эта тварь предложила своим дружкам-приятелям сожрать меня и Гарри! Угощайтесь, дескать! А теперь Хагрид ждёт, что мы придём поплакать над её кошмарной волосатой тушей! — Мало того, — подхватила Гермиона, — он просит нас покинуть замок ночью, зная, что школа охраняется в миллион раз строже и если нас застукают, мы схлопочем большие неприятности. — Раньше-то мы к нему ходили, — сказал Гарри. — Но не по такому же поводу, — ответила Гермиона. — Мы рисковали, и сильно, чтобы выручить Хагрида, но, в конце-то концов, Арагог же умер. Если бы речь шла о его спасении... — То я пошёл бы туда с ещё меньшей охотой, — решительно заявил Рон. — Ты не сталкивалась с ним, Гермиона. Поверь, мёртвый он намного приятней живого. Гарри снова взял записку и вгляделся в покрывающие её чернильные пятна. На пергамент явно градом сыпались слёзы... — Гарри, даже и не думай идти к нему, — сказала Гермиона. — Рисковать ради этого отсидкой в школе — полная бессмыслица. Гарри вздохнул. Солнце скользнуло по его лицу, высветлив тени под глазами, и он провёл рукой по волосам — жест был усталым, почти отчаянным. — Да знаю я. Похоже, Хагриду придётся хоронить Арагога без нас. В этот момент девочка, которая передала письмо, снова нерешительно подошла. Она топталась на месте, теребя край мантии, и её лицо было красным — то ли от смущения, то ли от того, что она бежала. — Эм… меня ещё просили передать… это. Она протянула второй свиток — пергамент был плотным, перевязанным тонкой бечёвкой, и на нём стояла серебряная печать. Гренории. Та сразу узнала почерк. Острый, наклонный, с резкими завитками — она видела его на конспектах, на книгах, которые он дарил ей годами. Дамблдор. Она взяла свиток. Бечёвка была шершавой, и она провела по ней пальцами. Посмотрела на него секунду. И просто положила рядом на каменную скамью. Не открывая. Пергамент тихо стукнул о камень, и на его поверхности заплясали солнечные блики. Гермиона заметила это первой. Её глаза сузились, и она подалась вперёд. — Ты не будешь читать? — Нет. — Но это же… — Я знаю, от кого. Рон нахмурился. Он сидел, скрестив руки на груди, и его веснушки на бледном лице выделялись ярче обычного. — Слушай… вы же поссорились давно, — осторожно сказал он. — Уже несколько месяцев прошло. Гренория тихо усмехнулась — уголки её губ дрогнули, и в этой усмешке слышалась горечь. — Иногда времени мало. Она слегка толкнула свиток пальцем — тот чуть сдвинулся по камню, и бечёвка скользнула. — Некоторые вещи… не проходят просто потому, что прошло пару месяцев. Гермиона смотрела на неё внимательно. Слишком внимательно. В её глазах, в этом долгом, изучающем взгляде, было что-то — не любопытство, а тревога. — Ты всё ещё злишься на него? Гренория на секунду задумалась. Смотрела куда-то в сторону, на замок, на его тёмные башни, на облака, которые медленно плыли над ними. — Злюсь? — тихо повторила она. Потом покачала головой. Движение было медленным, но твёрдым. — Нет. Она посмотрела куда-то в сторону замка. — Просто иногда понимаешь, что человек привык решать всё за других. И даже не задумывается, сколько боли это может принести. Повисла короткая тишина. Ветер донёс запах цветущих кустов — сладкий, почти приторный, и этот запах казался неуместным, слишком мирным для того, что она чувствовала. Гермиона тихо сказала: — Ты что-то знаешь. Гренория посмотрела на неё. В её глазах, в этом прямом, открытом взгляде, было что-то — не страх, не вызов, а что-то более сложное, более глубокое. И так же тихо ответила: — Я не могу сказать. Гермиона медленно кивнула. Но тревога в её глазах только усилилась — она сжала губы и опустила взгляд на свои руки. — Да, придётся, — с облегчением сказала Гермиона, возвращаясь к разговору. — Послушай, на зельеварении сегодня почти никого не будет, все же на испытания уйдут… Ты бы попробовал ещё разок уломать Слизнорта. — Думаешь, в пятьдесят седьмой раз мне улыбнётся удача? — с горечью спросил Гарри. Он откинулся на спинку скамьи, и дерево жалобно скрипнуло. — Удача! — вдруг выпалил Рон. — Вот оно, Гарри, — запасись удачей! — О чём ты? — Да ведь у тебя есть зелье удачи! — Рон, а точно! Ну точно же! — ошеломленно произнесла Гермиона. Её глаза расширились, и она подалась вперёд. Гарри уставился на друзей. Его очки блеснули на солнце. — «Феликс Фелицис»? — сказал он. — Ну, не знаю… Я приберегал его для… — Это для чего же? — скептически поинтересовался Рон. — Что может быть важнее этих воспоминаний, Гарри? — спросила Гермиона. Её голос был твёрдым, и в нём слышалось напряжение. Гренория молчала. Она смотрела на свиток, лежавший рядом, и в её глазах, в этом холодном, неподвижном взгляде, было что-то, чего никто не мог прочитать. Солнце светило ей в лицо, но она не щурилась. Внутри неё было пусто. И тяжело. Она знала, что эти воспоминания, которые так хотел получить Гарри, могут изменить всё. И она боялась, что эти изменения будут не теми, на которые он надеется. Но она ничего не сказала. Только смотрела на пергамент, который не решалась открыть. И ждала. Гарри не ответил. В последнее время мысли о золотом флакончике раз за разом возникали на самом краешке его воображения. Неопределённые, смутные планы, в которых Джинни порывает с Дином, а Рон счастлив, что у сестры появился новый сердечный друг. Всё это вызревало в глубинах его сознания, являясь Гарри лишь в сновидениях или в сумеречной зоне, лежащей между сном и пробуждением… — Гарри? Ты ещё здесь? — спросила Гермиона. — Что? Да, конечно, — встряхнувшись, ответил он. — Ладно, если я не смогу разговорить сегодня Слизнорта, придётся принять «Феликс Фелицис» и сделать ещё одну попытку. — Ну, значит, решено, — отрывисто произнесла Гермиона, встав и совершив грациозный пируэт. — Нацеленность... настойчивость... неспешность... — пробормотала она. — Хватит тебе, — взмолился Рон, — и так уж с души воротит... Скорее прикрой меня! — Да не Лаванда это! — нетерпеливо одёрнула его Гермиона. Во двор выходили ещё две девочки, и Рон мгновенно нырнул ей за спину. — Пронесло, — сказал Рон, выглядывая ради проверки из-за плеча Гермионы. — Да, видок у них не самый счастливый, верно? — Так это же сёстры Монтгомери. Какое уж тут счастье после того, что произошло с их младшим братом, — отозвалась Гермиона. Гренория, до этого молчавшая, чуть нахмурилась и подняла голову. — Если честно, я уже запутался в том, что с чьими родственниками происходит, — сказал Рон. — На их брата напал оборотень. По слухам, его мать отказалась помогать Пожирателям смерти. В общем, мальчику было всего пять лет, и спасти его не удалось — умер в больнице святого Мунго. — Умер? — в ужасе переспросил Гарри. — Но ведь оборотни не убивают, они лишь обращают человека в себе подобного. — Случается, и убивают, — сказал ставший вдруг непривычно серьёзным Рон. — Я слышал, такое бывает, когда оборотень слишком уж распалится. — Как звали того оборотня? — быстро спросил Гарри. — Говорят, это был Фенрир Сивый, — ответила Гермиона. Гренория тихо выдохнула. Она слышала это имя раньше — и не раз. — Я так и знал. Маньяк, которому нравится нападать на детей, — мне о нём Люпин говорил! — гневно произнёс Гарри. Гермиона смерила его суровым взглядом. — Гарри, ты должен добыть это воспоминание, — сказала она. — С его помощью можно остановить Волан-де-Морта, так? А все эти ужасы творятся по его милости... Гренория тихо добавила: — Она права. Гермиона на секунду повернула к ней голову. — Если есть шанс остановить всё это раньше, — продолжила Гренория, — его нужно использовать. Гарри кивнул. Над замком прозвенел звонок, испуганные Рон с Гермионой вскочили на ноги. — Вы справитесь, — сказал обоим Гарри, когда они направились к вестибюлю, навстречу другим ученикам, которым предстояло сегодня пройти трансгрессионные испытания. — Удачи! — Тебе тоже! — значительно ответила Гермиона. Гренория поднялась вместе с ними. — Увидимся вечером, — тихо сказала она Рону и Гермионе. — И не оставляй больше брови в Хогсмиде, Уизли. Рон фыркнул. — Очень смешно. Они ушли втроём в сторону вестибюля, а Гарри зашагал в сторону подземелий. К вечеру Рон, Гермиона и Гренория вернулись в гостиную. — Гарри! — едва появившись из портретного проёма, воскликнула Гермиона. — Гарри, я всё сдала! — Умница! — откликнулся Гарри. — А Рон? — Он... ну, в общем, провалился, — прошептала Гермиона. — Эй! — возмутился Рон. — Это была половина брови! Гренория тихо усмехнулась. — Половина брови — это, знаешь ли, серьёзная потеря. Рон мрачно сел в кресло. — Представляешь, половинка брови! Какая им разница! — А ты? — спросила Гермиона у Гренории. — Сдала, — спокойно ответила она. — Конечно сдала, — буркнул Рон. — Она трансгрессирует лучше половины преподавателей. Большую часть ужина все четверо ругали экзаменатора по трансгрессии, и когда они направились в гриффиндорскую гостиную, попутно обсуждая неотвязную проблему Слизнорта и его памяти, Рон хоть немного повеселел. — Так что, Гарри, собираешься ты использовать «Феликс Фелицис» или не собираешься? — спросил он. — Наверное, придётся, — ответил Гарри. — Не думаю, что мне понадобится весь флакон. Просто глоток. — После него так здорово себя чувствуешь, — сказал Рон. — Ты его даже не пробовал, — рассмеялась Гермиона. Её смех был нервным, почти истеричным — она явно не знала, что думать о происходящем. — Я думал, что пробовал! — Гениальная логика, — заметила Гренория. Свет из окна падал на её лицо, и она чуть прищурилась. Они поднялись в спальню мальчиников. В комнате было темно — шторы были задёрнуты, и только редкие лучи солнца пробивались сквозь щели, ложась на пол длинными золотистыми полосами. В воздухе пахло пылью, старыми простынями и чем-то сладковатым — может быть, от конфет, которые кто-то оставил на тумбочке. Гарри достал крошечный золотой флакон. Стекло блеснуло в свете, и жидкость внутри переливалась, как расплавленное золото. — Ну, поехали. Он сделал небольшой глоток. Зелье было тёплым, почти горячим, и оно обожгло горло, а потом разлилось по телу странной, приятной тяжестью. — Что ты чувствуешь? — прошептала Гермиона. Её голос был напряжённым, и она вцепилась в край кровати. Гарри некоторое время молчал. В него медленно, но верно прокрадывалось ощущение бесконечных возможностей. Мир будто стал ярче, чётче, и каждый звук — далёкий крик птицы, шум ветра за окном — казался частью какого-то важного, невидимого плана. Он улыбнулся. — Великолепно, — сказал он. — Просто великолепно. Ладно, я пошёл к Хагриду. — Куда?! — одновременно вскрикнули Рон, Гермиона и Гренория. Их голоса слились в единый, испуганный хор. — К Хагриду, — уверенно сказал Гарри. Он уже натягивал мантию-невидимку, и серебристая ткань шелестела. — Тебе же нужно к Слизнорту! — сказала Гермиона. Её лицо побледнело, и она шагнула к нему. — Нет. Я должен быть этой ночью у Хагрида. — Ты чувствуешь, что самое лучшее — пойти на похороны гигантского паука? — в полном недоумении спросил Рон. Он уставился на Гарри так, будто тот сошёл с ума. — Да. Гарри накинул мантию-невидимку, и его лицо стало почти прозрачным. — Поверьте мне. По крайней мере… «Феликс» знает. Он направился к двери. Его шаги были бесшумными, но тень его мелькнула на стене. Рон, Гермиона и Гренория поспешили за ним. Их шаги гулко отдавались по каменному полу, и они почти бежали, но Гарри уже быстро спускался по лестнице. Добравшись донизу, он проскользнул в открытую дверь. — Гарри! — прошептала Гермиона. Но он уже исчез. Трое остались стоять у лестницы. Гренория тихо сказала: — Он не передумает. Рон вздохнул. Воздух вышел из его груди с тихим, почти неслышным свистом. — Отлично. Поттер идёт хоронить паука. Гермиона покачала головой. — Это зелье удачи. Гренория посмотрела в сторону двери. — Значит… всё идёт так, как должно. Но догнать Гарри они уже не успели. Его фигура растворилась в полумраке коридора, и только лёгкий шелест мантии-невидимки ещё звучал в тишине.