Дикая магия

Дом на площади Гриммо снова погрузился в ночную тишину. Старые половицы остывали после дневного тепла, и только изредка где-то в глубине коридоров раздавался их тихий, жалобный скрип — словно дом вздыхал во сне. Луна выглядывала из-за туч, и её бледный свет просачивался сквозь закопчённые окна, ложась на стены серебристыми, зыбкими полосами. Кухня давно опустела. Остывшая кастрюля с супом стояла на плите, и её крышка была сдвинута набок, чтобы еда не прокисла. На столе остались три грязные кружки и смятая газета, с первой страницы которой всё ещё смотрело в потолок лицо Гарри. Гарри и Рон ушли наверх — их шаги стихли на лестнице, и слышно было только, как скрипнула дверь в спальню Сириуса. Гермиона ещё сидела над пергаментами в гостиной; свет от лампы падал на её склонённую голову, и время от времени она что-то помечала на полях, задумчиво покусывая кончик пера. Кикимер возился где-то в коридорах — его шаркающие шаги и тихое бормотание доносились то с одного конца дома, то с другого. Но один человек не спал. Гренория сидела на полу в комнате для тренировок. Это была дальняя комната на втором этаже, где когда-то молодые Блэки отрабатывали боевые заклинания. Стены здесь были толще, а пол — каменный, и на нём до сих пор сохранились чёрные следы от старых сражений. Сейчас здесь было пусто, только в углу валялась старая подушка для отработки заклинаний, из которой уже вылезла солома. Окно было приоткрыто, и тёплый ночной воздух лениво шевелил тяжёлую занавеску, заставляя её то надуваться, то опадать, как парус. С улицы доносились далёкие звуки — лай собаки, шум проехавшей машины, чей-то голос, сразу стихший. На полу вокруг Гренории лежали следы неудачных попыток: обугленная доска, осколки камня, лужица воды, медленно впитывающаяся в старый, выцветший ковёр, который, казалось, видел ещё не такие тренировки. Гренория резко опустила руку. Её пальцы были холодными, и она сжала их в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. — Чёрт… Снова слова Люпина всплыли в памяти. Они вернулись не сразу — сначала она пыталась заглушить их тренировкой, ударами, магией, но каждое заклинание выходило слабее, каждое движение — тяжелее, и в конце концов она просто опустила руки и села на холодный каменный пол. Ошибка. Ребёнок может оказаться чудовищем. Это была ошибка. Гренория сжала пальцы. Она знала, что он говорил не о ней. Знала, что он кричал о себе, о своей боли, о своём страхе. Но это ничего не меняло. Слова врезались в память, как заклинания, и отскакивали от стен, от пола, от потолка, возвращаясь снова и снова. В голове всплыли другие слова. Голос матери — холодный, сдержанный, без единой нотки тепла. Мы не знаем, что из этого выйдет. Этот дар опасен. Ты не понимаешь, во что ты превращаешься. Она резко провела рукой по лицу, отгоняя воспоминания, но они не уходили. — Перестань… Но остановить мысли не получалось. Они текли, как вода, заполняя всё пространство, и Гренория чувствовала, как внутри что-то сжимается — туго, больно, до хруста в груди. Она выбрала его. Она выбрала Снейпа. Не потому что кто-то просил — сама. Зная всё: что он опасен, что он чужой, что его ненавидят, что он носит маску предателя и будет носить её до конца. Но он всё ещё пытался отталкивать её. Он говорил, что рядом с ним нет будущего. Что он разрушает жизни. Что однажды она поймёт это сама и возненавидит его. Он ошибается. Или нет? Гренория уткнулась лбом в колени. Волосы рассыпались по плечам, и она чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но не давала им волю. — Может, вы все правы… Её голос почти не прозвучал — только шёпот, сорванный, хриплый. Он утонул в тишине комнаты, не долетев даже до стен. Магия вокруг едва заметно дрогнула. Свеча на столе вспыхнула ярче — пламя вытянулось, стало почти белым, и на секунду комната осветилась так, будто в ней зажгли десяток ламп. Камень на полу тихо треснул — тонкая линия пробежала от края до середины, и из трещины поднялась струйка пыли. Она попыталась сдержать это. Сжала пальцы в кулак, заставила себя выдохнуть, заставила магию замереть, подчиниться. Но не смогла. Слёзы потекли сами. Тихо. Без звука. Они скользили по щекам, и Гренория не вытирала их — просто сидела, прижав ладони к глазам, и старалась дышать ровно, чтобы магия не сорвалась окончательно. Её плечи дрожали — мелко, часто, и в тишине комнаты это дрожание казалось единственным живым звуком. — Я не ошибка… Но голос дрогнул, и в этом дрожании было столько неуверенности, что она сама не поверила своим словам. И в этот самый момент, в другом месте, далеко от площади Гриммо, кто-то тоже наблюдал эту сцену. В кабинете директора Хогвартса было тихо. Камин почти погас, только редкие красные угли ещё тлели на решётке, отбрасывая на стены слабые, умирающие отсветы. Тяжёлые портьеры были задёрнуты, и даже звёзд не было видно за ними. В воздухе пахло старым пергаментом, пылью и чем-то ещё — тем особенным, холодным запахом, который появляется в комнатах, где люди подолгу сидят одни. Портрет Финеаса Найджелуса Блэка тихо покашлял. Старый волшебник на картине сидел в кресле, подперев голову рукой, и его маленькие глазки поблёскивали в темноте. — Хм. Северус Снейп поднял взгляд от пергамента. Он сидел за столом директора, и его длинные пальцы замерли на странице. Свет от одинокой свечи падал на его лицо, делая тени под глазами ещё глубже. — Что. Финеас повернул голову. Его портрет был одним из немногих, которые могли перемещаться между своими изображениями, и сейчас он смотрел куда-то в сторону, в пустоту, будто видел то, что недоступно другим. — Ваши юные революционеры всё ещё в доме. Снейп не сразу ответил. Его пальцы сжались на пере плёнке, и он замер на секунду, прежде чем спросить: — И? — Одна из них сейчас пытается сжечь комнату. Снейп резко поднял голову. Движение было быстрым, почти неуловимым, но в его глазах мелькнуло что-то — не тревога, нет, что-то более острое. — Кто. Финеас хмыкнул. Он откинулся в кресле и скрестил руки на груди. — Ваша знакомая мисс Спеллман. Снейп уже стоял. Стул скрипнул, отодвигаясь, и он подошёл к портрету так быстро, что Финеас на секунду отпрянул. — Хотите взглянуть? — спросил старый волшебник, приподняв бровь. Снейп ничего не ответил. Но через секунду портрет на площади Гриммо слегка дрогнул — краска замерцала, и изображение Финеаса исчезло, сменившись другим. И Снейп увидел комнату. Она была тёмной, только одна свеча горела на столе, и её пламя металось, бросая на стены огромные, дрожащие тени. Он увидел разбросанные следы магии: обугленную доску, осколки камня, лужицу воды на полу. Увидел трещину в каменной плите, которая расходилась от центра, как паутина. И Гренорию. Она сидела на полу. Лицо спрятано в руках. Волосы рассыпались по плечам, закрывая лицо, и только плечи едва заметно дрожали — мелко, часто, как у человека, который плачет и не хочет, чтобы это видели. Снейп замер. Он стоял перед портретом, и его лицо было неподвижным — только пальцы, сжатые на спинке стула, побелели. Он видел её в разных состояниях. Спокойной — когда она варила зелья, и её движения были точными, выверенными. Упрямой — когда спорила с ним о формулах и настаивала на своём. Раздражённой — когда он отчитывал её за ошибки, а она сжимала зубы и молчала. Сосредоточенной — когда работала с опасными ингредиентами и её глаза становились почти чёрными от напряжения. Но не такой. Не сломанной. Магия вокруг неё снова дрогнула. Свеча вспыхнула ярче, и на секунду комната осветилась — Снейп увидел её лицо, бледное, с влажными дорожками на щеках, с красными глазами. Он увидел, как она сжала пальцы в кулак, пытаясь унять дрожь, и как магия не подчинилась — камень под ней треснул ещё раз, и тонкая, едва заметная струйка пыли поднялась в воздух. Он тихо сказал: — Контроль… Но она его не слышала. Она была слишком далеко, слишком погружена в свою боль. Она снова прошептала — он видел, как дрогнули её губы, как она произносит слова, которые не может сказать вслух: — Я не ошибка… И на секунду Снейп почувствовал то, чего не испытывал уже много лет. Беспомощность. Он не мог туда прийти. Не мог сказать ни слова. Не мог положить руку на плечо. Не мог даже крикнуть, чтобы она взяла себя в руки. Он мог только смотреть. Смотреть, как она сидит на холодном полу, в пустой комнате, и плачет, потому что не может больше держать. И это было хуже всего. Через несколько секунд он резко отвернулся. Движение было резким, почти грубым, и Финеас на портрете приподнял бровь, но ничего не сказал. — Достаточно. Финеас хмыкнул. — О. Но портрет уже опустел. Краска замерцала, и изображение комнаты исчезло, сменившись привычным силуэтом старого волшебника в кресле. Снейп отошёл к окну кабинета. Он стоял там долго — так долго, что свеча на столе почти догорела, и в комнате стало темно. Только луна, пробиваясь сквозь тяжёлые портьеры, серебрила его силуэт. Он смотрел в темноту, и в его голове звучала одна и та же мысль. Она была холодной, чёткой, как приказ. И он не мог от неё избавиться. Ты не ошибка.

***

Но вслух он этого никогда не скажет. Дом на площади Гриммо Гренория сидела за небольшим письменным столом в своей комнате. Это была маленькая, тесная спальня, которую она выбрала потому, что в ней было всего одно окно и его легко было защитить. Сейчас окно было зашторено, и только узкая полоска лунного света пробивалась сквозь щель, падая на старый, выцветший ковёр. Комната была почти тёмной. Только свеча освещала старую тетрадь, лежащую перед ней. Кожаный переплёт был потёртым, и на углах виднелись белые полоски — следы времени. Страницы были пожелтевшими, и когда Гренория открыла её, в воздухе запахло старым пергаментом и чернилами. Она несколько секунд смотрела на неё. Эта тетрадь всегда вызывала странное чувство — будто она разговаривает не с бумагой, а с кем-то, кто когда-то жил. Кто-то, кто знал её деда лучше, чем она сама. И кто-то, кто всё равно не мог ответить по-настоящему. Она открыла страницу. Перо коснулось бумаги — кончик скрипнул, оставляя за собой тонкую чернильную дорожку. Чернила появились медленно, впитываясь в старую, шершавую поверхность. Гренория написала: «Дедушка…» Она остановилась. Это слово всё ещё казалось непривычным. Слишком тёплым. Слишком домашним. Она почти никогда не произносила его вслух — только в мыслях, только когда оставалась одна. Несколько секунд она смотрела на строчку, потом продолжила. «Сегодня я попробую отдать эту тетрадь одному человеку.» Перо на секунду зависло. Капля чернил сорвалась с кончика и упала на бумагу, расплываясь тёмной, неровной кляксой. Гренория не стала её вытирать. Она добавила: «Мне кажется, ему твоя поддержка пригодилась бы больше, чем мне.» Свеча тихо потрескивала. Пламя лизало фитиль, и на стене плясали тени — большие, чёрные, почти живые. Чернила впитались в бумагу, и буквы стали чуть бледнее, словно уходя вглубь страницы. Тетрадь ничего не ответила. Страницы оставались чистыми, и только те строчки, что написала она, темнели на пожелтевшем пергаменте. Гренория осторожно закрыла её. Переплёт скрипнул, и пальцы её задержались на обложке — она провела по потёртой коже, чувствуя под пальцами каждую царапину, каждую неровность. — Посмотрим, — тихо сказала она. Она спрятала тетрадь под мантию, прижала её к боку, чувствуя, как твёрдый переплёт давит на рёбра. И вышла из комнаты. Позже Гостиная Гарри, Рон и Гермиона ждали её. Они сидели вокруг стола, на котором лежал большой пергамент — карта, которую Гермиона рисовала последние два часа. Свет от камина падал на их лица, делая тени под глазами ещё глубже. Гарри сидел, сцепив руки, и смотрел в огонь. Рон вертел в пальцах делюминатор, но не щёлкал им — просто крутил, и металл тускло поблёскивал в свете пламени. Гермиона сразу подняла голову, когда Гренория вошла. Её взгляд скользнул по лицу Гренории — по бледной коже, по следам слёз, которые она не успела скрыть, по напряжённым плечам. — Ты как? — тихо спросила она. Гренория кивнула. Один раз. Коротко. — Нормально. Она села на свободный стул и положила руки на стол. Тетрадь под мантией давила на грудь, но она не доставала её — ещё не время. Гарри посмотрел на неё. В его взгляде было что-то — не вопрос, не тревога, что-то более сложное. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но передумал. — Мы продумываем план, — сказал он вместо этого. — Как забрать медальон у Амбридж. Гренория кивнула. — Когда? — Скоро, — сказал Рон. — Очень скоро. Она смотрела на карту, на тонкие линии, на пометки, сделанные мелким, аккуратным почерком Гермионы. И думала о том, что скоро они снова пойдут в бой. Скоро она снова будет рисковать жизнью. Скоро она снова увидит Снейпа — издалека, в толпе, в бою, и не сможет даже подойти. Но хотя бы он будет жив. — Нам нужно решить, что ты спросишь. Гренория села. Стул под ней чуть скрипнул, и она положила руки на стол, сплетя пальцы в замок. Свет от камина падал на её лицо, делая тени под глазами почти чёрными, и в этом свете она казалась старше — такой, какой её видели только перед боем. — Напоминаю: встреча может быть очень короткой. Гарри мрачно сказал: — Мы это понимаем. Пауза. Он посмотрел на неё — и в его взгляде было что-то, что Гренория не умела читать. Не вопрос, не тревога, что-то более сложное. — Мы также понимаем, что ты не можешь сказать нам, кто это. Гренория спокойно кивнула. Один раз. Коротко. Её лицо было непроницаемым, только пальцы чуть сжались на столе. Рон тихо добавил: — Заклинание. Гермиона посмотрела на неё внимательнее. Её глаза сузились, и она поджала губы, будто хотела спросить что-то ещё, но передумала. — Оно всё ещё действует? — Да. — Даже намёк? — Даже намёк. Пауза стала тяжелее. В гостиной было слышно, как потрескивают угли в камине, как где-то наверху скрипнула половица, как тяжело дышит Рон, который сжимал делюминатор в кармане, но не щёлкал им. Гарри вздохнул. Выдох получился долгим, и он провёл рукой по лицу. — Значит, будем говорить об этом как об информаторе. Гренория слегка улыбнулась. Улыбка вышла короткой, почти незаметной, но в ней не было горечи — только усталое понимание. — Это звучит безопаснее. Гермиона взяла перо. Кончик его коснулся пергамента, и она замерла, готовая писать. — Тогда нам нужно выбрать самые важные вопросы. Она посмотрела на Гарри. — Первый? Гарри сразу сказал: — Министерство. Он говорил тихо, но твёрдо, и в его голосе не было сомнений. — Насколько вообще реально туда попасть. — Теоретически. — Через служебные входы. — Через камины. — Через подземные тоннели. Гермиона быстро записала. Перо скрипело по пергаменту, и в тишине этот звук казался громче, чем следовало. Рон нахмурился. Он сидел, сцепив руки, и его брови сошлись к переносице. — Второе. Он немного подумал — Гренория видела, как он перебирает в голове варианты, как шевелятся его губы, беззвучно повторяя слова. — Сохраняется ли контроль над магией после совершеннолетия. Гренория подняла бровь. Движение было медленным, почти ленивым. — Что? Рон пожал плечами. Жест был небрежным, но Гренория заметила, как напряжены его плечи. — Если Волдеморт установил контроль на Поттере… — может ли он оставить его и после семнадцати. Гермиона нахмурилась. Она подняла голову от пергамента, и её лицо было сосредоточенным, почти строгим. — Это хороший вопрос. Она записала. Перо замерло на секунду, потом снова заскрипело. Потом подняла взгляд. — И третье. Она посмотрела на Гренорию. В её глазах было что-то — не вопрос, не тревога, что-то более сложное. — Есть ли кто-то в Министерстве, кто всё ещё против Волдеморта. Гарри тихо сказал: — Хоть кто-то. Рон фыркнул. Звук был коротким, почти злым. — Если там вообще остались такие. Гренория посмотрела на список. Три строчки, написанные мелким, аккуратным почерком Гермионы. Три вопроса, от которых могло зависеть всё. — Это уже много. Гермиона нахмурилась. Она смотрела на свои записи, и её пальцы сжимали перо так, что побелели костяшки. — Но это самые важные вещи. — Возможно. Гренория спокойно сказала: — Но есть проблема. Гарри поднял голову. Свет камина упал на его лицо, выхватив напряжённые скулы, сжатые губы. — Какая? — Вы предполагаете, что информатор знает всё. Она слегка пожала плечами. Жест был лёгким, почти небрежным. — Он может знать только маленькую часть. Пауза. Гарри медленно кивнул. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то — понимание, может быть, или усталость. — Тогда задай то, на что он может ответить. Рон тихо сказал: — И не рискуй лишний раз. Гермиона добавила: — Если разговор пойдёт не так — просто уходи. Её голос был твёрдым, но Гренория слышала в нём дрожь — ту, которую Гермиона пыталась скрыть. Гренория посмотрела на них троих. На Гарри — бледного, напряжённого, с горящими глазами. На Рона — сжавшего кулаки, готового к бою. На Гермиону — с пером в руке, с влажными глазами. — Я постараюсь. Пауза. Гарри сказал тихо: — Просто вернись. Ночь Лестница на площади Гриммо Дом был почти тёмным. Луна спряталась за тучи, и только слабый, рассеянный свет пробивался сквозь закопчённые окна, ложась на стены серыми, зыбкими пятнами. Где-то внизу скрипнула половица — Кикимер, наверное, всё ещё бродил по коридорам, бормоча что-то себе под нос. Но здесь, на верхней площадке, было тихо — только ветер завывал в каминной трубе, и где-то далеко, на улице, слышались шаги. Гренория стояла на последней ступеньке. Единственном месте, откуда можно было трансгрессировать — старые защитные чары дома ослабевали только здесь, на пороге, на границе между безопасностью и внешним миром. Сердце билось быстрее. Она чувствовала каждый удар — в висках, в груди, в кончиках пальцев. Она ненавидела этот момент. Каждый раз. А если сегодня он не придёт? Эта мысль приходила всегда. Она висела в голове, тяжёлая, липкая, как смола, и Гренория не могла от неё избавиться. Она вспоминала его лицо — бледное, осунувшееся, с провалами под глазами. Вспоминала, как он стоял на холме, и ветер рвал его мантию. Вспоминала, как он сказал: «Мне это не нравится». А если сегодня его убьют? Она сжала пальцы. Ногти впились в ладонь, и боль отрезвила, вернула в настоящее. Магия внутри неё была спокойной. Ни огонь. Ни ветер. Ничего не дрогнуло. Контроль был идеальным — она чувствовала каждую частицу своей силы, каждый её вдох и выдох. Она могла управлять ею. Но беспокойство оставалось. Она тихо выдохнула. Воздух вышел с хрипом, и она заставила себя выпрямиться, расправить плечи. И исчезла. Трансгрессия была мгновенной — холодная, давящая тьма сжала её со всех сторон, а потом разжалась, и она оказалась на холме, под открытым небом, где ветер пах травой и свободой. Гренория огляделась. Луна выглянула из-за туч, и её бледный свет залил поле, делая траву серебристой. Где-то вдалеке чернела полоска леса, и в ней, казалось, кто-то двигался. Но здесь, на холме, было пусто. Пусто. Сердце ухнуло куда-то вниз. Она ждала. Считала секунды. Одна. Две. Три. И вдруг воздух перед ней дрогнул. Трансгрессия была почти бесшумной — только лёгкий хлопок, и чёрная мантия взметнулась на ветру.