Дикая магия

Странная поездка к распределению О том, как именно мисс Спеллман добралась до школы, мне хватило обрывков директорского довольства, слишком спокойного лица Люпина и последующего появления Поттера с его обычной способностью превращать любое перемещение из пункта А в пункт Б в угрозу для окружающих. Дементоры, разумеется, успели вмешаться. Министерство выставило их вокруг школы с той самодовольной уверенностью, с какой идиоты обычно ставят открытый флакон с ядом посреди детской спальни и называют это профилактикой. Дамблдор сообщил мне подробности позже. Не все — он редко сообщает всё сразу, вероятно, опасаясь, что мир рухнет, если хоть один человек получит полный набор фактов без необходимости выдирать их из него щипцами. Спеллман оказалась в купе с Поттером, Уизли, Грейнджер и Люпином. Неплохая подборка для начала года: мальчик с талантом искать смерть, его рыжий спутник, мисс «я прочитала дополнительную литературу» и оборотень, которому поручили Защиту от тёмных искусств. Если бы кто-то специально пытался собрать вокруг нестабильной стихийницы максимальное количество факторов риска, у него получилось бы примерно так же. Люпин вмешался своевременно. Это, пожалуй, единственное хорошее, что можно было сказать. Спеллман попыталась справиться сама — потому что, разумеется, третьекурсница с дикой магией, недостаточной подготовкой к дементорам и свежей привычкой считать секунды между страхом и выбросом должна была счесть самостоятельные действия разумной идеей. В этом было что-то почти утешительно-гриффиндорское ещё до распределения: не знать достаточно, но всё равно полезть вперёд, потому что иначе совесть начнёт шуметь громче рассудка. Я сделал пометку в журнале наблюдений: реакция на дементоров тяжелее обычной, эмоциональный резонанс выражен, самостоятельные попытки защиты недопустимы до отдельной тренировки. Потом зачеркнул последнее слово и написал: опасны. Слово «недопустимы» слишком часто создаёт у подростков иллюзию, будто речь идёт о школьном правиле. В её случае это был не вопрос правил. Это был вопрос того, успеет ли кто-нибудь остановить последствия, если страх найдёт магию раньше, чем она найдёт контроль. К вечеру замок уже гудел прибывшими учениками. Хогвартс снова стал собой: шумным, самодовольным, переполненным и уверенным, что каждый новый год обязан начаться с церемонии, ужина и очередной партии детей, которым предстоит за несколько месяцев доказать, что естественный отбор у волшебников работает отвратительно слабо. Я сидел за преподавательским столом и смотрел на дверь Большого зала, ожидая момента, когда Спеллман войдёт уже не как временная гостья пустого летнего замка, а как ученица, которую сейчас официально отдадут одному из факультетов. Дамблдор, конечно, выглядел так, будто всё это доставляло ему почти семейное удовольствие. Его внучка стояла в толпе новых учеников, худощавая, собранная, с лицом человека, который уже успел решить, что церемония — ещё один вид проверки. Она не крутила головой, не улыбалась залу, не искала глазами восторженного подтверждения. Смотрела вперёд. Очень в её духе. Неприятно быстро привыкающая к обстоятельствам девочка, которую можно бросить в чужую школу, под чужой потолок, к чужим традициям, а она всё равно сначала оценит правила, потом найдёт слабые места. Шляпа коснулась её головы. Я не стал гадать. Вернее, почти не стал. Ум у неё был. Упрямство — тоже. Тяга к доказательству собственной состоятельности могла бы устроить Когтевран, а скрытая злость — Слизерин, если бы судьба обладала хоть каким-то вкусом к симметрии. Но после поезда, дементоров, попытки действовать самой и всей этой отвратительной готовности держаться на ногах даже тогда, когда разумнее было бы сесть и молчать, результат уже не должен был удивлять. — ГРИФФИНДОР! Конечно. Факультет людей, убеждённых, что храбрость является универсальным растворителем для последствий. Факультет Поттера, Уизли, Грейнджер и прочих героических катастроф. Факультет, где девочку с дикой магией, склонностью к самоповреждению и отвратительной привычкой доказывать себе собственную пригодность будут хвалить именно за те качества, которые однажды могут её убить. Она пошла к гриффиндорскому столу. Поттер поднял голову первым. Грейнджер подвинулась, Уизли что-то сказал, и место для неё нашлось почти сразу — как будто замок, факультет и эта компания идиотов уже решили за неё, где именно она должна оказаться. Дамблдор улыбался. Минерва выглядела удовлетворённой. Я не аплодировал. Гриффиндорка. Разумеется. Внучка Дамблдора, переводница из Колдотворца, дикая магия, дементоры вокруг школы, Поттер за столом рядом. Прекрасное начало года. Я посмотрел на неё ещё раз, уже среди красно-золотого шума. Она сидела прямо, принимала поздравления с осторожной вежливостью и, насколько я мог видеть даже с преподавательского стола, не расслаблялась до конца. Хорошо. Расслабляться ей было рано. Очень рано. Пусть привыкает к факультету. Я буду приучать её к выживанию.

***

Неприятная защита. Гриффиндорская зараза. Сегодня мисс Спеллман решила, что дополнительное занятие по контролю магии — предмет факультативный. Великолепное открытие. Следующим шагом, полагаю, она сочтёт гравитацию рекомендацией, а кипящий яд — приглашением к философской беседе. Нашёл её в библиотеке. Где же ещё. Не в подземельях, куда она должна была явиться, не в больничном крыле, не под завалами очередной стены — уже достижение, — а за столом с мисс Грейнджер, рунами, пергаментами и выражением человека, который решил, что интеллектуальная занятость отменяет дисциплину. Грейнджер, разумеется, тут же встала грудью на защиту. Эта девочка однажды погибнет не от тёмной магии, а от непреодолимого желания объяснить взрослому человеку, почему он неправ. Поттер хотя бы лезет в опасность с выражением оскорблённого телёнка; Грейнджер делает это с библиографией. Минус двадцать баллов Гриффиндору. Недостаточно, но приятно. Самое раздражающее — не её вмешательство. С ней всё ясно: мозги есть, чувство самосохранения развивается с отставанием. Самое раздражающее — Спеллман. Она не воспользовалась защитой полностью, но и не остановила её сразу. Стояла между мной и Грейнджер так, будто уже имеет право кого-то заслонять. Вот она, зараза Гриффиндора: три недели за одним столом, несколько совместных заданий, пара разговоров у камина — и ребёнок с нестабильной стихийной магией уже готов защищать чужие баллы, чужую гордость и чужую уверенность в собственной правоте. Уизли, к счастью, не присутствовал. Благословенное исключение. Его вклад, несомненно, состоял бы в том, чтобы открыть рот и ухудшить ситуацию на двадцать процентов. В кабинете она наконец сказала вслух то, что копила всё это время. Унижаю. Давлю. Ничего не объясняю. Требую невозможного. Какая неожиданность. Ученица, которой вместо аплодисментов дают работу, обнаружила в преподавателе жестокость. Удивительно, как быстро талантливые дети переходят от «я хочу знать критерии» к «вы просто меня ненавидите», стоит объяснить, что критерии выше, чем им удобно. Она всё ещё слышит критику как приговор. Не замечание, не предупреждение, не попытку удержать её от собственной дурости — именно приговор. Значит, Кощей с его лесными притчами, зельями, философией ингредиента и прочими сказочными прогулками среди мха не выбил из неё главного: желание доказать, что она не ошибка. После столовой, видимо, это стало её религией. Быть лучшей. Быть точной. Быть полезной. Быть такой, чтобы никто не посмотрел на неё и не подумал: опасна. К сожалению, она опасна. И я сказал это. Не так мягко, как сказал бы Дамблдор. Не с чайной паузой, лимонными дольками и старческой верой в целительную силу недосказанности. Я сказал прямо: люди с подобной нестабильностью редко доживают до возраста, когда могут позволить себе спорить о расписании. Она побледнела. Наконец. Не от унижения — от понимания, что это не оскорбление. Факел на стене дёрнулся трижды. На втором разе она заметила. На третьем — попыталась загнать всплеск внутрь. Неплохо. Поздно, криво, но неплохо. Лучше, чем в первый день. Хуже, чем должно быть через месяц. Она думает, что я придираюсь к ложке, дыханию, запястью, паузе перед добавлением ингредиента, потому что мне доставляет удовольствие её мучить. Очаровательная мысль. Сильно переоценивает свою развлекательную ценность. Я придираюсь, потому что её магия цепляется за каждую мелочь. Потому что пламя на ладони реагирует на выдох быстрее, чем она успевает заметить раздражение. Потому что три секунды в зелье и два лишних удара сердца перед выбросом однажды будут разницей между ожогом и похоронами. Но, разумеется, это трудно объяснить человеку, который пришёл в мой кабинет уже готовым воевать. Она ненавидит меня. Прекрасно. Ненависть — устойчивое чувство. С ним можно работать. Оно держит позвоночник прямым, когда страх пытается согнуть. Главное — не дать ей превратить ненависть в очередной повод поджечь собственную руку. Отдельно следует отметить новую проблему: Грейнджер. Девочка умна, настойчива и совершенно не понимает, где заканчивается школьная несправедливость и начинается вопрос выживания. Она уже видит в занятиях со Спеллман что-то подозрительное. Поттер тоже смотрит. Уизли, вероятно, ничего не понял, но возмутится из солидарности. И вот это — худшая часть сегодняшнего дня. Не пропуск. Не спор. Не факелы в коридоре. У Спеллман появились люди, которые будут вступаться. Это трогательно. Это опасно. Это идиотски по-гриффиндорски. Если они решат, что я её «ломаю», они начнут мешать. Если начнут мешать, она будет защищать их от последствий. Если она начнёт защищать их от последствий, все мои расчёты полетят к дьяволу, потому что девочка, которая боится быть проблемой, всегда выберет стать щитом. Даже если щит треснет первым. Завтра в семь. Посмотрим, придёт ли. Нет. Придёт. Я видел это, когда она уходила: злость, гордость, испуг и то мерзкое упрямство, которое Дамблдор наверняка назвал бы силой характера. Придёт не потому, что согласилась. Не потому, что поверила. А потому, что услышала слово «редко доживают» и теперь будет делать вид, что пришла из чистого упрямства. Приемлемо. Свечи подготовлены. Огнестойкий контур усилен. Мазь от ожогов — в верхнем ящике. И если мисс Грейнджер завтра снова решит вмешаться, я сниму ещё двадцать баллов. Возможно, тридцать. Для образовательного эффекта.

***

Запах полыни Мисс Спеллман сегодня обнаружила, что обучение может происходить без торжественного объявления, таблички на двери и предварительного согласования её настроения. Судя по выражению лица, открытие оказалось болезненным. Почти жаль, что рядом не было Кощея: он, вероятно, оформил бы это как древний педагогический ритуал, поставил бы вокруг ящиков свечи, велел бы всем слушать дыхание сушёных гусениц и назвал бы происходящее «путём к пониманию ингредиента». Я же просто дал ей работу. Непростительная грубость. Хогсмид опустошил замок, и впервые за несколько недель в коридорах стало возможно пройти, не столкнувшись с толпой детей, страдающих от собственной важности. Поттер остался в школе с лицом оскорблённого мученика. Спеллман — с книгами по рунам и выражением человека, у которого отняли не деревню со сладостями, а законное право исчезнуть в библиотеке и делать вид, что практика существует где-то в другом, менее неприятном мире. Она не любит толпу. Похвально. Жаль только, что одиночество она использует не для работы, а для укрепления своих любимых заблуждений. Я привёл её в подземелья. Она решила, что это наказание. Разумеется. В её возрасте любое требование, не совпадающее с личным желанием, немедленно становится тиранией. Особенно если требующий носит чёрное и не имеет привычки улыбаться, когда ребёнку хочется, чтобы его поняли. Она процедила что-то по-русски. Слов я не разобрал, но тон был достаточно выразительным. Надо будет спросить у Дамблдора, какие непечатные выражения преподают в Колдотворце вместе с медитациями, кольцами и прочими способами довести преподавателя до ранней седины. Ящики были обычные. Поставка средняя. Ничего, что требовало бы моего личного участия, если бы не одно обстоятельство: мисс Спеллман слишком хорошо знает теорию и слишком охотно прячет за неё руки. Она умеет читать. Великое достижение. Грейнджер тоже умеет. Половина катастроф в этой школе начинается с того, что кто-то что-то прочитал и решил, будто понял. Ингредиенты, к счастью, менее вежливы, чем книги. Они не притворяются понятными ради самолюбия ученика. Она нашла подмену быстро. Луговая двулистная вместо маргаритки. Не по названию на бирке, не потому что я навёл её носом в корень, а сама. Потом смоква: пересушена, сила упадёт, сырьё годится разве что для демонстрации чужой небрежности. Затем ошибка с плотностью корней — вот это было особенно приятно. Не потому, что она ошиблась. Хотя, признаюсь, иногда мир проявляет чувство справедливости. Потому что она увидела ошибку после проверки и была вынуждена признать её без спора. Молчаливо. Зло. Почти достойно. А потом — полынь. Сушёные гусеницы. На вид терпимые, для невнимательного ученика — вполне годные. Для закупщика — позор. Для котла — будущий осадок и испорченное зелье. Она открыла коробку, вдохнула, нахмурилась и сказала почти сразу. Полынь. Не плесень, не сырость, не просто «странно пахнет», как сформулировали бы большинство детей, а именно полынь. Значит, помнит запах. Значит, умеет связывать его с эффектом. Значит, не только повторяет рецепты, как обиженный попугай с хорошей памятью. Отвратительно многообещающе. Вот это и бесит. Тупицу можно оставить тупицей. Ленивого можно припугнуть. Самоуверенного — уронить достаточно больно, чтобы он начал смотреть под ноги. А с ней хуже. Она способна. Не всегда понимает, что делает, часто злится быстрее, чем думает, до сих пор воспринимает практику как личное издевательство, но способна. И теперь у меня на столе лежат её пометки: быстрые, чёткие, без лишней красивости, с нормальными выводами по сырью. Нормальными. Не блестящими. Не «превосходными», как она, вероятно, мечтала бы услышать. Но достаточно хорошими, чтобы я не мог списать её на одну только директорскую внучку с опасным даром. Она спросила, было ли это обучение. Нет, мисс Спеллман. Разумеется, нет. Я провёл свободный хогсмидский день, потому что мне отчаянно не хватало компании раздражённой тринадцатилетней гриффиндорки, которая шипит по-русски, хлопает коробками и смотрит на сушёных гусениц так, будто они лично испортили ей жизнь. Конечно, это было обучение. Но если ученику требуется вручить приглашение с сургучной печатью, чтобы он заметил урок, значит, у нас новая проблема. И всё же занятие сработало. Проклятие. Она ушла злая. Хорошо. Злость ей полезнее спокойствия. Спокойствие у неё слишком часто означает, что она заперла всё внутри и ждёт, пока стены выдержат. Злость двигает. Злость заставляет возвращаться к вопросу. Сейчас, если у неё хватит ума, она будет думать не о том, что я «забрал её выходной», а о том, почему она заметила полынь, но пропустила плотность. Если ума не хватит — будет жаловаться Поттеру, Грейнджер и Уизли. Последний, несомненно, предложит сжечь мои запасы ингредиентов во имя справедливости. Грейнджер, кстати, становится проблемой. Поттер — ожидаемо. Уизли — шумовой фон. Но Грейнджер смотрит. Сопоставляет. Задаёт вопросы. И хуже всего — защищает Спеллман не из глупости, а из убеждения. Это прочнее. Опаснее. Спеллман плохо переносит, когда из-за неё страдают другие. Сегодня я видел это уже достаточно ясно. Если эти трое решат, что мои занятия — издевательство, она начнёт рваться между необходимостью контроля и желанием не дать им вмешиваться. Прекрасно. Ещё один фактор риска в и без того изящной конструкции. Я отложил её записи отдельно. Не потому что они заслуживают особого отношения. Потому что их нужно проверить позже. И потому что почерк у неё, к моему сожалению, аккуратнее, чем у половины старшекурсников. Удобно читать. Только поэтому.

***

Большой зал Блэк разодрал портрет, Министерство приволокло дементоров, Дамблдор отказался впускать их в школу с тем непоколебимым спокойствием человека, который, по-видимому, считает переговоры с воплощённым отчаянием допустимой частью рабочего дня. Ученики были свалены в Большой зал вместе со своими одеялами, страхами, бессмысленными вопросами и неизбежным количеством Уизли на квадратный метр. Спеллман почти дала всплеск. Не катастрофу — это было бы хотя бы честно. Хуже: тот тип срыва, который начинается тихо, незаметно, с едва дрогнувшего факела, со слишком ровной спины, с лица, внезапно лишённого всякого выражения. Большинство детей рядом с дементорами выглядят так, будто их собираются публично казнить. У неё другое. У неё магия сначала делает вид, что ничего не происходит. Потом происходит всё. Факелы дёрнулись. Под потолком мелькнула слабая серебристая искра — настолько коротко, что половина преподавателей не заметила бы. К счастью, привычка следить за потенциально нестабильными источниками магического ущерба у меня развита лучше, чем у Министерства — здравый смысл. Ни одной искры. Этого оказалось достаточно. Справилась. С задержкой. Через силу. Без красивого гриффиндорского драматизма и без немедленного самоподжога — уже достижение. Позже пришлось сказать ей это отдельно. Тихо. Без аудитории. Меньше всего мне нужен был ещё один ребёнок, решивший, что базовый контроль над собственной разрушительной магией является поводом для эмоционального триумфа. Разумеется, она ответила, что это было несложно. Конечно. Все опасные вещи в этой школе неизменно оказываются «несложными». До тех пор, пока не оставляют ожоги, трупы или отчёты для Попечительского совета. Любопытнее было другое. Сегодня на зельях она впервые возразила правильно. Не обиженно. Не демонстративно. Не с тем привычным видом, будто я лично посвятил жизнь уничтожению её душевного равновесия. По существу. Проверила плотность. Дважды. Настояла. Ошиблась не полностью. Раздражающе приемлемый результат. Грейнджер рядом кипела с предсказуемостью плохо закрытого котла. Уизли, судя по громкости обсуждений в коридоре, всё ещё уверен, что моя профессиональная деятельность сводится к организованному преследованию его друзей. Поттер — что неожиданно — заметил главное: требования к Спеллман выше. Поздравляю. Наблюдательность начала подавать слабые признаки жизни. Да, выше. Потому что Долгопупс способен уничтожить зелье. Спеллман способна уничтожить себя, кабинет и, при особенно удачном стечении обстоятельств, половину ближайшего крыла. Есть нюансы. Она сказала своим новым защитникам, что выдерживает. Слово отвратительное. «Выдерживаю» обычно означает: игнорирую проблему достаточно долго, чтобы начать считать это личной добродетелью. Придётся усилить работу с реакцией на холод. И, вероятно, убрать свечу подальше от её стороны стола на следующем занятии. Не потому что не доверяю. Потому что статистика — вещь упрямая. И, в отличие от некоторых учеников, не пытается спорить с плотностью раствора.

***

Оборотни, дементоры, подростки и прочие формы профессионального наказания. Люпин отсутствовал один урок, и этого оказалось достаточно, чтобы класс немедленно начал вести себя так, словно образовательный процесс официально рухнул. Поттер опоздал предсказуемо, спросил про Люпина ещё предсказуемее и, судя по выражению лица, был глубоко убеждён, что снятые баллы представляют собой личную месть, а не естественное последствие существования часов. Грейнджер почти физически страдала от невозможности отвечать без разрешения. Уизли путал признаки оборотня с приблизительными догадками о крупных следах. Ничего нового. Раздражающе новым оказалась только Спеллман. Не знания — знания как раз были ожидаемы. Девочка читает дальше программы с упорством человека, который всё ещё надеется победить практику достаточным количеством теории. Нет, новым оказалось другое: она заметно пыталась перестать реагировать на подачу. Неуспешно местами, с напряжением настолько очевидным, что его можно было измерять приборами, но пыталась. Сто восемьдесят три вместо ста восьмидесяти одного она всё равно выдала. Два градуса. Всего два. Именно та категория ошибок, которую подростки обожают мысленно округлять до «почти правильно», пока не сталкиваются с неприятным открытием, что магические составы не обладают ни педагогическим состраданием, ни гибкой системой оценивания. Любопытно, однако, было наблюдать не ошибку, а реакцию после неё: меньше немедленного бунта, меньше привычного внутреннего монолога о том, что источник проблемы — исключительно моё существование, больше злого, почти насильственного усилия заставить себя услышать содержание. Малоприятный прогресс. Полезный, следовательно, ещё более малоприятный. После урока последовал закономерный спор с реальностью в исполнении мисс Спеллман: усталость, перегрузка, нехватка времени и неизбежное желание жить «как обычный подросток». Формулировка восхитительная в своей полной несовместимости с фактами. Обычный подросток. Да. Обычные подростки, безусловно, регулярно нуждаются в отдельной системе стабилизации магических всплесков, индивидуальном контроле эмоциональных реакций и постоянном мониторинге на предмет потенциального ущерба помещению, окружающим и собственной анатомической целостности. И всё же раздражала не сама фраза, а то, что усталость под ней была настоящей. Не поттеровская. Не декоративная. Та разновидность изматывания, которая появляется, когда контроль требуется постоянно, а право расслабиться превращается в опасную роскошь. Разумеется, это ничего не меняет. Магии глубоко безразлично, насколько человек утомлён соблюдением правил безопасности. Законы разрушения удивительно плохо работают с аргументом «я старалась». Хуже оказались оборотни. Не тема — реакция на неё. Спеллман вычислила отклонение от программы почти сразу и, как следствие, закономерно добралась до Люпина. Подростковое любопытство само по себе уже утомительно; подростковое любопытство, снабжённое аналитическим складом ума и почти патологической привычкой искать причинно-следственные связи, — отдельный вид профессионального наказания. «Вы специально дали эту тему?» Нет, мисс Спеллман, учебник открылся случайно, исключительно по воле хаоса. Никаких мотивов. Никаких причин. Никакой связи. И, разумеется, финальным штрихом стало заявление, что Люпин — хороший преподаватель. Ученики удивительно высоко ценят преподавателей, создающих комфортную иллюзию, будто понимание предмета способно существовать отдельно от неприятных фактов о самом предмете. Впрочем, это хотя бы объясняет энтузиазм. Придётся внимательнее следить не за ответами Спеллман — с ответами как раз всё ожидаемо сложно, — а за направлением её вопросов. Вопросы у неё имеют раздражающую тенденцию подбираться слишком близко к вещам, которые способны сделать учебный год значительно хуже, чем он уже есть. Патронус. Разумеется. Потому что нестабильной стихийной магии, проблем с контролем, дементоров, Блэка, Министерства и общего дефицита здравого смысла в школе оказалось недостаточно. Нужно было ещё, чтобы мисс Спеллман решила штурмовать высокоуровневую эмоциональную магию. У Люпина. Конечно у Люпина. Где ещё подростку с разрушительным даром экспериментировать с заклинанием, напрямую завязанным на эмоциональную концентрацию и внутреннюю устойчивость, как не в кабинете преподавателя, профессиональная деформация которого выражается в хронической вере в обучаемость окружающих. Вода. Не огонь. Не ударная волна. Вода. Любопытно ровно настолько, насколько раздражающе. Потому что схема оказалась до смешного очевидной: сильное воспоминание, попытка удержать радость, потеря изоляции между эмоциональным импульсом и даром, стихийный ответ магии. Почти учебный пример. Если бы учебные примеры имели дурную привычку заливать помещения коллег. Разумеется, Люпин это увидел. Разумеется, пришлось объяснять. Не немедленно — сначала пришлось выслушать влетевшую в кабинет Спеллман с выражением человека, который либо пережил магическую катастрофу, либо собирается немедленно её устроить. Мокрая мантия. Мокрые волосы. Нулевое количество здравого смысла и вопрос «где мой Патронус?», брошенный так, словно я лично конфисковал его из её палочки между завтраком и ужином. Поразительная школьная привычка считать преподавателя ответственным за фундаментальные ограничения магической теории. Нет, мисс Спеллман, ваш Патронус не потерялся под столом. Нет, его не украл Люпин. Нет, мир не устроил против вас специальный заговор исключительно ради эстетики. Патронус требует устойчивости. Не вспышки. Не усилия. Не идеальной формулы. Устойчивости. И именно этого её магия пока делать не умеет. Разумеется, объяснение вызвало ровно тот уровень восторга, которого следовало ожидать. «Я стараюсь». Да. Она старается. Раздражающе искренне, местами почти саморазрушительно старается. Именно поэтому ситуация настолько неудобна. С ленивым катастрофическим учеником всё проще: ставишь двойку, пишешь замечание, продолжаешь жить. С учеником, который действительно работает, действительно пытается, действительно выматывает себя до состояния натянутой струны, а потом всё равно упирается в физические ограничения собственной магии, значительно неприятнее. Потому что проблема уже не в дисциплине. Проблема в конструкции. А конструкции чинятся медленнее подросткового терпения. Хуже оказался Люпин. Не сама вода — вода хотя бы предсказуема. Люпин. Потому что теперь пришлось вести отдельный разговор, объясняя коллеге, почему ребёнок не должен практиковать эмоционально нестабильные защитные заклинания без предварительной оценки рисков. Разговор, который, к моему глубочайшему изумлению, потребовал значительно больше дипломатии, чем обсуждение потенциального стихийного срыва вообще заслуживало. Нет, Люпин, дело не в том, что девочка неспособна учиться. Нет, я не утверждаю, что попытка Патронуса сама по себе является преступлением против магического образования. Да, я вполне осознаю, что дементоры имеют неприятную тенденцию повышать мотивацию студентов. Нет, это не отменяет того факта, что сочетание четырёх нестабильных стихий, эмоциональной магии и подростковой фрустрации представляет собой отвратительную учебную среду. Удивительно, но объяснять очевидные вещи взрослым людям иногда утомляет даже сильнее, чем подросткам. И всё же наиболее раздражающим эпизодом вечера оставалась не вода, не Люпин и даже не вторжение в подземелья без стука. «Я просто хочу жить как обычный подросток». Снова. Словно обычные подростки имеют привычку прибегать после магических срывов за технической диагностикой собственного отсутствующего Патронуса вместо того, чтобы реветь, жаловаться друзьям или делать любую другую бессмысленную вещь, положенную их возрасту. Раздражающая девчонка. Пришла не за утешением. Не за оправданием. За решением. Статистически неудобная привычка. Придётся увеличить нагрузку. И, вероятно, запретить ей практиковать Патронуса без наблюдения. Не потому что заклинание недостижимо. Потому что Хогвартсу сейчас решительно не хватает ещё одного затопленного кабинета. Особенно кабинета Люпина. У человека и без того достаточно проблем с лунным календарём.