Дикая магия

Кастрюля перестала кипеть. Пар над плитой рассеялся, и в кухне стало тихо — только вода капала с края столешницы на пол, отсчитывая секунды. Гермиона тихо сказала: — Гарри… — и положила ему на плечо руку, утешая. Но он стряхнул её и отошёл, глядя в разожжённый ею огонь. Пламя лизало старые, сухие поленья, и в его глубине Гарри видел не угли — а лицо Люпина, белое, искажённое мукой, которое словно плыло перед ним в воздухе. Когда-то давно он говорил вот из этого очага с Люпином. Он тогда усомнился в Джеймсе, и Люпин успокоил его. А теперь — теперь он сам разбил человека, который когда-то держал его на плаву. И на Гарри навалились угрызения совести — тяжёлые, как камни, которые он никак не мог сбросить. Рон и Гермиона молчали, но Гарри знал, что они безмолвно переговариваются за его спиной. Он чувствовал их взгляды — осторожные, напряжённые, — и это только усиливало давящее чувство в груди. Он повернулся к ним и увидел, как они поспешно оторвали взгляды друг от друга. — Я понимаю, мне не следовало называть его трусом. — Не следовало, — тут же подтвердил Рон. Он сидел, сцепив руки, и его лицо было бледным, но голос звучал ровно. — Однако именно так он и повёл себя. — И всё равно… — произнесла Гермиона. Она стояла у стола, прижимая к груди палочку, и её глаза были влажными. — Знаю, — сказал Гарри. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте было столько усталости, сколько не было даже после боя. — Но если это заставит его вернуться к Тонкс, значит, я всё сделал правильно, так? Он не смог скрыть мольбы, прозвучавшей в его голосе. Она висела в воздухе, тонкая, как паутина. Гермиона смотрела на него с сочувствием, Рон — неуверенно. Он переводил взгляд с Гарри на дверь, за которой скрылся Люпин, и обратно. Гренория молчала. Она стояла у стола, прислонившись к стене, и её лицо было спокойным — только пальцы всё ещё чуть заметно дрожали. Но, проходя мимо Гарри к столу, она тихо сказала: — Если он вернётся к ней… значит, ты был прав. Пауза. Она села на стул, и дерево под ней скрипнуло. — Иначе он действительно трус. И я не сожалею о том, что ему высказала. Она сказала это спокойно, без злости, и в её голосе была та ровная, холодная уверенность, которая заставляла верить каждому слову. Безмолвие кухни казалось гудящим от только что разыгравшейся в ней сцены. Принесённый Люпином номер «Ежедневного пророка» по-прежнему лежал на столе. Края газеты были мятыми, и на одном из них виднелось тёмное пятно — от пальцев, сжавших её слишком сильно. С первой страницы смотрело в потолок лицо Гарри. Фотография была старой — с прошлого года, когда он участвовал в турнире. На ней он улыбался, и эта улыбка сейчас казалась чужой, не его. Он подошёл к столу, сел, наобум открыл газету и сделал вид, что читает. Пальцы его дрожали, и буквы расплывались перед глазами. Ему не удавалось различить ни слова — сознание его заполняла стычка с Люпином. Каждое сказанное слово, каждый крик, каждое лицо — красное, искажённое, белое, как пепел. Гарри был уверен, что заслонённые газетной страницей Рон с Гермионой снова затеяли свой бессловесный разговор. Он чувствовал, как они переглядываются, как их взгляды скрещиваются над его головой. Он с шумом перевернул страницу — грубо, резко, — и ему попалось на глаза имя Дамблдора. Прошла секунда-другая, прежде чем Гарри понял значение изображавшей семейную группу фотографии. Под ней значилось: «Семья Дамблдоров. Слева направо: Альбус, Персиваль, держащий новорожденную Ариану, Кендра и Аберфорт». Кухня снова погрузилась в тишину. Только страницы газеты тихо шуршали под пальцами Гарри. Он уставился на фотографию, пытаясь разобрать лица. Маленькая колдография оживала — люди на ней едва заметно двигались, будто дышали прошлым. Альбус — молодой, с длинными рыжеватыми волосами, стоял с лёгкой, почти надменной улыбкой. Персиваль, его отец, держал на руках свёрток, из которого выглядывало крошечное личико. Кендра, мать, сидела рядом с прямой, неподвижной спиной. И Аберфорт — младше, с насупленным взглядом. Гарри нахмурился. — Это… — он постучал пальцем по фотографии. — Это семья Дамблдоров? Гренория не сразу ответила. Она сидела напротив, сложив руки на столе. Взгляд её был прикован к газете, будто она смотрела не на бумагу, а куда-то гораздо дальше. Свет лампы падал на её лицо, делая тени под глазами глубже, и в этом свете она казалась старше — такой, какой Гарри видел её только после боя. — Да, — тихо сказала она. Гарри наклонил газету ближе. — Слева Альбус… — пробормотал он. — Это понятно. А вот… Он указал на мужчину, державшего ребёнка. — Персиваль? — Его отец, — кивнула Гренория. Она произнесла это имя спокойно, но Гарри заметил, как её пальцы на столе чуть сжались. — А ребёнок… Ариана? При этом имени взгляд Гренории слегка дрогнул. Она смотрела на крошечное лицо на фотографии, и в её глазах было что-то, чего Гарри не умел читать — не боль, не удивление, что-то более глубокое. Она некоторое время молчала. — У неё был такой же дар, — сказала она наконец. Голос её был ровным, но очень тихим. Рон и Гермиона переглянулись. Рон открыл рот, закрыл, потом снова открыл. — Такой же? — осторожно спросила Гермиона. Она подалась вперёд, и её лицо было напряжённым. Гренория кивнула. Движение было медленным, почти невесомым. — Почти. Дед говорил… что её магия тоже была связана со стихиями. Только она не могла её контролировать. Она слегка провела пальцем по краю стола, будто собираясь с мыслями. На дереве остался влажный след. — Она прожила недолго. Пауза. В кухне было слышно, как за окном проехала машина, как где-то в доме скрипнула половица. — Как говорил дед… — тихо добавила она, — она не пережила дуэль Альбуса и Аберфорта. Тишина на кухне стала плотнее. Гарри чувствовал, как слова давят на плечи — не тяжестью, а чем-то другим, более древним. Гарри медленно перевёл взгляд на следующего человека на фотографии. — Аберфорт… — сказал он. — Да. — Ты его знаешь? Гренория едва заметно усмехнулась. Но в этой усмешке не было ни веселья, ни тепла — только сухая, горькая констатация. — Пыталась поговорить с ним несколько раз. — И? Она пожала плечами. Жест был лёгким, почти небрежным, но Гарри видел, как напряжены её плечи. — Он очень похож на мою мать. Рон нахмурился. Он сидел, сцепив руки, и его брови сошлись к переносице. — В смысле? Гренория посмотрела на фотографию. На Аберфорта, который стоял в стороне от остальных, с каким-то потерянным, отстранённым видом. — Он не хочет говорить о нём. Никто не спросил, о ком именно. Все и так поняли. Гарри медленно перевернул страницу. Газета шуршала, и в тишине этот звук казался оглушительным. Колдография на следующей полосе была другой. На ней стояли трое. Молодой Альбус — ещё без бороды, на фото можно было сказать, что он уже пожилой, но не такой, какой был во времени Гарри. Женщина рядом с ним — высокая, светловолосая, с прямой спиной и спокойной, немного грустной улыбкой. И маленькая девочка, которая держала женщину за руку. Гарри нахмурился. — Подожди… — сказал он. — Это… Он посмотрел на Гренорию. — Это твоя мама? Она подняла глаза. В её взгляде мелькнула острота — быстрая, как укол. — Да. Гарри снова посмотрел на фотографию. Маленькая Виктория — он узнал её по той же линии подбородка, по тому же спокойному, оценивающему взгляду, который она унаследовала от матери. Она держала руку женщины. Та наклонилась к ребёнку, будто что-то тихо говорила ей, и её рука лежала на плече девочки — защитно, тепло. — А эта женщина… — осторожно сказал Гарри. — Это твоя бабушка? На этот раз Гренория ответила почти сразу. — Джейн. Её голос был тихим. Очень тихим. Она смотрела на фотографию, и Гарри видел, как её пальцы на столе медленно сжимаются. — Что с ней случилось? — спросил Гарри. Несколько секунд девушка смотрела на фотографию. На женщину, которая улыбалась своей дочери, на маленькую Викторию, которая ещё не стала той ледяной, неприступной матерью. Потом медленно отвела взгляд. — Она умерла много лет назад. Гермиона тихо положила ладонь на стол, чуть ближе к Гренории. Её пальцы были бледными. — Из-за болезни? — мягко спросила она. Гренория покачала головой. Движение было медленным, почти отсутствующим. — Нет. Она чуть сжала пальцы. — Она не пережила… переживания. Рон нахмурился. Он переводил взгляд с Гренории на фотографию и обратно. — Переживания? Дамблдор слабо усмехнулась. Усмешка вышла горькой, сухой. — Она боялась, что моя мать получит такую же силу, как Ариана. И не сможет долго прожить. Она на секунду замолчала. В кухне было слышно, как за окном ветер шевелит ветви старого дерева. — А потом появилась я. Тишина. Она стала ватной, давящей. Гарри медленно опустил газету. Он смотрел на Гренорию, на её бледное лицо, на сжатые пальцы, на то, как она сидит — прямая, неподвижная, как статуя. — Гренория… Она подняла на него глаза. И в этот момент её взгляд уже не был холодным. Только усталым. Только тем, что остаётся, когда силы заканчиваются. Гарри сказал очень тихо: — Ты не ошибка. Ни один из них не засмеялся. Рон неловко почесал затылок, и его волосы встали дыбом, но он всё же добавил: — Если бы ты была ошибкой… мы бы уже раз двадцать погибли. Гермиона чуть улыбнулась. Улыбка вышла слабой, но искренней. — Минимум. Гренория опустила взгляд. Она смотрела на свои руки, на бледные пальцы, лежащие на столе, и не говорила ничего. Впервые за три дня Гарри напрочь забыл о Кикимере. Имя домовика вылетело из головы, вытесненное всем, что случилось за последний час. Первое, что пришло ему в голову: вернулся Люпин. И какую-то долю секунды он не мог понять, что за переплетение рук и ног вывалилось прямо из воздуха на пол рядом с его стулом. Звук был глухим, тяжёлым — тела упали на каменный пол с глухим стуком, и в тишине кухни он прозвучал как выстрел. Гарри вскочил. Стул его отлетел назад и ударился о стену. Рон резко отодвинул стул. Его палочка оказалась в руке раньше, чем он успел это осознать. Гермиона уже потянулась к палочке, её пальцы сжали дерево, и она присела, готовая к атаке. Гренория поднялась последней — тихо, почти беззвучно, но в воздухе рядом с ней едва заметно дрогнуло пространство, словно стихии на мгновение насторожились. Она стояла, прислонившись к стене, и её лицо было спокойным, только пальцы чуть сжались на палочке. Из кучи тел выпутался Кикимер — маленький, сгорбленный, с большими, полными слез глазами. Он поклонился Гарри, и его голос прозвучал глухо, с надрывом: — Кикимер доставил Наземникуса Флетчера, хозяин. Наземникус, кое-как поднявшись с пола, вытащил палочку. Его лицо было красным, мантия перекручена, и он выглядел так, будто его тащили за ногу через всю Англию. Однако Гермиона опередила его: — Экспеллиармус! Палочка Наземникуса взвилась в воздух, описала дугу и упала на стол. Гермиона поймала её — пальцы её сжались на дереве, и она держала палочку крепко, как оружие. Наземникус с обезумевшими глазами метнулся к лестнице, но Рон достойным регбиста приёмом блокировал его, и Наземникус с глухим стуком рухнул на пол. Гренория чуть подалась вперёд. Она не поднимала палочку — но её пальцы слегка сжались, будто готовые в любой момент остановить его магией, если тот попробует вырваться. — Чего? — взвыл Наземникус, извиваясь в попытках высвободиться из крепких объятий Рона. — Чего я сделал-то? Натравили на меня поганого домовика. Что за дела? Я ни в чем не виноват, отпусти меня, отпусти, а то… — Вы не в том положении, чтобы сыпать угрозами, — сказал Гарри. Он отбросил газету в сторону, в несколько шагов пересёк кухню и опустился на колени рядом с Наземникусом, который тотчас прекратил борьбу и с ужасом вытаращился на Гарри. Рон, отдуваясь, встал и теперь наблюдал за Гарри, нарочито наставившим палочку на нос Наземникуса. От того несло потом и табачным дымом, спутанные волосы его засалились, мантию покрывали пятна. Гренория медленно обошла стол и остановилась рядом с Гермионой. Её взгляд был холодным и внимательным. Она смотрела на Наземникуса так, будто взвешивала — стоит ли тратить на него магию. — Кикимер извиняется, что он так задержался с доставкой вора, хозяин, — заквакал эльф. — Флетчер умеет скрываться от поимки, у него много нор и приятелей. И всё-таки Кикимер загнал вора в угол. — Ты замечательно поработал, Кикимер, — сказал Гарри. Эльф отвесил низкий поклон. — Так вот, у нас есть к вам вопросы, — повернулся Гарри к Наземникусу. Тот немедленно завопил: — Я перетрухал, понял? Я не хотел с ними идти. Не прими за обиду, друг, но помирать ради тебя мне неохота. А этот чертов Сам-Знаешь-Кто как полетит на меня, тут всякий смылся бы, я ж говорю, я не хотел в это лезть… — К вашему сведению, никто больше не трансгрессировал, — сказала Гермиона. — Так вы ж герои, черт вас задери, верно? А я самоубийцу отродясь не изображал… — Нас не интересует, почему вы бросили Грюма, — сказал Гарри, сдвигая палочку к налитым кровью, с кожистыми мешочками глазам Наземникуса. — Мы и раньше знали, что вы мерзавец и полагаться на вас не следует. Гренория тихо сказала, почти без эмоций: — И всё равно умудрились украсть из дома, где вас приютили. Наземникус нервно дёрнул плечом и избегающе покосился на неё. — Ладно, тогда какого лысого вы на меня эльфа напустили? Или это опять насчёт кубков? Так у меня ни одного не осталось, возвращать нечего… — Кубки нас не интересуют, хотя они уже ближе к делу, — сказал Гарри. — Замолчите и слушайте. Как хорошо было отыскать хоть какое-то занятие, найти человека, из которого можно вытянуть пусть и малую, но часть правды. Кончик палочки Гарри был теперь так близок к переносице Наземникуса, что тому приходилось скашивать на неё глаза. — Когда вы обчистили этот дом, утащив из него всё ценное… — начал Гарри. — Сириусу тутошний хлам был не нужен… — перебил его Наземникус. В этот момент Гренория резко подняла голову. Её пальцы слегка дрогнули. По поверхности стола прошла короткая вибрация — как будто дерево на секунду откликнулось на её раздражение. Но прежде чем она успела что-то сказать, послышался торопливый топоток, блеснула медь, затем раздался громкий удар, а следом крик боли. Кикимер подскочил к Наземникусу и огрел его по голове сковородой. — Угомоните вы этого гада, его в клетке надо держать! — завопил Наземникус и прикрылся руками — Кикимер снова занёс над ним тяжёлую сковороду. — Кикимер, перестань! — крикнул Гарри. Тонкие ручонки Кикимера подрагивали от тяжести сковороды, которую он по-прежнему держал наотлёт. — Может, ещё разок, хозяин Гарри, а? На счастье? Рон захохотал. Смех вырвался громко, нервно, и отразился от каменных стен кухни, смешиваясь с запахом горелой штукатурки и остывшего супа. Гренория впервые за весь разговор тихо усмехнулась. Усмешка вышла короткой, почти невесомой, и тут же погасла, но Гарри заметил, как на секунду дрогнули её плечи. — Нам нужно, чтобы он оставался в трезвой памяти, Кикимер, но если будет артачиться — милости прошу, — ответил Гарри. — Большое спасибо, хозяин, — сказал Кикимер и, поклонившись, отступил на пару шагов, не сводя, впрочем, с Наземникуса блеклых, полных ненависти глаз. Его большие, влажные глаза блестели в свете лампы, и он сжимал морщинистые руки, будто с трудом удерживаясь от того, чтобы не броситься на вора снова. — Когда вы обчистили этот дом, утащив из него всё ценное, — снова начал Гарри, и голос его был низким, напряжённым, — то забрали кое-что и из кухонного чулана. Там был медальон. Во рту у Гарри вдруг пересохло. Язык прилип к нёбу, и он сглотнул, чувствуя, как горло сжимается от напряжения. Он почувствовал, что и Рон с Гермионой тоже застыли — Рон перестал дышать, Гермиона замерла с открытым ртом. Гренория едва заметно выпрямилась. Её спина, до этого чуть согнутая от усталости, стала прямой, как струна, и пальцы её легли на край стола — белые, напряжённые. — Что вы с ним сделали? — А чего? — спросил Наземникус. Он стоял, потирая красный нос, и его глаза бегали по комнате, оценивая, сколько можно выгадать из этой ситуации. — Он шибко ценный, что ли? — Так он ещё у вас! — воскликнула Гермиона. Она подалась вперёд, и в её голосе прозвучала надежда, такая острая, что Гарри почувствовал её, как укол. — Нет, — отозвался проницательный Рон. — Он просто прикидывает, не стоило ли запросить за медальон побольше. Рон сидел, сжав кулаки, и его лицо было бледным, но глаза горели — тем особенным, холодным огнём, который появлялся, когда он понимал, что его обманывают. — Побольше? — повторил Наземникус. Он пожал плечами, и его мантия зашелестела. — Фиг бы я за него запросил побольше, я его вообще задаром отдал. Выбора не было. — Что это значит? — спросил Гарри. Он подался вперёд, и стул под ним скрипнул. Свет лампы упал на его лицо, выхватив напряжённые скулы, сжатые губы. — Я толкал вещички в Косом переулке, — начал Наземникус, почёсывая подбородок, — а она подходит и спрашивает: есть, мол, у тебя лицензия, чтоб волшебными артефактами торговать. Ищейка паршивая. Штрафануть меня хотела, да тут ей амулет на глаза попался, она и говорит, я, дескать, его заберу, а тебя отпущу, и считай, что тебе подфартило. Он говорил быстро, тараторил, и его пальцы вытирали потные ладони о мантию, оставляя на ней грязные разводы. — Что это была за женщина? — спросил Гарри. Наземникус почесал подбородок. Ноготь скрёб по щетине, и звук был сухим, неприятным. — А чума её знает, карга какая-то из Министерства. Коротышка такая. С бантом на башке… Он поморщился, и на его лице появилось выражение брезгливости. — Жаба жабой. Гренория резко подняла голову. Её глаза расширились — на долю секунды, только на долю секунды, — и в них мелькнуло то холодное, острое понимание, которое Гарри видел у неё перед боем. Гарри выронил палочку — пальцы разжались сами, и дерево стукнуло Наземникуса по носу, отскочило и выстрелило красными искрами, которые запалили его брови. Волосы на лице вспыхнули, и в воздухе запахло горелой шерстью. — Агуаменти! — крикнула Гермиона. Её голос сорвался, и из палочки ударила струя воды — холодная, сильная, она попала Наземникусу прямо в лицо. Наземникус, глотнув воды, подавился и начал отплёвываться, кашляя и вытирая лицо рукавом. Вода текла по его мантии, по столу, капая на пол. Но Гарри уже смотрел на друзей. Рон побледнел. Кровь отлила от его лица, и оно стало серым, как пепел. Он смотрел на Гарри, и в его глазах был ужас — тот самый, который появляется, когда понимаешь, что самое страшное уже случилось, а ты даже не знал. Гермиона замерла. Она стояла с поднятой палочкой, и вода всё ещё капала с её кончика, но она не двигалась — только смотрела, и её губы были плотно сжаты. Гренория стояла неподвижно. Её лицо было спокойным, но в глазах — в этих холодных, серых глазах — мелькнуло что-то, что Гарри не умел читать. Не страх. Не удивление. Холодное, тяжёлое понимание. В её взгляде на секунду вспыхнуло узнавание. Та же осанка. Тот же тонкий, противный голос. И бант. Этот дурацкий розовый бант, который когда-то украшал её уроки защиты от тёмных искусств. Она тихо сказала: — Амбридж. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец. Оно ударило по кухне, как удар колокола, и в тишине было слышно, как за окном ветер шевелит ветви старого дерева. И в ту же секунду Гарри почувствовал, как начал покалывать шрам на его правой руке. Боль была не резкой — ноющей, тягучей, и она расползалась по руке, по плечу, по позвоночнику, напоминая, что Волан-де-Морт где-то рядом, что он ищет, что он близко. Гарри сжал руку в кулак, пытаясь унять дрожь. — Амбридж, — повторил он, и голос его был глухим. — Она забрала медальон. Она знает, что он может быть крестражем? Или просто повезло? Гренория медленно покачала головой. — Не знаю, — сказала она. — Но если она связалась с Пожирателями… Она не договорила. Не нужно было. Рон встал. — Значит, нам нужно вытащить медальон у неё. — Из Министерства? — тихо спросила Гермиона. Рон кивнул. Гарри посмотрел на неё. На её бледное лицо, на сжатые губы, на то, как она сжимает палочку. — Да, — сказал он. — Из Министерства. Гренория смотрела на него. В её взгляде не было страха — только холодная, спокойная решимость. Она кивнула — один раз, коротко, — и Гарри почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Она же думала о другом. Она впервые рассказала им о том, что считала своим проклятием, — и мир не рухнул.