Дикая магия

Холмы исчезли рывком. Мир на секунду сжался в холодную точку — как будто кто-то сдавил её со всех сторон невидимыми тисками, — и снова развернулся вокруг. Пространство выстрелило в лицо цветами, звуками, ветром. Гренория споткнулась, когда ноги коснулись земли. Правая ступня врезалась в кочку, левая подвернулась, и она едва не рухнула лицом в траву. В груди будто разорвалось что-то горячее — резкая, обжигающая боль, — воздух вырвался из лёгких резким хрипом, похожим на кашель курильщика. Она успела сделать только один шаг. И почти упала. Перед глазами на секунду всё поплыло — зелёное, серое, синее смешалось в одно мутное пятно. Шум моря, скалы, трава, крики чаек — всё смешалось в какофонию, от которой заломило виски. Она сжала зубы. Челюсти сжались так, что заныли скулы, и она с силой провела рукой по лицу — ладонь была холодная, мокрая от пота. Соберись. Рана в боку горела — не острой болью, а глухим, тянущим жжением, как будто под бинтами развели медленный огонь. Настойка бадьяна, которую использовал Северус, остановила кровь — повязка была сухой, — но силы она не вернула. После такой потери крови трансгрессия была почти безумием. Она знала это. И всё равно сделала. Она попробовала ещё раз. Сосредоточилась на холодной точке — на том месте, где должен был быть коттедж «Ракушка». Вдох. Выдох. Сжала волю в кулак. Первый раз — ничего. Пространство даже не дрогнуло. Как будто она пыталась сдвинуть стену головой. Только воздух чуть колыхнулся, и всё. Второй — мир только качнулся и снова встал на место. Как лодка на волне — накренился, выпрямился. Трава под ногами осталась той же. Третий — вспышка, короткий рывок… и снова та же трава под ногами. Тот же холм. То же серое небо. Она тихо выдохнула сквозь зубы. Выдохнула и зашипела — от боли, от злости. — Чёрт… В голове стучало — глухо, тяжело, как молот по наковальне. Магия вокруг неё начинала дрожать, как вода перед бурей — воздух стал плотным, густым, на языке появился металлический привкус. Она закрыла глаза. Веки были тяжёлые, горячие, под ними давило. Нужно ещё раз. Четвёртая попытка прошла почти так же. Рывок, холод — и снова неудача. На секунду ей показалось, что ноги подкашиваются — колени подогнулись, она качнулась вперёд, но вцепилась в подол собственной рубашки, удержалась. Но она заставила себя выпрямиться. Спина хрустнула, плечи расправились. — Ещё раз… Пятая попытка наконец сработала. Мир резко сложился, как бумага — края завернулись, цвета сплющились в тонкую линию. И снова развернулся — с треском, с болью в ушах, с тошнотой, подкатившей к горлу. Когда земля вернулась под ноги, Гренория едва удержалась, чтобы не упасть. Она сделала пару шатких шагов вперёд — как пьяная, ноги не слушались, ступни скользили по мокрой траве. Перед глазами стоял коттедж «Ракушка». Крыша, труба, свет в окнах — всё было на месте, всё было знакомым, родным. И рядом с ним — три знакомые фигуры. Гарри. Рон. Гермиона. Они стояли у крыльца, о чём-то говорили. Рон махал рукой, что-то показывая на море. Они сразу её заметили. — Гренория! — первым крикнул Рон. Голос у него был встревоженный, он сорвался на высокой ноте. Он уже шагнул к ней — сделал шаг, второй, третий. Она резко подняла руку. Рука дрожала, пальцы растопырены. — Не подходите! Голос вышел хриплым, чужим — она сама не узнала его. — Отойдите! Ребята остановились, не понимая. Рон замер с приоткрытым ртом, Гермиона нахмурилась, Гарри сжал палочку — машинально, на всякий случай. Гренория сама не до конца понимала, что происходит. Но она чувствовала — магия внутри неё вдруг резко дёрнулась, как будто трансгрессия сорвала какой-то внутренний замок. Что-то, что она держала под контролем годами, вдруг вырвалось на свободу. В воздухе послышался странный звук. Глухой. Будто глубоко под землёй двинулась вода — низкое, вибрирующее гудение, от которого задрожала земля под ногами. И в следующую секунду вокруг неё из земли вырвался столб воды. Огромный. Мощный. Холодные потоки взметнулись вверх, закручиваясь спиралью, словно водяной вихрь — прозрачный, блестящий на утреннем свету, он рос на глазах, поднимаясь выше её головы. — Гренория! — крикнула Гермиона. Она прижала ладони ко рту. Рон уже бросился вперёд — рванул с места, не думая, не разбирая дороги. Но вода поднялась ещё выше — и девушка, потеряв равновесие, попала прямо в этот вихрь. Её подхватило, закрутило, холод ударил по телу со всех сторон — вода была ледяная, она обжигала кожу, заливалась в рот, в нос, в уши. Сил больше не было. Руки и ноги стали ватными, она даже не пыталась бороться — просто плыла по течению, как щепка. Она попыталась удержать контроль над даром — сжала волю, представила, как вода успокаивается, как вихрь опадает. Но магия больше не слушалась. Последнее, что она успела увидеть — как Гарри и Рон бегут к ней через брызги воды. Гарри выставил палочку, что-то крича, но слов не было слышно — только шум воды и звон в ушах. Мир начал темнеть. Картинка сжалась до маленького светлого пятна — и погасла. Вода вдруг рухнула вниз так же резко, как появилась. Столб исчез — развалился на тысячи брызг, которые окатили всё вокруг. Трава примялась, на листьях повисли тяжёлые капли. Рон первым добежал до неё и успел подхватить её, прежде чем она окончательно потеряла сознание. Она упала ему на руки — мокрая, холодная, лёгкая как птица. Голова свесилась, волосы мокрыми прядями прилипли к лицу. Гренория уже почти не чувствовала земли под ногами. Сквозь пелену она слышала голоса — далёкие, будто из-под воды. Рон что-то кричал, Гермиона отвечала, Гарри командовал. Сознание уплывало. Она цеплялась за него, как за обрывок верёвки, но пальцы разжимались. Она смогла выдавить только несколько слов. Губы почти не двигались: — За коттеджем… пока… не следят… Голос сорвался — превратился в хрип, в выдох. И темнота окончательно накрыла её. Свет в комнате был мягкий, рассеянный. Сквозь занавески пробивалось утреннее солнце — не яркое, бледно-жёлтое, оно ложилось полосами на пол, на кровать, на стены. Море где-то внизу тихо билось о камни — ровный, убаюкивающий шум, который то нарастал, то затихал. Гренория медленно открыла глаза. Сначала она просто лежала, не двигаясь, прислушиваясь к себе. Веки были тяжёлые, веки слипались, и она моргнула несколько раз, чтобы прогнать липкую пелену. Тело было тяжёлым, будто её вытянули из глубокой воды — каждый мускул ныл, каждый сустав протестовал. В боку тянуло тупой болью, но уже не так остро, как раньше. Под бинтами было сухо — настойка сработала, кровь остановилась. Она повернула голову — медленно, чтобы не закружилось. Потом она заметила рядом движение. У кровати, уронив голову на сложенные руки, сидела Гермиона. Её волосы были растрёпаны, спутаны, падали на лицо. Она, похоже, заснула прямо на стуле — так и не уйдя. Её плечи мерно поднимались и опускались, дыхание было ровным, глубоким. Гренория какое-то время просто смотрела на неё. На её бледное лицо, на тени под глазами, на то, как она сжимает собственные пальцы во сне. В груди медленно поднималась тяжёлая мысль. Она действительно могла умереть. Не из-за Беллатрисы. Не из-за поместья Малфоев. Из-за собственного упрямства. Она слабо усмехнулась про себя. Усмехнулась и тут же поморщилась — даже такая слабая гримаса отозвалась болью в боку. Любовь к Северусу, похоже, и правда могла её когда-нибудь убить. Она была ранена, почти потеряла силы, и всё равно пошла на встречу. Да ещё и трансгрессировала обратно в таком состоянии. Она могла погибнуть. И подставила ребят. Да, она принесла информацию… но цена могла оказаться слишком высокой. Мысль вдруг оборвалась другой. Вчера, когда Северус перевязывал рану, она заметила одну странность. Шрам. Тот самый. На боку — тонкая неровная полоска от удара ивой. Она получила его на третьем курсе, когда во время полнолуния отбросила оборотня Римуса Люпина всплеском своей силы. Тогда: они еще пробирались в в хижину... Она тогда думала, что этот шрам останется навсегда. Но вчера… его не было. Беллатриса попала ровно в него. Прямо в старый рубец. Кинжал вошёл точно в то место, где когда-то её магия вырвалась наружу. Как будто дару потребовался тот же путь, та же трещина, чтобы выйти снова. Гренория тихо фыркнула. Фыркнула и покачала головой — чуть-чуть, едва заметно. И не удержалась — тихо рассмеялась. Смех вышел слабый, хриплый, почти беззвучный — но настоящий. От этого звука плечи её дрогнули, и она закашлялась. От этого звука Гермиона вздрогнула и резко проснулась. Она вскинула голову, распахнула глаза — сонные, красные, с отпечатком от рукава на щеке. — Гренория! Она мгновенно выпрямилась на стуле, чуть не упав с него, и подалась вперёд, вцепившись в край кровати. Глаза у неё были встревоженные, испуганные. — Ты очнулась… Мерлин… ты нас так напугала… Она уже тянулась проверить её руку, словно убеждаясь, что она действительно пришла в себя. Пальцы Гермионы были тёплые, они легли на запястье девушки, нащупали пульс — ровный, но слабый. — Всё нормально, — тихо сказала Дамболдор. Голос у неё был хриплый, сонный, она откашлялась. Но Гермиона всё ещё смотрела на неё внимательно — вглядывалась в лицо, в глаза, в то, как она дышит. — Что смешного? Гренория чуть повернула голову на подушке. Подушка была мягкая, перьевая, голова утопала в ней. Она повернулась и поморщилась — даже такое движение отозвалось в боку. — Помнишь третий курс? Гермиона моргнула. Моргнула и нахмурилась — она явно не ожидала такого поворота. — Какой именно момент? — Когда я отбросила Люпина, получила это от гремучей ивы. Гермиона сразу кивнула. Кивнула и чуть улыбнулась — воспоминание, наверное, было ярким. — Конечно помню. Она снова усмехнулась. Усмешка вышла слабая, но в глазах мелькнул знакомый огонёк. — У меня тогда остался шрам на боку. — Да… — Беллатриса попала ровно в него. Гермиона на секунду замерла. Переваривала. Её лицо сначала стало недоумевающим, потом — понимающим. Потом тихо выдохнула. Выдохнула и покачала головой — медленно, не веря. — Ты ужасный человек. Но в её голосе звучало облегчение — тёплое, живое. Она покачала головой и вдруг крепко сжала руку Гренории — сжала обеими ладонями, как будто боялась, что та исчезнет. — Ты нас напугала, — тихо сказала она. Голос дрогнул, и в уголках глаз заблестело. — Прости. Гермиона улыбнулась — устало, но искренне. Улыбка вышла кривая, с морщинками у глаз. — Главное, что ты жива. Девушка посмотрела на неё внимательнее. На её бледное лицо, на спутанные волосы, на то, как она кусает губу, чтобы не разреветься. — Как ты? Гермиона пожала плечами. Пожала и отвела взгляд — на окно, на занавески. — Уже лучше. Несколько секунд они молчали. Слышно было, как море шумит внизу — ровно, бесконечно. Потом Гренория тихо сказала: — Гермиона. Та подняла глаза. — Мне плевать на чистоту твоей крови. Гермиона слегка удивлённо улыбнулась. Улыбнулась и покачала головой — как будто говорила «ну что за ерунда». — Это я уже поняла. — Ты достойнее многих чистокровных волшебников. Улыбка Гермионы стала шире. Она стала почти такой, как раньше — до всего этого кошмара, до пыток, до бегства. — Спасибо. Она чуть помолчала, потом осторожно добавила. Голос у неё стал тише, виноватее: — Мы… кстати… не смогли спасти одну вещь. Дамболдор нахмурилась. Брови сошлись к переносице, на лбу проступила складка. — Какую? Гермиона виновато посмотрела на неё. Взгляд у неё был как у провинившейся ученицы. — Браслет. Гренория замерла.Не дышала несколько секунд. Потом медленно выдохнула. — Когда у тебя произошла вспышка силы… — продолжила Гермиона тихо, слова вылетали с трудом, — он просто рассыпался. Твоя магия буквально стерла его. Мы пытались собрать, но… там уже ничего не осталось. Она помолчала. — Пыль. Она кивнула. Кивнула медленно, глядя куда-то в стену. — Понятно. Она сказала это спокойно. Слишком спокойно. Но когда Гермиона отвернулась, чтобы взять с тумбочки пузырёк с зельем — стекло блеснуло в утреннем свете, — Гренория закрыла глаза. Веки дрожали. Ей вдруг стало неожиданно жаль. Жаль так, что в груди заныло — не от раны, от чего-то другого. Северус ведь, наверное, выбирал его. Может быть долго. Может быть тщательно. Она представила его в какой-нибудь лавке — хмурого, недовольного, перебирающего украшения длинными бледными пальцами. Продавец, наверное, боялся на него дышать. А она даже не успела его сохранить. Теперь от него не осталось ничего. Она медленно выдохнула. Выдохнула и открыла глаза. — Ладно, — сказала она уже спокойнее, ровнее. — Нам нужно передать ребятам ответы. Гермиона снова посмотрела на неё. Взгляд у неё был внимательный, но она не стала спрашивать — только чуть склонила голову. — Ответы? — От информатора. Гренория посмотрела ей прямо в глаза. Твёрдо. Не моргнула. — Что он сказал? Она медленно начала вспоминать. Закрыла глаза на секунду, восстанавливая в голове список. — За коттеджем «Ракушка» пока не следят. Гермиона облегчённо выдохнула. Выдохнула и прижала ладонь к груди. — Это хорошо. — Орден ослаблен, но всё ещё действует. — Понятно… — Семьи под наблюдением. Пока не трогают. Гермиона серьёзно кивнула. Кивнула и сжала губы. — А Хогвартс? — Под контролем. Гренория сделала короткую паузу. В комнате было тихо — только часы тикали на стене. — И… он сказал, что события скоро ускорятся. Гермиона нахмурилась. Складка между бровями стала глубокая. — Почему? Они посмотрели в окно. За окном было море — серое, спокойное, бесконечное. Чайки кружили над водой, кричали. — Потому что Сам-Знаешь-Кто получил то, что хотел. Она не стала объяснять дальше. Гермиона тихо кивнула. Кивнула и поняла — не всё, но достаточно. — Я передам Гарри и Рону. Она осторожно поднялась со стула. Стул скрипнул, она поправила халат — длинный, махровый, чужой. — Тебе нужно отдыхать. — Я знаю. Гермиона уже была у двери — взялась за ручку, повернула её, — когда Гренория Дамболдор вдруг сказала: — Гермиона. Она обернулась. Свет из коридора упал на её лицо, и Гренория увидела, как она устала — синие тени под глазами, бледная кожа. — Спасибо. Гермиона улыбнулась. Улыбнулась мягко, тепло. — Отдыхай. Дверь тихо закрылась. Ручка щёлкнула. Комната снова погрузилась в тишину. Гренория медленно посмотрела на свою руку. На запястье больше ничего не было — только белая полоска кожи, где раньше лежал металл, и чуть заметный след от гравировки, который уже начинал бледнеть. Она тихо провела пальцами по пустому месту. Пальцы были холодные, сухие, они гладили кожу, как будто пытались нащупать то, чего уже не было. И только теперь позволила себе подумать: Северус, наверное, старался.