Дикая магия

Дни проходили и тянулись медленно, множество людей на лицах постоянно выражали слова соболезнования. Люди будто тянулись к ней, чтобы уловить последнюю частичку Дамблдора. Все чаще начали звучать слова о её матери, бабушке и других. Ребятам приходилось периодически попросту прятаться в гостиной. Стоило Поттеру или Гренории появляться, так сразу находился какой-то человек, расспрашивающий о Дамблдоре. В Гриффиндоре Макгонагалл под строжайшим выговором предупредила свой факультет перестать дёргать Гренорию или Гарри по теме Дамблдора. Пол, казалось, смог убедить Когтевран так же не трогать ребят. В один из вечеров ребята снова, как обычно, сидели в гостиной, тишина и только привычный камин. Это было всё, что могло хоть на чуть-чуть приглушить мысли Гренории. Она будто находилась вне пространства, в разных мыслях и воспоминаниях жизни. — Гренория. Она подняла голову. У входа стояла Минерва Макгонагалл. Лицо осунувшееся, под глазами — глубокие тени. Видно было, что она переживала потерю Альбуса не меньше, а свалившиеся обязанности заместителя директора не прибавляли сил. — Мисс Спеллман, пройдёмте со мной. Рон нахмурился. Его брови сошлись к переносице. Он даже начал вставать, ребята всё ещё ходили с ней при любом случае. — Что случилось? Макгонагалл посмотрела на Гренорию внимательно — так, будто хотела предупредить, но не могла. — Вас ждут. — Кто? — Ваши родители. На секунду в комнате стало так тихо, что даже огонь перестал трещать. Гренорию будто ударило что-то по голове. Прошлое, которое было где-то далеко в мирных днях и событиях минувших лет, возвращалось без её на то воли. Люди, которые сначала перестали с ней видеться, а потом и через год писать, вернулись. Сначала она их ждала, писала, переживала, потом просто скучала, а дальше появилось сознание, что она им не нужна. Поэтому новость об их возвращении сильно смутила её. Ей было непонятно, для чего люди, которые не интересовались ею три года, приехали к ней. Гермиона удивлённо моргнула. — Твои… родители? Рон тоже посмотрел на неё. Его лицо вытянулось. — Ты никогда особо о них почти не говорила. Друзья знали о её родителях, однако Гренория старалась не рассказывать ни о чём. В России и так было правило, что нельзя рассказывать что-то о жизни или привычках родителей. Правила в доме были строгие, родители никогда не говорили, почему они уехали с ней в Россию или чем они занимаются. До пяти лет Гренория думала, что у её семьи просто странная русская фамилия и желание родителей общаться на английском языке дома. — Потому что после третьего курса я им, по факту, стала не нужна. И вышла. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Кабинет Макгонагалл сегодня выглядел чуждо для Гренории, слишком мало света. Обычно в кабинете у декана факультета царил идеальный порядок, сегодня же всё свободное пространство было занято бумагами. Вокруг царил небольшой хаос. У окна стояли двое. Когда Гренория вошла, женщина повернулась первой. Она выглядела так же, как на старых фотографиях. Высокая. Стройная. Светлые волосы идеально уложены волнами. Зелёное платье подчёркивало тонкую фигуру, на шее — изумруд на золотой цепочке. Виктория. Рядом стоял Джон. Высокий, широкоплечий мужчина с прямой спиной и спокойным, почти каменным лицом. Светлые волосы, аккуратная щетина, холодные серые глаза. Они выглядели так, будто только что сошли с той самой фотографии. Виктория была полной копией своего отца, эти глаза и черты… Можно было сказать, что если бы Дамблдор был бы женщиной, то это была бы Виктория. Смотреть на неё — всё равно что смотреть на портрет деда, только портрет сейчас смотрел на нее со всей строгостью. Что же касалось Джона, если не учитывать, что Гренория была его полной копией, то можно было сказать, что этот человек сошёл с обложек американских журналов. — Здравствуй, — сказала Виктория. Голос матери был ровно таким, какой она помнила. Будто женщина пыталась добавить немного теплоты в голос специально. — Добрый вечер, — спокойно ответила Гренория. Было бы странно для Гренории, если бы она сейчас кинулась на шею родителям. У них никогда не было принято проявлять открытую нежность. Отец вместо приветствия просто кивнул. Казалось, что для них не прошло столько лет, они разговаривали так, будто она только приехала на каникулы с учебного года. — Ты выросла. — Да. Возможно, они ждали, что Гренория скажет что-то ещё, но она молчала. В голове девушки происходил процесс поиска ответов — зачем они здесь и зачем они захотели встретиться. Мать о дедушке рассказала только тогда, когда Гренория достала её расспросами, при этом рассказы были холодными и отстранёнными. По рассказам отца он вообще особо не общался с Дамблдором. Она изучала их лица. Раздражение начало подниматься изнутри, они разговаривали с ней так, как всегда… Ни одного извинения, ни одного взгляда сожаления, она пришла к выводу, что для них это было нормально… Кинуть своего ребёнка на дедушку, которого ненавидели, и забыть… — Обычно так и происходит, когда детей бросают на воспитание деду. Джон сразу нахмурился. Его брови сошлись к переносице. — Следи за тоном. Она знала этот тон отца, когда ему что-то не нравилось. Это считалось предупреждением перед бурей, отец всегда пропадал на работе и редко проводил время с дочерью, но если он видел, что Виктории что-то не нравилось, то он вступал первым. Если подобное предупреждение было не принято, то дальше он начинал краснеть и вспылять. Если про то, как Джон вёл себя на работе, Виктория говорила шёпотом и рассказывала, что он акула, убивающая взглядом, то дома Джон мог взорваться тогда, когда кто-то обижал его жену. Когда-то этот тон заставлял её замолкать. Теперь — нет. — Вы хотели поговорить. Виктория сложила руки перед собой. Это движение ещё с детства означало, что Гренория разочаровала её тем, что не поняла мать с полуслова или расстроила чем-то. — Да. — Тогда говорите. — Ты должна уехать. Гренория медленно подняла брови. Она не ожидала, что эти люди всё ещё думают, что имеют хоть какой-то вес в её жизни и могут решать за неё. — Простите? — Мы слышали о твоём даре. Она тихо усмехнулась. Конечно, они только слышали, после письма о её даре разговоры и взаимодействия с ней сошли на нет, родители стали попросту пропадать почти всё свободное время на работе. Им только что и оставалось — слышать от кого-то о её даре. — Слышали. — Ты опасна, — спокойно продолжила Виктория. — Сейчас идёт война. Орден и так под угрозой. Если ты потеряешь контроль — Гренория резко перебила. Её голос стал жёстким. — Стоп. Она выпрямилась, и плечи её расправились. — Откуда вы вообще знаете, что происходит? Её раздражало: они бросили её тогда, когда дар только начал проявляться. Тогда она взорвала столовую и была неконтролируемой. Но сейчас… Сейчас всё по-другому, но они общаются с ней так, будто только вчера она получила дар. — Вы не писали мне три года. — Вы не знаете, что я делала. — Вы не знаете, сколько я работала, чтобы держать это под контролем. Она посмотрела на них прямо. В этих лицах, для неё, больше не было родных черт. Эти люди больше не могли называть себя её семьёй. Они покинули её в самой тяжёлой ситуации. — Но каким-то образом решили, что имеете право говорить мне, что делать. Виктория ответила всё тем же ровным голосом — будто они обсуждали погоду. — Мы знаем достаточно. — Да? — Например, мы знаем о твоём наставнике. Гренория напряглась. Как обычно, мать ударила по самому больному. Она всегда знала больные места, будто эта женщина практиковалась в искусстве находить слабости любого человека и говорить о них так, будто спрашивает, что он будет на ужин. — Человеке, который убил твоего деда. Она всё ещё дёргалась от того, что кто-то звал Северуса убийцей. Однако эти люди, по её мнению, не могли произносить что-то подобное при ней. Мать давно не общалась с отцом, бросила её, и почему-то именно сейчас они делают вид, будто пытаются воззвать к её совести. — Не произносите этого. — Это факт. Девушка сжала руки, последние люди, от которых она хотела бы слышать о Северусе, — так это её родители. Перед друзьями, что были с ней в самые трудные времена, она терпела и будет терпеть. Но не от тех, кто бросил и не интересовался, не от тех, кому было безразлично, как проходит её жизнь, не от тех, кто вообще не участвовал в выборе наставника. — Вы ничего не знаете. — Мы знаем достаточно. Джон холодно сказал: — Гренория. Молчи и слушай мать. Джон всегда говорил так, когда спор с матерью заходил туда, где Виктория могла хоть немного понервничать. Отец всегда был против конфликтов и почему-то всегда говорил именно Гренории, что если хочешь жить в покое, то слушай мать, но делай по-своему. — Нет. Джон начал понемногу краснеть, он не любил, когда с ним спорят или пререкаются, особенно если это делают ровным тоном, но без логичных аргументов. — Что? — Я не буду молчать. Она посмотрела сначала на Викторию. Потом на Джона. И сказала очень спокойно — так спокойно, что это прозвучало почти как приговор: — Вы можете идти к чёрту. Виктория побледнела. Её лицо стало белым, как пергамент. Джон стал больше похож на что-то красное. — Следи за языком. — Нет. Раньше бы она испугалась и стала бы бояться всего этого: белой Виктории, красного Джона. Сейчас же она стояла совершенно спокойная, у них больше не было рычагов давления на неё. Она взрослая, способна решать за себя проблемы. — Вы приехали на похороны. — Не ко мне. — И точно не ради меня. Она посмотрела на них последний раз. И сказала тихо: — Поэтому давайте честно. Её голос стал холодным. — У вас нет дочери. Она не стала слушать ответ родителей, ей было не интересно. Сейчас они могли бы кричать или рассказывать что-то, но ей было не интересно. Когда Гренория вернулась в гостиную, троица сразу подняла головы. Гарри сидел на диване, его очки блестели в свете камина. Рон стоял у стены, прислонившись плечом к камню. Гермиона сидела в кресле, поджав под себя ноги, и её пальцы нервно теребили край мантии. — Ну? — осторожно спросил Гарри. Она спокойно посмотрела на друзей, в голову пришла ядовитая мысль: сейчас даже друзья ближе к ней, чем люди, давшие ей эту жизнь. — Они хотели, чтобы я уехала. — Чего?! — Рон подскочил. Его стул скрипнул, и он замер, глядя на неё. — Сказали, что мой дар опасен. Она говорила спокойно, для неё это было не удивительно. — Что я могу всё испортить. Тишина. Потом Гренория спокойно добавила: — И да. — Они решили напомнить, что мой наставник убил моего деда. На секунду в комнате стало холодно. Рон резко выпрямился. — Они серьёзно это сказали?! — Да. Гермиона побледнела. Её лицо стало белым, как пергамент, и она прижала руку к груди. — Это… это жестоко. Рон сжал кулаки. Его лицо покраснело, и он почти кричал. — Да кто они вообще такие?! Слова Рона немного развеселили Гренорию, он всегда был таким и этим помогал частенько друзьям снять напряжение. — Мои родители. Рон раздражённо махнул рукой. — Да плевать! Он посмотрел на неё прямо. В его глазах горел огонь гнева. — Они вообще ничего не знают. Гермиона тихо кивнула. — Они не видели, как ты работаешь. — И насколько далеко ты продвинулась. Гарри тоже сказал спокойно: — Ты контролируешь это лучше, чем кто-либо. Гренория молчала. Смотрела на огонь, на пляшущие языки пламени, на угли, которые тихо потрескивали, рассыпаясь красными искрами. Потом тихо сказала: — Да. Она снова села на подоконник. В голове крутилась одна мысль. Тёмная душа… Она тогда сказала это почти насмешливо. А теперь понимала. Это была не тьма. Это была вина. И от этого становилось тяжелее. Гренория медленно выдохнула. И вдруг впервые позволила себе подумать о другом имени. Лили. Она слышала его. Знала, что оно для него значит. Но никогда не спрашивала. Инстинкт подсказывал — туда лучше не лезть. Кем она была для тебя на самом деле… И ещё сложнее. Как спросить так, чтобы ты не закрылся? Она, возможно, и сама не была готова услышать ответ. Но когда-нибудь — не сейчас — ей придётся спросить. И она надеялась, что он ответит. Она тихо усмехнулась — уголки её губ дрогнули.

***

Утром следующего дня Гарри встал пораньше, чтобы уложить вещи, — «Хогвартс-экспресс» уходил через час после похорон. За окнами спальни ещё было серо, и только редкие лучи солнца пробивались сквозь тучи, ложась на каменный пол бледными, холодными полосами. Воздух был сырым, пахло дождём и увядающими листьями. Сойдя вниз, он нашёл Большой зал притихшим. Все надели парадные мантии — чёрные, тёмно-синие, изумрудные, они сливались в единую, тяжёлую массу. Голода никто не испытывал. Похожее на трон кресло, что стояло в середине преподавательского стола, профессор Макгонагалл оставила незанятым. Пустовало и кресло Хагрида: скорее всего, подумал Гарри, он не смог заставить себя явиться на завтрак. Зато в кресле Снейпа бесцеремонно восседал Руфус Скримджер. Его жёлтые глаза обшаривали зал, и Гарри старался не встречаться с ними — он испытывал неприятное чувство, что министр высматривает именно его. В свите министра Гарри заметил рыжие волосы и роговую оправу очков Перси Уизли. Рон ничем не показывал, что знает о присутствии брата, только вилкой в селёдку тыкал с редкостным озлоблением — металл звенел о фарфор, и крошки разлетались по скатерти. Гренория сидела рядом с Гермионой. Почти всё время Гермиона держала её за руку — так, будто боялась, что если отпустит, Гренория просто встанет и уйдёт. Пальцы Гермионы были тёплыми, и это тепло было единственным, что напоминало Гренории о реальности. С другой стороны от неё сел Пол. Он почти ничего не говорил. Просто был рядом. Иногда он слегка наклонялся ближе, будто стараясь своим присутствием удержать её в реальности. Она видела, что парень искренне раскаивается за то, что расстался, он будто пытался сейчас наверстать всё то, что не дал за этот год. Но взгляд её время от времени скользил в другой конец зала. Туда, где раньше сидел Снейп. Теперь там сидел министр. И от этого внутри поднималась холодная пустота — такая глубокая, что у неё перехватывало дыхание. Она быстро отворачивалась. За столом Слизерина негромко переговаривались Крэбб с Гойлом. При всей их массивности, в отсутствие сидящего между ними заводилы — высокого, бледного Малфоя — оба выглядели странно одинокими. Они сидели, сгорбившись, и их тяжёлые фигуры казались ещё более неуклюжими без привычного командира. Но Гренория почти не слышала разговоров вокруг. Она чувствовала другое. Взгляд. Через зал. Она знала, кто смотрит. Виктория. Её мать. Её родителям разрешили находиться везде, будто статус дочери Дамблдора давал пропуск в любые помещения Хогвартса. Ей с Джоном поставили стул в глубине зала. Спина идеально прямая — как у королевы, которая не позволяет себе расслабиться даже на секунду. Лицо спокойное — ни тени эмоции, только лёгкая, почти незаметная складка у губ. Но глаза — холодные. И каждый раз, когда Гренория случайно поворачивала голову, Виктория смотрела на неё так, будто без слов повторяла одно и то же: Уезжай. Рядом с ней сидел Джон. Он не смотрел на дочь. Его взгляд был устремлён куда-то вперёд, на пустую кафедру, на незанятое кресло. Но Гренория знала — если Виктория скажет хоть слово, он встанет на её сторону. Как всегда. Гермиона тихо сжала её пальцы. — Всё в порядке? — прошептала она. Гренория коротко кивнула. — Да. Это было неправдой. Но она не собиралась показывать этого никому. Тем более родителям. Когда все вышли из замка и направились к озеру, воздух был тёплым и ярким — вопреки всему, солнце пробилось сквозь тучи, и его лучи ложились на траву, на воду, на лица собравшихся. Сотни стульев стояли рядами — белые, деревянные, они тянулись от замка до самого берега. Люди тихо переговаривались — голоса были приглушёнными, почтительными. Гренория почти не видела их. Она заметила Орден Феникса — Кингсли, Тонкс, Люпина, мистера и миссис Уизли. Мадам Максим. Арабеллу Фигг. Мадам Малкин. И десятки других. Но всё это проходило мимо. Она чувствовала только одну вещь. Скоро начнётся. Когда они сели, Гермиона снова взяла её за руку. Пол чуть наклонился ближе. — Я здесь, — тихо сказал он. Гренория не ответила. Но чуть кивнула — коротко, почти незаметно. Музыка водяного народа поднялась из глубины озера. Странная. Печальная. От неё по коже бежали мурашки, и волосы на руках вставали дыбом. Это была не музыка в привычном смысле — скорее, плач, переливчатый, тягучий, он поднимался из воды и разносился над озером, заставляя сердца сжиматься. И вдруг по проходу появился Хагрид. Он нёс тело. Тёмно-фиолетовый бархат со звёздами — мантия, в которой Дамблдора похоронили, как короля. Гренория сначала не поняла, почему вдруг стало трудно дышать. Потом поняла. Дедушка. Она столько времени злилась на него. За решения. За тайны. За то, что он использовал людей. Иногда даже её. Но сейчас, когда Хагрид — который любил его больше всех — осторожно нёс тело к мраморному столу, вдруг стало ясно: она всё равно любила его. И она была благодарна Хагриду за то, что он делает то, чего не смог бы никто другой. Эта мысль ударила сильнее любой злости. Гермиона почувствовала, как её пальцы сжались — так, что костяшки побелели. — Гренория… Гренория покачала головой. — Всё нормально. Голос звучал спокойно. Слишком спокойно. Она не собиралась плакать. Не перед Викторией. Не перед Джоном. Не перед всем этим залом. Но когда Хагрид осторожно опустил тело на мраморный стол, внутри всё равно стало пусто. Маленький волшебник говорил речь. Слова долетали обрывками: — благородство духа… — величие… — мудрость… Гренория почти не слушала. Она смотрела на мраморный стол. И вспоминала, как он однажды сказал ей: «Самая опасная ошибка — думать, что ты всё понимаешь». Она тогда спорила. Конечно, спорила. И он смотрел на неё поверх очков с этой своей едва заметной улыбкой. Теперь от этого воспоминания стало больно. Очень. Слева тихо плеснула вода — водяной народ поднялся ближе к поверхности. Их бледные лица показались из воды, и в их глазах отражалось небо. Гренория почти машинально подняла голову. И вдруг заметила движение вдалеке. Кентавры. Они тоже пришли. Тихо стояли у края леса, их тёмные силуэты выделялись на фоне зелени. И это почему-то показалось ей правильным. Когда белое пламя поднялось над телом Дамблдора, Гренория резко вдохнула. Она не ожидала этого. Пламя росло — белое, ослепительное, оно взметнулось вверх, лизало небо, и от него исходил жар, который чувствовался даже на расстоянии. Белый дым поднимался вверх, и в этом дыму ей почудились очертания феникса. И вдруг всё закончилось. На месте огня стояла белая мраморная гробница — гладкая, холодная, она блестела на солнце. Тишина. Стрелы кентавров взмыли в воздух — они свистели, пронзая небо, и падали в озеро, поднимая фонтаны брызг. Водяной народ исчез под водой. Люди начали вставать — стулья скрипели, мантии шуршали, и в воздухе зазвучали тихие голоса. Гренория не двигалась. Она смотрела на гробницу. И думала только одно, что он снова всё решил за всех. Потом медленно поднялась. Ноги дрожали, но она удержалась. И в этот момент снова почувствовала взгляд Виктории. Тот же холодный сигнал. Уезжай. Гренория посмотрела прямо на неё. И впервые за всё утро позволила себе очень холодную улыбку — уголки её губ дрогнули, и в этой улыбке слышалось что-то, похожее на вызов. Она не уедет. Не теперь. И не потому, что её просят. А потому что сама решила остаться. И в этом решении было больше упрямства, чем когда-либо прежде. Она отвернулась и пошла к замку, оставляя за собой гробницу, толпу, родителей и все вопросы, на которые у неё не было ответов. Внутри было пусто. Несколько мгновений Скримджер гневно взирал на Гарри, затем развернулся и молча захромал обратно. Гарри увидел, что Перси и прочие чиновники из министерской делегации поджидают его, бросая нервные взгляды на рыдающих Хагрида и Грохха, которые так и остались сидеть на своих стульях. Солнце уже поднялось выше, и его лучи падали на мокрую от росы траву, заставляя её блестеть. Воздух был тёплым, но в этом тепле чувствовалась осень — запах увядающих листьев, сырой земли и чего-то ещё, что напоминало о конце. А к Гарри спешили Рон, Гермиона и Гренория, уже разминувшиеся с топавшим в противоположном направлении Скримджером. Чуть позади них шёл Пол — он не торопился, но явно держался рядом. Гарри повернулся и медленно пошёл дальше, ожидая, когда друзья нагонят его, что они наконец и сделали — в тени бука, под которым все они не раз сидели в более счастливые времена. Ветви дерева тянулись над ними, как огромные зонты, и их листья уже начинали желтеть по краям. — Чего хотел Скримджер? — шёпотом спросила Гермиона. Она по-прежнему держала Гренорию за руку — крепко, почти отчаянно, будто боялась, что если отпустит, та исчезнет. Гренория не отстранялась. Только смотрела куда-то в сторону, на озеро, на белую гробницу, которая отражалась в воде, как призрак. — Того же, что и на Рождество, — пожал плечами Гарри. — Получить от меня секретные сведения о Дамблдоре и обзавестись для Министерства новым рекламным мальчиком. Рон несколько секунд молчал, явно пытаясь справиться с обуревавшими его чувствами, а затем громко сказал Гермионе: — Слушай, я сбегаю, дам Перси по морде! — Нет, — твёрдо ответила она и ухватила его за руку. — А мне бы так полегчало! Гарри рассмеялся. Даже Гермиона слабо улыбнулась. Гренория тоже чуть усмехнулась, но улыбка быстро исчезла. Её взгляд на секунду скользнул к озеру, где стояла белая мраморная гробница, гладкая и холодная, она блестела на солнце, как лёд. Потом она снова посмотрела на Гарри. — Ты понимаешь, что теперь на тебя будут давить все подряд? — тихо сказала она. Гарри пожал плечами. — Уже начали. — Тогда тебе тем более нельзя оставаться одному, — спокойно сказала Гренория. — Информацию всё равно будут пытаться вытащить через тебя. — Значит, кому-то нужно быть рядом. Рон кивнул. — Вот именно. Пол стоял чуть позади, слушая разговор. Он всё время держался так, будто не хотел мешать, но и уходить явно не собирался. Его руки были скрещены на груди, и он смотрел на озеро, на гробницу, на замок — на всё сразу, но думал о чём-то своём. — Как подумаешь, что мы сюда можем и не вернуться… — тихо сказала Гермиона, глядя на замок. Её голос дрожал, и она сжала пальцы Гренории ещё сильнее. — Ну как можно закрыть Хогвартс? — Глядишь, ещё и не закроют, — отозвался Рон. — Дома не безопаснее, чем здесь, верно? Сейчас повсюду одно и то же. Я бы даже сказал, что в Хогвартсе лучше. Тут полно волшебников, которые могут его защитить. Он посмотрел на Гарри. — Ты как считаешь? — Я не вернусь в школу, даже если она откроется снова, — ответил Гарри. Рон вытаращил глаза. А Гермиона лишь печально сказала: — Я ждала от тебя этих слов. Но что ты собираешься делать? — Загляну ещё разок к Дурслям, так хотел Дамблдор, — ответил Гарри. — Но ненадолго. После этого я покину их навсегда. — И куда ты отправишься, если не в школу? — Думаю, вернуться в Годрикову Впадину, — негромко сказал Гарри. — Для меня всё началось именно там. И мне всё время кажется, что я должен туда съездить. Да и могилы родителей навестить хочется. Гренория тихо кивнула. — Это правильно. — А потом? — спросил Рон. — Потом займусь поисками оставшихся крестражей, — сказал Гарри, глядя на белую гробницу Альбуса Дамблдора, отражавшуюся в воде. — Он хотел этого от меня, потому и рассказал мне о них всё. Если Дамблдор был прав — а я в этом не сомневаюсь — где-то ещё спрятаны четыре крестража. Мне нужно найти их и уничтожить, а потом взяться за седьмой обломок души Волан-де-Морта — за тот, что сидит в его теле. Потому что именно я должен его убить. Гарри сделал паузу. Ветер донёс запах озера — водорослей, тины и чего-то холодного, глубинного. — И если по пути мне подвернётся Северус Снейп, — добавил он, — тем лучше для меня и хуже для него. Гренория не сказала ни слова. Только на секунду отвела взгляд — в сторону, к лесу, к кентаврам, которые уже скрылись в тени деревьев. Наступило долгое молчание. Толпа уже почти рассеялась — только редкие фигуры ещё бродили между стульями, и чьи-то голоса доносились приглушённо, как сквозь воду. — Мы будем с тобой, Гарри, — сказал Рон. — Что? — В доме твоих дяди с тётей, — сказал Рон. — И потом, куда бы ты ни отправился. — Нет… — быстро возразил Гарри. — Ты говорил нам когда-то, — тихо сказала Гермиона, — что у нас есть время отступиться, если мы захотим. Мы им не воспользовались. — Мы с тобой, что бы ни случилось, — сказал Рон. Гренория спокойно добавила: — И я тоже. Гарри посмотрел на неё. Она говорила почти буднично, как о чём-то само собой разумеющемся. — Тебе всё равно придётся делиться тем, что узнаешь, — сказала она. — А значит, кто-то должен быть рядом, чтобы думать вместе с тобой. Рон хмыкнул. — Вот, слышал? Пол всё это время стоял рядом, а потом наконец сказал: — Гарри. Все обернулись. Он выглядел чуть напряжённым — его плечи были подняты, и он переминался с ноги на ногу, — но говорил уверенно. — Можно вопрос? — Конечно. Пол на секунду замялся, подбирая слова. — Если… если вы собираетесь продолжать бороться… Он перевёл взгляд на Рона и Гермиону. — Я могу присоединиться к Ордену Феникса? Рон сразу оживился. Его лицо расплылось в улыбке. — Конечно можешь! Он повернулся к Гарри. — Он уже школу закончил. Гарри кивнул. — Я познакомлю тебя с моим другом — мистером Уизли. Рон ухмыльнулся. — С моим папой. — Он сможет всё объяснить. Пол кивнул. — Спасибо. Над озером снова повисла тишина. Только вода тихо плескалась о берег, и где-то вдалеке кричала чайка. — Но только, дружок, — сказал Рон Гарри, — прежде чем отправляться куда-то ещё, тебе придётся заглянуть к маме с папой. — Зачем? — Ты про свадьбу Билла и Флер, случаем, не забыл? Гарри ошеломлённо уставился на него. То, что на свете всё ещё существуют такие нормальные вещи, как свадьба, казалось невероятным. — Да, уж её-то мы пропустить не вправе, — сказал он. Он машинально сжал в руке ложный крестраж. И несмотря на всё — на тёмный путь впереди, на предстоящую встречу с Волан-де-Мортом — мысль о том, что впереди у них ещё будет один спокойный день вместе, неожиданно принесла облегчение. Гренория посмотрела на друзей. На Гарри, который сжимал крестраж. На Рона, который улыбался, несмотря ни на что. На Гермиону, которая всё ещё держала её за руку. На Пола, который стоял рядом и готов был идти с ними. И вдруг поняла одну простую вещь. Какой бы тёмной ни стала дорога дальше, они всё равно пойдут по ней вместе.

***

Платформа была шумной, но шум казался каким-то приглушённым — будто вата заложила уши. Люди расходились, чемоданы стучали по плитке, совы возмущённо ухали в клетках. Пар от паровоза стелился низко, и в этом белом тумане фигуры казались нечёткими, почти призрачными. Гренория вышла из поезда одной из последних. Она остановилась на несколько секунд, оглядывая платформу. Хогвартс остался позади — впервые в жизни она не знала, вернётся ли. Почти сразу она заметила знакомую фигуру. Адам. Он стоял чуть в стороне от толпы, в тёмном строгом костюме, с идеально прямой спиной. Руки сложены за спиной — как всегда. На его лице было непривычно тяжёлое, печальное выражение — но держался он, как всегда, безупречно. Он не спешил подходить. Ждал, пока она сама заметит его. Гренория коротко выдохнула. Гермиона остановилась рядом с ней. Пол стоял чуть позади, держа чемодан и оглядывая толпу. — Гренория, — тихо сказала Гермиона. Она говорила осторожно, будто боялась задеть её лишним словом. — Я хотела спросить… Гренория перевела взгляд на неё. — Я приеду к тебе через неделю. В поместье. Гренория подняла бровь. — Если ты переживаешь, что я что-то сделаю, — спокойно сказала она, — то нет. Всё нормально. Она посмотрела на толпу на платформе, затем снова на Гермиону. — Мне просто нужно дождаться встречи и подготовиться. Гермиона поняла, о чём она говорит. Война. Информатор. Она чуть кивнула. — Именно это я и собираюсь делать, — сказала она тихо. — К тому же я планирую провести с родителями совсем немного времени… а потом уехать. Она опустила глаза. — Чтобы им не было опасно. Поэтому мне… в общем, особо некуда податься. Она чуть неловко улыбнулась. — Я просто думала… Гренория перебила её спокойно: — Если вопрос стоит так, то ты могла вообще не спрашивать. Она слегка пожала плечами. — Просто приезжай. Потом её голос стал чуть серьёзнее. — Но информатора я тебе показать не могу. Гермиона сразу поняла. Гренория тихо добавила: — Волан-де-Морт может проникать в сознание. Я не собираюсь никого подставлять. Гермиона кивнула. — Я понимаю. Она подумала секунду. — Тогда просто наложишь чары. Она слегка улыбнулась. — А я посижу где-нибудь в дальнем крыле и подожду. Гренория посмотрела на неё несколько секунд. Потом кивнула. — Договорились. Пол всё это время молчал, но теперь тихо сказал: — Если понадобится помощь… скажи. Она посмотрела на Пола, парень действительно решил присоединиться к Ордену и уже чуть ли не через день начал помогать, как минимум тем, что знал множество контактов. — Скажу. Она уже собиралась идти к Адаму, когда Гермиона вдруг тихо сжала её руку. — Мы справимся. Гренория коротко кивнула. — Да. Она пошла к Адаму. Он сделал несколько шагов навстречу. Его взгляд был спокойным, но в нём читалась искренняя печаль. Он слегка склонил голову. — Мисс Спеллман. Она остановилась перед ним. Несколько секунд они молчали. Адам тихо сказал: — Примите мои соболезнования. Гренория коротко кивнула. — Спасибо, Адам. Он внимательно посмотрел на неё. — Поместье готово принять вас в любое время. Она чуть помедлила. — Если приедут мои родители… Адам слегка приподнял бровь. — Их можно разместить. Она кивнула. — Но сталкиваться с ними я не намерена. Адам ответил спокойно: — Я прослежу, чтобы этого не произошло. Гренория выдохнула, Адам всегда исполнял задачи идеально, даже сейчас, когда и у него был траур. На его лице было непривычно тяжёлое, печальное выражение — но держался он, как в любой обычный рабочий день. — Спасибо. Он протянул руку. — Готовы? Она на секунду оглянулась. Гермиона, Рон, Гарри и Пол стояли чуть поодаль. Она подняла руку в коротком прощальном жесте. Адам мягко сказал: — Держитесь, мисс. Гренория кивнула. — Постараюсь. И через секунду они оба исчезли с тихим хлопком трансгрессии. Только лёгкий ветерок пробежал по платформе, и на секунду стало тише. Потом жизнь вернулась — люди снова заговорили, задвигались, застучали чемоданами. А Гренория уже была далеко. В поместье, где её ждали тишина, книги и воспоминания. И где она будет ждать. Ждать встречи. Ждать новостей. Ждать его. Она представила, как он войдёт в гостиную — мантия будет мокрой от дождя, лицо усталым, и он скажет что-нибудь язвительное про её друзей, про её безрассудство, про то, что она вообще делает в этом поместье одна. И от этой мысли ей стало почти тепло. Потому что кто-то должен. Потому что она обещала. Потому что это было единственное, что имело значение.