Дикая магия

Лето. Перед её приездом. Дамблдор вызвал меня в июле. Не письмо, не записка через домовика — лично. Уже этого было достаточно, чтобы заподозрить очередную педагогическую катастрофу. Перевод. Колдотворец. Дикая магия. Нестабильность. Его внучка. Последнее, по-видимому, должно было прозвучать как смягчающее обстоятельство. — Почему я? Вопрос был почти ритуальным. В этой школе всё, что обладает повышенной склонностью к разрушению, рано или поздно оказывается в моих подземельях: котлы, Поттер, инициативы Министерства, редкие магические отклонения. Теперь — стихийница с эмоционально зависимым контролем. — Потому что вы не будете её жалеть. Нет. Не буду. Пришлось писать директору Колдотворца. Переписка с Кощеем напоминала попытку добиться человеческой реакции от гранитного надгробия: сухо, обстоятельно, без единой лишней эмоции. Через несколько дней прибыл пакет документов — отчёты, диагностические записи, медицинские рекомендации, описания инцидентов. Инцидентов оказалось достаточно, чтобы испортить мне вечер. "Взрыв в столовой. Пострадавших нет. Восстановление помещения заняло час." Час. Они час собирали собственную столовую по кускам, а человек, составлявший отчёт, не счёл нужным даже подчеркнуть слово взрыв. Дальше было не лучше. Трещины по стенам класса. Повреждённый контур. Замена внутренней облицовки. И, разумеется, рекомендации. «Медитации. Дыхательные практики. Контроль через успокоение эмоционального состояния.» Я перечитал этот абзац дважды, надеясь, что упустил сарказм. Не упустил. Когда магия начинает отвечать быстрее человеческого рассудка, всегда находится кто-нибудь, уверенный, что проблему можно решить правильным дыханием, спокойной музыкой и философским принятием собственной природы. Идиоты. Ей не медитации нужны. Ей нужен контроль, доведённый до автоматизма; дисциплина, которую невозможно проигнорировать; человек, который будет стоять над душой и требовать повторять упражнение ещё раз, ещё раз и ещё раз, пока магия наконец не усвоит разницу между эмоцией и детонацией. Возможно, намордник. Клетка — по обстоятельствам. Кощей, однако, продолжал писать о «прогрессе», «адаптации» и «необходимом времени». Любимое утешение преподавателей: время всё исправит, терпение всё вылечит, ребёнок научится. Время. Разумеется. Проблема только в том, что магическая нестабильность редко интересуется педагогическим оптимизмом. К концу отчёта я уже понимал достаточно. Высокий потенциал. Высокая эмоциональная проводимость. Склонность к выбросам. Опасна для окружающих. Ещё опаснее — для себя. Дамблдор наблюдал за мной поверх очков с выражением человека, заранее знающего исход разговора. Я закрыл папку. — Вы понимаете, что переводите нестабильную стихийницу в школу, окружённую дементорами? — Понимаю. — И всё ещё считаете это хорошей идеей. — Считаю, что ей нужна помощь. Разумеется. Ему всегда кто-нибудь нужен. Я снова открыл отчёт, остановился на фотографии разрушенного класса и неожиданно поймал себя на мысли, что уже прикидываю, как именно придётся перестраивать методику контроля под британскую школу. Отвратительное начало знакомства. Лил————

***

Глава 1. Камень под ладонью. Первая встреча. Пустой Хогвартс. Лето делало Хогвартс почти неузнаваемым. Без учеников замок терял привычную какофонию шагов, воплей, хлопающих дверей, дурацких экспериментов с заклинаниями в коридорах и бесконечных жалоб Филча. Большой зал стоял почти пустым; потолок лениво тянул по небу редкие облака, портреты переговаривались вполголоса, а Дамблдор, разумеется, выбрал именно это место для разговора, будто собирался представить не переводную ученицу, а дипломатическую делегацию. Она вошла без сопровождения и остановилась ровно настолько, чтобы быстро оценить помещение. Не испугалась высоких сводов, не начала озираться с детским восторгом, не попыталась изображать равнодушие — обычный набор подростковых защитных механизмов отсутствовал подозрительно полностью. Взгляд сначала ушёл к директору, затем ко мне, задержался на секунду дольше, чем следовало бы при первом знакомстве, и я почти физически ощутил знакомое раздражение преподавателя, заметившего у потенциальной проблемы неприятную привычку внимательно смотреть и, хуже того, делать выводы. Наблюдательные дети утомляют. Они задают неудобные вопросы, слишком быстро находят слабые места в объяснениях и редко принимают авторитет на веру. Колдотворец внезапно начал проступать даже без формы. — Мисс Спеллман, — произнёс я, когда она подошла ближе. — Надеюсь, директор успел объяснить, что ваша практика переходит под мой контроль. — Да, профессор. Спокойно. Без попытки понравиться. Без осторожного прощупывания границ. Даже без той защитной жёсткости, которую я ожидал увидеть после отчётов о взорванных помещениях, повреждённых контурах и педагогическом безумии под названием «дыхательные практики для эмоциональной стабилизации стихийной магии». Любопытно. И настораживает. Потому что обычно подростки с подобным досье делятся на две категории: одни начинают спорить ещё до первого упражнения, пытаясь доказать, что проблема преувеличена; вторые демонстрируют образцовое послушание вплоть до момента, когда накопленное напряжение наконец пробивает контроль насквозь. Ни один вариант мне не нравился. — Тогда начнём с простого. Вы не будете заниматься по вдохновению, интуиции, внутреннему ощущению потока или любым другим красиво сформулированным разновидностям импульсивного поведения. Магия, которая реагирует на эмоциональный всплеск быстрее рассудка, требует дисциплины. Жёсткой дисциплины. Я ждал возражений. Почти рассчитывал на них. После отчётов Колдотворца спор казался естественным продолжением знакомства. Она кивнула. Просто кивнула. Никакого «я справлюсь». Никакого «вы меня не знаете». Никакого раздражённого подросткового желания немедленно защитить собственную независимость. И именно это начало беспокоить сильнее, чем ожидаемое сопротивление. Подземелья. День первый. Первое занятие. Шесть утра. Шесть утра были часом, в который Хогвартс ещё не успевал окончательно стать собой. Подземелья стояли почти тихими; факелы горели ровно, без вечерней дрожи, в трубах лениво шумела вода, а лаборатория выглядела так, как и должна выглядеть приличная лаборатория перед началом учебного года: подготовленной, холодной и пока ещё не испорченной учениками. Именно поэтому первое занятие я поставил на это время. Если отчёты Колдотворца хотя бы наполовину соответствовали действительности, наблюдать мисс Спеллман следовало до того, как усталость, раздражение, голод, люди или сам факт существования окружающего мира успеют вмешаться в эксперимент. Она опоздала на двенадцать секунд. Я отметил это автоматически. — Двенадцать секунд. Большинство учеников на подобное замечание немедленно начинают оборонительную кампанию: лестницы, часы, замок, погодные условия, семейная трагедия, внезапно осложнившая путь до подземелий. Спеллман не сказала ничего. Вместо оправданий она быстро скользнула взглядом по лаборатории — по защитным контурам вдоль пола, по рабочему пространству у дальней стены, по запасному набору стабилизирующих зелий, который я намеренно убрал не на виду, — и только после этого заняла место. Вот тогда бумаги окончательно перестали быть бумагами. Не отчёт. Не диагностика. Привычка. Человек, входящий в помещение и первым делом оценивающий, чем именно здесь может закончиться неудачное занятие, редко приобретает такую манеру от спокойной школьной жизни. И всё же сопоставить это с реальностью оказалось неожиданно трудно. После кощеевских отчётов я ожидал чего угодно: взрывного темперамента, нервозности, показной бравады, усталой агрессии — любого заметного следа той самой легендарной столовой, которую, если верить документам, взрослые маги потом собирали по кускам целый час. Вместо этого передо мной стояла худощавая, молчаливая девчонка с раздражающе собранной осанкой и привычкой слишком внимательно смотреть на устройство комнаты. Нелепо. И тревожно убедительно. — Начнём с основ, — произнёс я, наблюдая, как она снимает мантию. — Воздух. Вода. Земля. Огонь. Без импровизации. Огонь, разумеется, выбрал именно этот момент, чтобы продемонстрировать своё мнение о дисциплине. Свеча вспыхнула резко; пламя вытянулось выше нормы, побелело у основания, и лабораторию наполнил сухой запах перегретой магии — знакомый, неприятный запах ситуации, которой достаточно ещё одного неверного движения, чтобы превратиться в объяснительную записку, ремонт помещения и чрезвычайно длинный разговор с директором. Спеллман заметила ошибку сразу. Не это было проблемой. Проблемой было то, насколько знакомой выглядела её реакция. Не испуг. Не удивление. Раздражение. Быстрое, злое раздражение человека, которому уже доводилось наблюдать подобный срыв и который недоволен не опасностью происходящего, а тем фактом, что контроль снова позволил себе дать трещину. Вот оно. Вот здесь отчёт наконец совпал с живым человеком. Не столовая. Не повреждённые контуры. Не кощеевское академическое спокойствие, позволявшее сообщать о локальном стихийном бедствии с интонацией человека, обсуждающего закупку пергамента. Реальность. Тринадцатилетняя. Собранная до болезненности. И, судя по выражению лица, давно привыкшая злиться на собственную магию быстрее, чем пугаться её. — Полезно помнить, — произнёс я, гася всплеск прежде, чем он решил развить успех, — что злость усиливает огонь значительно эффективнее большинства педагогических инноваций. Челюсть напряглась сильнее. Попал. Предсказуемо. К концу занятия она достала из кармана камень. Просто камень. Речная галька, гладкая, тёмная, затёртая постоянным прикосновением почти до блеска. — Якорь. Без него концентрация хуже. Я посмотрел сначала на предмет, потом на неё. Разумеется. После знаменитой столовой, кощеевской философии педагогического спокойствия и отчётов, написанных так, словно магическая нестабильность была разновидностью неудобного, но управляемого климата, следующим логичным шагом действительно оказывалась карманная галька. Кощей дал? Или они коллективно пришли к этому решению после очередного сеанса дыхательных практик? Может быть, обсуждали текстуру камня при свете ароматических свечей. Я протянул руку. Она отдала гальку слишком быстро. Это понравилось мне меньше самого признания. Люди обычно не расстаются так легко с вещами, которыми пользуются ежедневно. Особенно если эти вещи связаны с контролем. Камень оказался тёплым после её ладони, гладким, затёртым годами машинального прикосновения. Не сувенир. Не сентиментальная безделушка. Рабочий инструмент. Вот что раздражало. Не сам предмет. Сам факт его существования. Потому что бумажный отчёт можно закрыть и убрать в шкаф. Камень в руке сделать абстрактной проблемой уже не получалось. — Значит, будете работать без него. Реакция появилась почти сразу — короткая, едва заметная, без просьбы вернуть, без спора, только быстрый злой пересчёт новых условий, словно я изменил параметры упражнения, а не забрал вещь, которой она, вероятно, пользовалась годами. Любопытно. И крайне неудобно. — Завтра. Шесть утра. Она забрала мантию и вышла, аккуратно закрыв за собой дверь. Камень остался у меня в руке. Следовало убрать его в ящик, сделать пометки в журнале и заняться нормальной работой. Вместо этого я ещё несколько секунд стоял посреди тихой лаборатории с чужой речной галькой в пальцах, неожиданно ясно понимая одну неприятную вещь: отчёты Колдотворца, которые летом казались мне чрезмерно драматизированным памятником педагогической беспечности, начинали выглядеть раздражающе правдивыми. И это совершенно не улучшало настроение.

***

Две секунды. Ночь. Кошмар. Выброс ударил по защитам замка так резко, что сон слетел прежде, чем сознание успело окончательно догнать причину. Не звук. Не крик. Магия. Сырая, рваная, плохо удержанная волна, прошедшая через камень Хогвартса тем неприятно знакомым способом, который преподаватель начинает различать раньше собственного настроения. Спеллман. Разумеется. К тому моменту, как я вышел в коридор, директорская дверь уже открывалась впереди. Дамблдор выглядел раздражающе собранным для человека, которого среди ночи подняли из-за магической аварии подростка. Некоторые люди обладают поистине нездоровой способностью встречать потенциальную катастрофу с выражением человека, готового спокойно обсуждать преимущества разных сортов чая. До комнаты мы добрались молча. Там пахло гарью, горячим воском, подпалённой тканью и остаточной магией — сухим металлическим привкусом, который появляется после выброса раньше дыма и держится значительно дольше здравого смысла. Зеркало у стены пересекала длинная трещина; свеча на тумбочке оплавилась набок, воск стекал по дереву неровными дорожками, а защитный контур у кровати выглядел так, словно ещё немного — и ему понадобилась бы не коррекция, а полноценная пересборка. А посреди всего этого сидела мисс Спеллман. Растрёпанная. Бледная. Раздражённая. Именно раздражённая — не испуганная, не растерянная, не находящаяся в том полезном для выживания состоянии, когда человек наконец начинает осознавать масштаб собственной проблемы. Нет. Она выглядела так, будто её больше злил сам факт очередного срыва, чем перспектива только что устроить полуночный стихийный подарок всему этажу. Характерно. Очень. — Что произошло? — спокойно спросил Дамблдор. — Сон. Слишком быстрый ответ. Она провела ладонью по лицу, будто пыталась окончательно стряхнуть остатки кошмара. — Кошмар… кажется. Потрясающая точность формулировки. Именно тогда я заметил кольцо. Рабочее. Активное. На пальце. Несколько секунд я просто смотрел на него, отказываясь поверить, что действительно это вижу. Даже после отчётов. Даже после стойкого ощущения, что в Колдотворце безопасность понимают как крайне интересную, но в целом необязательную теоретическую дисциплину. Потому что одно дело — читать про разрушенную столовую, повреждённые контуры и академическое «восстановление помещения заняло час», написанное с эмоциональной вовлечённостью надгробной плиты, и совсем другое — стоять посреди спальни, пахнущей горелой магией, и видеть подростка, заснувшего с рабочим магическим инструментом прямо на руке. Прекрасно. Почему нет. Возможно, это входило в вечернюю программу подготовки ко сну. Медитация. Дыхательная практика. Созерцание внутренней гармонии стихий. Сон с активным кольцом. А если добавить ароматические свечи — образовательный цикл, вероятно, считался завершённым. Я вытянул руку. — Кольцо. Она посмотрела сначала на меня, потом на собственную руку. Раздражение мелькнуло по лицу быстрее понимания, но спорить она не стала. Просто стянула металл с пальца и вложила мне в ладонь тем движением, которое понравилось мне значительно меньше самого факта послушания: слишком быстро, слишком привычно, будто процедура была знакомой. Тёплый металл. Остаточный фон чувствовался сразу. Активный. Разумеется. — Вы спали с кольцом. Она коротко выдохнула. — Я привыкла. Привыкла. Разумеется. Люди привыкают к климату, к неудобным кроватям, к отвратительной школьной кухне. Привычка держать рабочий магический инструмент подключённым к каналу во сне казалась значительно менее удачной жизненной адаптацией. Я положил кольцо на тумбочку рядом с оплавившейся свечой. — В Британии маги обычно не спят, не выпуская инструмент из магического контура. Рекомендую познакомиться с этой дикой местной традицией. Попал. Челюсть напряглась сильнее. Предсказуемо. Дамблдор тем временем уже восстанавливал зеркало спокойными, точными движениями человека, который, судя по всему, искренне считает ночные магические аварии частью нормального образовательного процесса. Раздражающе вероятно, что так оно и было. Я достал зелье, отмерил половину дозы и протянул ей. Она поморщилась ещё прежде, чем попробовала. Узнала вкус заранее. Любопытно. И неприятно. — Выпейте. Выпила. Без спора. Снова слишком привычно. Я проверил повреждённый участок контура, чувствуя остаточное напряжение в плетении, и задал вопрос, который наконец имел смысл. — Что снилось? Она молчала несколько секунд, глядя куда-то мимо нас обоих. — Не помню полностью. Ложь. Не особенно хорошая. Усталость мешала держать лицо так же аккуратно, как днём. — Страх? Она медленно подняла голову. Раздражение ещё держалось поверх усталости, но ответила честно. — Да. Хорошо. Хотя бы это. — Сколько прошло между пробуждением и выбросом? Она нахмурилась не сразу. Считала — это было видно по короткой задержке, по раздражению, которое появилось быстрее слов, будто сам анализ собственного срыва уже успел надоесть ей задолго до моего вопроса. — Секунды. — Сколько секунд? Раздражённый выдох. — Две. Всего две секунды. Не мгновенный обвал. Не полный разрыв контроля. Две короткие секунды между пробуждением и выбросом — ничтожно мало для человека, выдернутого из кошмара, и неожиданно много, если смотреть на ситуацию профессионально. Окно существовало. Узкое, неудобное, опасно короткое, но существовало; а значит, проблема переставала быть категорией стихийной неизбежности и превращалась в то, что можно было заставить работать через тренировку, дисциплину и достаточное количество раздражающе однообразной практики. Отвратительный вывод. Потому что подобные выводы всегда означают одно и то же: времени потребуется больше, контроль окажется сложнее, а требовать придётся жёстче. Дамблдор закончил с комнатой, обновил контур и коротко осмотрел последствия. Спеллман выглядела вымотанной. Злой. Бледнее, чем утром. Характерно. Очень. Когда мы наконец вышли в коридор и дверь закрылась за спиной, запах гари остался внутри комнаты вместе с горелой свечой и разбитым зеркалом. — Ваше мнение? — спросил Дамблдор. Я посмотрел на кольцо, всё ещё лежавшее тёплым в ладони. Две секунды. Рабочее кольцо во сне. Ночной выброс. Тринадцатилетняя стихийница, раздражённая собственным срывом сильнее, чем самой возможностью погибнуть от него. — Думаю, — произнёс я наконец, убирая руки в рукава мантии, — Колдотворец крайне творчески трактует понятие техники безопасности. Дамблдор усмехнулся. Разумеется. — И? Я бросил взгляд на закрытую дверь. — И у неё есть окно. Он повернул голову. — Окно? — Две секунды между пробуждением и выбросом. Пауза растянулась между нами. За окнами замок был буквально набит министерскими дементорами — очередным выдающимся доказательством того, что Министерство способно превратить плохую идею в государственную политику. — Этого достаточно? — спросил Дамблдор. Интересный выбор слова. Я снова посмотрел на дверь комнаты. — Чтобы выжить? Возможно. Короткое молчание. — Чтобы работать — да.

***

Я знаю лучше. Аттестация. Аттестацию устроил Дамблдор. Формально — чтобы подтвердить уровень переводной ученицы перед зачислением на третий курс. На деле — чтобы девочка, которую выдернули из одной магической системы и поставили посреди чужого замка с чужой палочкой в руке, перестала смотреть на собственное присутствие здесь как на чью-то милость. Очень по-дамблдоровски: обставить бюрократическую необходимость так, чтобы она превратилась в моральный урок. Почти трогательно. Почти невыносимо. К концу дня было ясно: она выдержит. Макгонагалл не расточала похвалы, Флитвик сиял достаточно, чтобы осветить половину коридора, Стебль ограничилась коротким одобрением, а Бинс, вероятно, не заметил бы и вторжения гоблинов, если бы те пришли без предварительной даты в конспекте. Все их выводы сходились в одном: мисс Спеллман не отстаёт от ровесников. В некоторых вещах — опережает. И, что было куда неприятнее, сама уже начинала это понимать. Вот именно поэтому последним экзаменом должны были быть зелья. Не потому, что мне доставляло удовольствие портить детям чувство заслуженного успеха. Хотя, признаюсь, иногда педагогический процесс предоставляет скромные утешения. Но ей нельзя было выходить из аттестации с мыслью, что правильный результат равен безопасности. Не с её магией. Не с её привычкой давить сильнее там, где нужно точнее. Не с этим отвратительным русским наследием: пережить катастрофу, собрать себя, стать лучшей — и решить, что теперь мир обязан признать усилие как доказательство контроля. Она варила хорошо. Не просто аккуратно — умно. Температуру держала уверенно, фазу не пропустила, ритм не сбила. Для обычного третьекурсника — великолепно. Для переводной ученицы после Колдотворца — почти вызывающе хорошо. Для девочки, которая несколько ночей назад едва не устроила выброс во сне из-за кольца, — достаточно тревожно, чтобы я не позволил себе удовлетворённо кивнуть и отпустить её с красивым словом в кармане. Я поставил «Удовлетворительно». Она не взорвалась. Уже достижение. Не закричала, не начала доказывать, не сделала из себя маленькую мученицу несправедливой британской системы. Только сжала пальцы так, будто стол был лично виноват в моей оценке. Хорошо. Значит, удар дошёл. Значит, внутри есть не только послушание, но и злость. Послушание ломается. Злость, если её правильно дрессировать, иногда работает. Дамблдор потом, разумеется, должен был перехватить её в коридоре и объяснить мою оценку мягче, чем она заслуживала. Старик обожает переводить мои методы на человеческий язык, будто это помогает им стать менее неприятными. Я не сомневался, что он скажет что-нибудь о стандартах, росте, начале пути и прочей благородной чепухе. Пусть. Ей нужна была не только рана по самолюбию, но и повязка. Дамблдор умеет накладывать повязки на самолюбие лучше меня. Я предпочитаю вскрывать нарывы. Защиту она сдала достаточно прилично, чтобы испортить мне настроение окончательно. Не идеально. И не так, как сама, вероятно, решила. Но прилично. Палочка всё ещё была чужой в её руке, техника — не британской до конца, а импульс силы поднимался слишком быстро при давлении. Зато щит она удержала. На третьем заклинании магия дёрнулась, и вот там на секунду показалась настоящая проблема: не незнание, не страх, даже не слабость. Желание ответить сильнее, чем требуется. Прекрасное качество для дуэлянта, желающего прожить недолго и эффектно. Отвратительное — для девочки, которую нужно научить не поджигать собственные кости. «Приемлемо» оказалось для неё хуже «Удовлетворительно». Замечательно. Значит, я нашёл правильное место. Она явилась вечером. Конечно явилась. Слишком упрямая, чтобы проглотить две оценки подряд, и слишком умная, чтобы устроить истерику без формального повода. Пришла за критериями. Не за утешением, не за похвалой — за критериями. В этом уже было что-то достойное внимания. Большинство детей приходят требовать справедливости, не имея ни малейшего представления, как она должна выглядеть. Спеллман принесла аргументы: режим, фаза, отсутствие визуального отклонения. Хороший набор. Неполный. Очень неприятно для неё — неполный. Я объяснил не всё. Ровно столько, сколько требовалось, чтобы она поняла: я не занижал оценку от скуки. Её зелье было хорошим, но не экономным; красивым, но не выверенным до структуры; годным сейчас, но менее стабильным при хранении. Она смотрела на меня с тем выражением, которое особенно часто появляется у талантливых учеников, когда мир впервые сообщает им, что «лучше всех» и «достаточно» — разные вещи. Надо отдать ей должное: она слушала. Злилась, но слушала. Это уже больше, чем можно сказать о половине Хогвартса вместе с их родословными, мантиями и уверенностью, будто магия обязана уважать фамилию. А потом я сказал «недостаточно». И она загорелась. Не образно. Не красиво. Не тем театральным пламенем, которое поэты и идиоты готовы называть проявлением дара. Рука вспыхнула изнутри, будто тело решило доказать за неё то, что язык не успел. Огонь пошёл быстро — слишком быстро. Кожа, ткань, палочка падает, а магия всё ещё рвётся через кисть. На одно отвратительное мгновение кабинет перестал быть кабинетом и стал простой задачей: успеть раньше, чем ожог пойдёт глубже. Я успел. Эта формулировка не утешает. Она лишь означает, что катастрофа в этот раз оказалась медленнее меня. Она не кричала. Вот что взбесило сильнее всего. Не огонь, не ожог, не то, что всё произошло в моём кабинете под моей ответственностью. А то, что эта упрямая девчонка шипела от боли, смотрела на собственную горящую руку и всё ещё пыталась удержаться. Как будто терпение — добродетель. Как будто молчание что-то исправит. Как будто её русские сказочные наставники не объяснили очевидного: когда ты горишь, поздно демонстрировать выдержку. Мазь я держал при себе уже неделю. Предусмотрительно. Не заботливо. Предусмотрительно. Разница существенная, хотя Дамблдор, несомненно, попытался бы её испортить своим взглядом поверх очков. Ожог удалось остановить до серьёзного повреждения сухожилий. Ещё немного — и пришлось бы объяснять Помфри, почему у переводной ученицы рука выглядит так, словно её пытались сварить изнутри. Ещё немного — и Дамблдор получил бы не подтверждение её готовности, а повод пересмотреть весь свой блестящий план. Я не позвал его. Это было разумно. По крайней мере, я предпочитаю считать это разумным. Самовозгорание во время аттестации — не та подробность, которую стоит преподносить директору, и без того склонному превращать любую опасность в повод для доверительного разговора. Помфри получила записку о несчастном случае с зельем. Спеллман получила инструкцию повторить ложь достаточно ровно, чтобы не вызвать лишних вопросов. Она повторила. Послушно. Бледная, злая, с перевязанной рукой и благодарностью на языке, которую я предпочёл проигнорировать. Благодарность была лишней. Я не спасал её. Я исправлял последствия. Разница, опять же, существенная. Когда дверь за ней закрылась, в кабинете остался запах ожога и след копоти на полу. Я убрал его заклинанием, но какое-то время всё равно смотрел на то место, где она стояла. Аттестация должна была показать ей, что она достойна Хогвартса. Дамблдор, как обычно, выбрал красивую цель и почти забыл о цене. Теперь я знал две вещи. Она действительно достойна. И именно поэтому с ней будет гораздо больше проблем, чем если бы она просто провалилась.