Дикая магия

«Поттер и добровольная казнь» Поттера выбрал Кубок, и зал, разумеется, сделал то, что толпа делает лучше всего: заорал раньше, чем подумал. Восторг, шёпот, идиотское возбуждение — всё это поднялось под потолок так быстро, будто детям только что объявили дополнительную порцию десерта, а не смертельно опасное состязание, в которое каким-то образом втянули четырнадцатилетнего мальчишку. Поттер стоял среди этого шума с лицом человека, которому не вручили славу, а аккуратно положили на ладонь раскалённый уголь и велели не дёргаться. Вот это было неприятнее всего. Не потому что я собирался жалеть Поттера. О нет. Жалость к Поттерам — опасная привычка, от которой лучше избавляться до того, как она начинает пахнуть идиотизмом Джеймса. Но мальчишка не выглядел торжествующим. Не ухмылялся. Не искал глазами зрителей, чтобы проверить, достаточно ли все потрясены его очередным чудесным появлением в центре катастрофы. Он был бледен, растерян и зол — той глухой, зажатой злостью, которая появляется, когда человек ещё не понимает, кто именно толкнул его в яму, но уже чувствует, что падение началось. В комнате чемпионов это стало очевидно окончательно. Диггори держался напряжённо, но собранно; Крам — мрачно и неподвижно, будто любое лишнее движение считал признаком слабости; Делакур смотрела так, словно весь этот британский балаган ниже её достоинства. Поттер же выглядел чужим среди них. Меньше. Моложе. Не по росту даже — по самому факту присутствия. Он стоял там не как чемпион, а как ошибка, которую все уже начали обсуждать вслух, хотя сама ошибка ещё не успела понять, кто её написал. Дамблдор спросил его прямо. Бросал ли он имя в Кубок. Просил ли кого-то сделать это за него. Поттер ответил отрицательно, и, к моему глубокому неудовольствию, солгал бы он хуже. У мальчика много талантов к безрассудству, но лгать под давлением он умеет отвратительно: слишком быстро вспыхивает, слишком явно обижается, слишком легко выдаёт себя глазами. В тот момент он не защищал тщательно подготовленную интригу. Он защищался от обвинения, которое сам ещё не успел обдумать. И всё же одного его испуганного лица мало. Мир, к несчастью, не обязан становиться безопасным только потому, что Гарри Поттер выглядит несчастным. Кто-то обошёл возрастную защиту, кто-то сумел вложить четвёртое имя в древний артефакт, кто-то хотел, чтобы мальчишка оказался связан магическим контрактом. Это не школьная выходка, не тщеславная глупость и даже не очередная гриффиндорская попытка доказать, что голова нужна исключительно для ношения очков. Это работа взрослого мага. Аккуратная. Целенаправленная. И потому куда более мерзкая. Сам Поттер этого, кажется, ещё не понял. Или понял не до конца. Он смотрел на Дамблдора так, будто ждал, что директор сейчас отменит всё одним мягким словом, улыбкой и очередным чудом из рукава. Как трогательно. Как наивно. Как по-гриффиндорски бесполезно. Магический контракт не рассыпается от добрых намерений, даже если их произносит Альбус Дамблдор своим самым успокаивающим голосом. Что бы ни втянуло Поттера в Турнир, мальчик не пришёл туда за славой. Это не делает его умнее, осторожнее или менее раздражающим. Это лишь означает, что в этот раз он, возможно, не причина катастрофы, а её приманка.

***

«Пять очков Гриффиндору, или как довести Слизерин до клинической тишины» Поттер продолжает собирать вокруг себя катастрофы с той же естественностью, с какой другие дети собирают шоколадные карточки. Кубок выплюнул его имя, школа решила, что мальчик либо гений обмана, либо лжец, либо и то и другое сразу, а Уизли, разумеется, выбрал самый интеллектуально сложный путь: надулся. Превосходно. Если бы зависть можно было разливать по флаконам, рыжая семейка давно обеспечила бы школьный бюджет. На зельях Малфой явился со значками. Дешёвая дрянь, рассчитанная на дешёвую реакцию. Поттер, не желая разочаровывать публику, немедленно дал именно её. Грейнджер получила заклятие в зубы, Уизли почти вспомнил, что у него есть лучший друг, а Спеллман вдруг решила выступить в роли совести коридора. «Это несправедливо». Как трогательно. Четвёртый курс, а вера в справедливость ещё не ампутирована. Почти медицинский случай. Да, я слышал Малфоя. Вопреки распространённому среди гриффиндорцев мнению, я не глохну избирательно каждый раз, когда слизеринец открывает рот. Просто школа — не место, где каждую детскую обиду немедленно взвешивают на золотых весах морали. Особенно если один из участников уже достал палочку и доказал, что скорость рук у него снова опережает работу мозга. И всё же Спеллман не врала. Не выкручивалась. Не защищала Поттера из тупой факультетской преданности. Она защищала факт. Холодно, прямо, упрямо. Неприятно зрелое поведение для человека, который ещё недавно мог треснуть стену из-за эмоционального недовольства мирозданием. А потом она сварила противоядие. Корректно. Единственная в группе. Малфой перегрел раствор, что, полагаю, станет для него трагедией почти античного масштаба. Крэбб и Гойл в очередной раз доказали, что наличие рук не гарантирует способности ими пользоваться. У гриффиндорцев результаты колебались от «можно исправить» до «закопать вместе с котлом». У Спеллман — прозрачность, температура, структура, отсутствие осадка. Пришлось дать пять очков. Редкое удовольствие — наблюдать, как у Слизерина одновременно ломается картина мира. Малфой выглядел так, будто я лично предал род Малфоев и вступил в тайный союз с красно-золотыми салфетками. Поттер отсутствовал, к счастью, иначе наверняка решил бы, что начался конец света. Грейнджер, будь её зубы в нормальном состоянии, вероятно, произнесла бы что-нибудь невыносимо правильное. Спеллман не улыбнулась. И это, к сожалению, было самым разумным во всей сцене. Позже на воде она снова пыталась выяснить, «дотягивает» ли до оценки. Прогресс есть: раньше она спорила с замечаниями, теперь спорит с результатом. Следующая стадия, надеюсь, — перестать превращать каждое достижение в судебное заседание против самой себя. Я объяснил ей критерии. Коротко. Без лирики. Противоядие было правильным, баллы заслуженными, конец обсуждения. На лице у неё было выражение человека, которому проще поверить в заговор Министерства, чем в собственную компетентность. И затем она снова начала меня разглядывать. Не смотреть. Не слушать. Именно разглядывать. С той чудовищной сосредоточенностью, с какой приличные люди изучают редкий яд перед тем, как решить, стоит ли хранить его отдельно от остальных. Пришлось напомнить, что моя физическая форма не входит в программу четвёртого курса. Она покраснела. Небольшая, но приятная компенсация за день. Спеллман считает, что умеет скрывать наблюдения. Нет. Она очевидна. До неприличия очевидна. Плечи, осанка, движения — всё попало под её внутренний протокол. Если так пойдёт дальше, придётся выставить перед ней манекен и разрешить анализировать его. Он хотя бы не будет отвечать. При этом вода сегодня держалась лучше. Не идеально, разумеется. До идеала ей ещё идти, спотыкаться, злиться, снова идти и, вероятно, обвинять в этом меня. Но форма стала устойчивее. Она перестала душить элемент голой волей. Начала направлять. Плохо. Упрямо. С периодическими попытками доказать воде, что она умнее воды. Но начала. Это важнее пяти очков. Баллы забудут через неделю. Хотя, зная Хогвартс, легенда о «гриффиндорке, получившей очки у Снейпа» будет жить дольше некоторых учебных программ. Паркер, судя по всему, полезен. Утренний бег даёт результат: дыхание ровнее, корпус устойчивее, выбросы меньше цепляются за первый же эмоциональный рывок. Если этот когтевранец ограничится тренировками, его можно терпеть. Если начнёт играть в героя романа — придётся напомнить ему, что романтические амбиции плохо сочетаются с целыми конечностями. «Рождественский бал, или сезонное обострение гормонального идиотизма» Бал оказался тем редким явлением, которое за две недели сумело понизить средний уровень интеллекта в Хогвартсе без единого проклятия. Ученики перестали воспринимать речь, расписание, домашние задания и, подозреваю, гравитацию. Девицы шептались по углам так, будто выбирали не партнёров на вечер, а будущих глав древних родов. Юноши ходили с лицами приговорённых, хотя от них требовалось всего лишь произнести несколько слов, не подавившись собственным языком. Разумеется, для большинства это оказалось испытанием уровня Турнира. К счастью, преподавательский состав тоже внёс посильный вклад в этот праздник бессмыслицы. Флитвик сиял, МакГонагалл держала строй с видом генерала перед осадой, Бинс продолжал доказывать, что смерть не препятствует занудству, а Грюм смотрел на подготовку к балу так, будто каждая бутоньерка могла оказаться замаскированным Пожирателем смерти. Впервые за долгое время я был близок к тому, чтобы с ним согласиться. Рождественские украшения, шёпот, глупые улыбки, внезапная озабоченность причёсками — всё это действительно похоже на хорошо организованную диверсию против образования. Поэтому контрольная по противоядиям была не жестокостью, а санитарной мерой. Если ученик способен отличить романтическое волнение от полного отсутствия мозгов, возможно, он способен отличить яд от нейтрализатора. Оптимистичное предположение, как выяснилось. Финниган чуть не сварил средство, которым можно было бы травить грызунов, Уизли смотрел в котёл с выражением человека, ожидающего, что тот сам проникнется рождественским духом и исправится, а Поттер, разумеется, был занят тем, что героически страдал от собственной популярности. Ничего нового. Мальчик, который выжил, продолжает вести себя так, будто каждое бытовое неудобство является частью древнего пророчества. Отдельного упоминания заслуживает новая школьная забава — обсуждение моей физической формы. Хогвартс, переживший василиска, дементоров, Блэка, драконов и регулярные взрывы в классе, внезапно оказался не готов к мысли, что преподаватель может не разлагаться заживо в подземельях исключительно ради эстетического удобства учеников. Шёпот стал почти осязаемым. Девицы начали смотреть. Некоторые — слишком долго. Пришлось вернуть их к реальности. Минус баллы помогают лучше любого нравоучения. Особенно когда взгляд у ученицы выражает интерес к плечам профессора вместо интереса к котлу. Паркинсон сегодня лишилась трёх баллов за созерцательную тупость. Финниган — едва не получил тряпку и котёл в руки. Профилактика, как известно, важнее лечения. Спеллман, разумеется, тоже заметила. Она вообще замечает слишком много для собственного спокойствия. Смотрит не как глупая школьница, а как человек, который пытается разобрать формулу: что изменилось, почему, когда, с какой целью. Это было бы почти терпимо, если бы объектом анализа не оказался я. Придётся следить. Её любопытство обычно начинается с «я просто хочу понять» и заканчивается либо трещиной в стене, либо разговором, после которого у всех присутствующих возникает желание выпить. Сегодня в коридорах слышал достаточно, чтобы сделать вывод: рождественский бал опаснее большинства проклятий. Уизли, судя по обрывкам, умудрился оскорбить женскую половину башни одним набором слов. Впечатляющий результат даже для него. Поттер получил отказ, что, вероятно, воспринимает как личную трагедию мирового масштаба. Грейнджер, кажется, уже нашла себе партнёра и наслаждается редкой возможностью не объяснять это двум идиотам, которые ещё недавно были уверены, что девушки материализуются на балу по первому требованию. Спеллман идёт с кем-то из Колдотворца. Разумно. По крайней мере, русские ученики умеют стоять прямо, молчать вовремя и не превращать каждое приглашение в публичное крушение личности. Кощей сегодня забрал Спеллман и Поттера на прогулку. Медитация. Тишина. Дыхание. Прекрасно. Если он сумеет научить Поттера хотя бы пяти минутам молчания, я готов признать это вкладом в магическую педагогику. Спеллман такое полезно. Не потому что она слаба — увы, нет. Слабые обычно безопаснее. А потому что в ней слишком много силы, привычки сжиматься и глупого желания держаться так, будто мир рухнет, если она позволит себе выдохнуть. Иногда кажется, что она принимает контроль за синоним существования. Неприятно знакомая ошибка. От этого она не становится менее раздражающей. Бал приближается. Замок пахнет хвоей, снегом, сахаром и подростковым отчаянием. Близнецы Уизли травят факультет сладостями с перьями, что, признаю, по крайней мере демонстрирует прикладное мышление. Малфой пытается язвить и всё чаще получает ответ от Спеллман быстрее, чем успевает насладиться собственной фразой. Это полезно для его характера, хотя Люциус, вероятно, назвал бы это дурным влиянием. Я назвал бы это редким случаем, когда гриффиндорская дерзость используется с некоторой точностью

***

Запись: «Праздничный идиотизм и один крайне неудачный вальс» Рождественский бал доказал очевидное: если собрать в одном зале подростков, музыку, свечи и иллюзию романтики, здравый смысл покинет помещение первым. Уизли явился в мантии, которую, по всей видимости, сначала нашли в склепе, потом пытались спасти ножницами, а затем сдались. Поттер выглядел так, будто его снова выбрали чемпионом, только теперь в дисциплине «публичное унижение под музыку». Грейнджер пришла с Крамом, чем довела Уизли до состояния плохо сваренного сиропа: густой, красный и бесполезный. Прекрасный вечер. Уже в первые десять минут хотелось отравить кого-нибудь «в учебных целях». Спеллман появилась с русским. Кирилл держался прилично: ровная спина, сдержанные движения, ни одной попытки выглядеть значительнее, чем он есть. Редкое качество. В Хогвартсе большинство путает уверенность с громкостью, а достоинство — с количеством блестящих пуговиц. Она сама выглядела… достойно. Чёрное платье, без мишуры, без попытки изображать праздничную ёлку. Удивительно разумный выбор для гриффиндорки. Впрочем, мисс Спеллман вообще иногда демонстрирует зачатки вкуса, когда не занята тем, что проверяет прочность стен, пола или моего терпения. Я сидел в тени и никому не мешал. Идеальное состояние для любого праздника: я не трогаю их, они не трогают меня. Увы, школьные праздники, как и большинство гриффиндорцев, плохо понимают границы. Спеллман подошла. Сначала извинилась. За «наблюдение». Под этим словом, как выяснилось, скрывалась её привычка рассматривать преподавателя так, будто он является сложным ингредиентом с подозрительным осадком. Извинение было принято. Почти. Я уже собирался закончить разговор, когда она решила окончательно испортить вечер. Она попросила танец. Зал замер. Приятный момент. Редкий. Обычно для такой тишины мне приходится снимать баллы. Отказать было необходимо. Разумно. Педагогически оправданно. Но за моей спиной возник Дамблдор — разумеется, с выражением человека, который только что решил вмешаться и уже считает это благом для человечества. Он произнёс что-то о границах и вальсе. Перевод: «Северус, сделайте то, чего делать не хотите, потому что мне любопытно». Я поднялся. Исключительно чтобы прекратить этот фарс до того, как он станет ещё хуже. Наивная мысль. Танец был коротким. К счастью для всех присутствующих. Я не танцор. Я умею двигаться точно, а не красиво; разница, как ни странно, существует. Спеллман это заметила мгновенно и, конечно, не удержалась от комментария. Разумеется. Девочка, которая едва не устроила локальное наводнение в кабинете, теперь эксперт по вальсу. Она подстраивалась быстро. Слишком быстро. Даже когда я сменил направление резче, чем следовало, она не сбилась. Ещё одна раздражающая способность в длинный список. Координация улучшилась, выносливость тоже, контроль стал устойчивее. Жаль, что инстинкт самосохранения всё ещё отстаёт от прочих навыков лет на пять. Самое неприятное: она подошла не ради сцены. Не ради слухов. Не из кокетства. Она действительно решила, что так надо. Извиниться. Выйти. Выдержать. У Спеллман есть талант превращать неловкость в действие. Иногда это действие выглядит почти достойно. Иногда заканчивается трещинами в полу. Диапазон впечатляет. После танца я ушёл. Единственное здравое решение за весь вечер. Близнецы Уизли уже смотрели так, будто мысленно печатали афиши. Если завтра я услышу хоть одно слово про «короля подземелий», кто-то будет чистить котлы до Пасхи. Без магии. Для развития характера.

***

Запись: «Праздничные последствия, или как школа доказала, что котлы умнее учеников» После бала Хогвартс несколько дней напоминал плохо закупоренный котёл: бурлил, шипел и грозил расплескать содержимое на всех, кто имел несчастье проходить мимо. Слухи, разумеется, плодились активнее, чем соплохвосты у Хагрида. Особенно те, что касались моего участия в танце. Удивительное открытие: если один раз выполнить минимальный набор шагов под музыку, половина школы немедленно решит, что стала свидетелем исторического события. Возможно, им следует чаще читать книги. Тогда простейший вальс перестанет казаться магическим откровением. Пришлось напомнить учащимся, что зельеварение не является клубом обсуждения личной жизни преподавателя. Напоминание оказалось действенным: минус десять баллов за шёпот, минус пять — за идиотскую ухмылку, минус три — за взгляд, слишком долго задержанный не на котле. Мистер Финниган, например, узнал, что если человек способен пялиться на чужие плечи, он способен и оттирать засохший экстракт бубонтюбера со стола. Удивительно, но второе занятие развивает характер куда лучше. К концу недели в классе наконец установилась тишина, почти пригодная для работы. Жаль, что для этого пришлось опустошить счёт Гриффиндора до состояния, близкого к интеллектуальному уровню Уизли. Спеллман держалась внешне ровно. Слишком ровно. После бала она делала вид, что ничего не произошло, что особенно забавно, поскольку именно так ведут себя люди, у которых произошло слишком многое. На занятиях работала аккуратно, без прежней демонстративной злости, но с тем выражением, которое я уже научился распознавать: в голове у неё снова строится какая-то опасная конструкция, а здравый смысл, вероятно, стоит рядом и просит впустить его хотя бы на порог. Несколько раз я видел у неё книги, не предназначенные для развлечения четверокурсников. Теория автономных структур. Рунные контуры. Потоковые схемы. Прекрасно. В этом возрасте большинство учеников рискуют разве что сварить противоядие до состояния супа. Мисс Спеллман, разумеется, решила начать с того, что в перспективе может откусить руку, разум и половину замка. Грейнджер заметила это тоже. Не нужно быть легилиментом, чтобы увидеть: после одного вечера в библиотеке они обе ходили с лицами людей, которые обменялись не аргументами, а ножами. Грейнджер — виноватая, но упрямая; Спеллман — оскорблённая, но слишком гордая, чтобы признать, что испугалась не угрозы, а самого факта, что подруга готова донести «ради её же блага». Трогательно. Гриффиндорская дружба в чистом виде: сначала обещают умереть друг за друга, затем немедленно решают, кто имеет право спасать кого против его воли. Впрочем, если выбирать между истерической преданностью и равнодушием, первое хотя бы можно направить в полезное русло. Иногда. После значительных потерь. Поттер и Уизли, насколько я успел заметить, снова пытались изображать посредников. Это выглядело примерно так, как если бы две метлы попытались обсуждать архитектуру моста. Однако результат, судя по тому, что Грейнджер и Спеллман вскоре перестали смотреть друг на друга как дуэлянты перед сигналом, оказался не худшим. Возможно, случайность. Возможно, чудо. Возможно, Грейнджер поняла, что контроль чужой опасности через угрозы — это не забота, а более аккуратная форма насилия. Хотя, зная мисс Грейнджер, она наверняка назвала бы это «рациональной оценкой риска» и написала бы три фута пергамента в защиту собственной правоты. Утренние тренировки тоже разрослись. Паркер, русский мальчик — Кирилл — и ещё половина желающих выглядеть занятыми. Теперь у замка по утрам можно наблюдать редкое зрелище: подростки добровольно бегут, отжимаются и делают вид, что пришли ради дисциплины, а не ради возможности смотреть друг на друга в тренировочной форме. Паркер, надо признать, не пустоголов. Слишком лёгкий на язык, но не пустой. Это уже почти достоинство. Кирилл держится собранно; в Колдотворце умеют воспитывать внешнюю выдержку, даже если внутреннюю, как обычно, оставляют на совести самого ученика. Спеллман рядом с ними стала устойчивее. Не спокойнее — не стоит путать. Именно устойчивее. В ней всё ещё слишком много углов, но теперь они реже режут её саму. Потом появилась статья Скитер о Хагриде. Я не питаю иллюзий относительно его педагогических методов: человек, считающий взрывающуюся тварь «милой малюткой», не должен находиться ближе двадцати футов к учебной программе. Однако Скитер — существо куда менее полезное, чем любой соплохвост. Соплохвост хотя бы честно пытается ужалить. Скитер делает это чернилами и называет общественным интересом. Хагрид исчез, Граббли-Дёрг заняла его место, ученики немедленно начали сравнивать «полезный урок» с «обычным безумием». Предсказуемо. Детям всегда проще любить доброту, пока она не требует защищать её вслух. Малфой, естественно, не упустил случая. У него талант находить самую гнилую доску и наступать на неё с выражением наследного принца. Я слышал достаточно обрывков, чтобы понять: он решил, что чужое происхождение — удобная игрушка. Глупо. Опасно. Типично. Спеллман, судя по тому, как он вдруг стал осторожнее в коридорах, объяснила ему это без палочки. Иногда её тихий голос производит больший эффект, чем чужой крик. В этом есть определённый прогресс. Раньше она бы, вероятно, позволила земле под ногами высказать своё мнение за неё. Хагрид не выходил неделю. Поттер мрачнел, Грейнджер злилась, Уизли пытался прятать тревогу за тупыми замечаниями, Спеллман становилась всё холоднее. Забавная компания: один герой без инструкции, одна совесть с библиотечным каталогом, один рыжий комок верности и раздражения, одна девчонка, которая делает вид, что умеет держать всё внутри. Из всех четверых последняя опаснее остальных. Не потому что сильнее. Потому что слишком хорошо умеет молчать до того момента, когда молчание становится трещиной. Нужно будет проверить, какие именно книги ей выдали и кто подписал допуск. Если директор, я не удивлюсь. Альбус обожает давать детям верёвку, а потом мягко интересоваться, почему они стоят на краю обрыва. Очень надеюсь, что мисс Спеллман ограничится теорией. Разумеется, именно поэтому я ей не верю

***

Запись: «О пользе молчания и вреде гриффиндорского сострадания» Мисс Спеллман сегодня снова явилась на занятие с видом человека, который принёс в подземелья половину чужих тревог и теперь собирается благородно разложить их по моему полу. Удивительная привычка: гриффиндорцы считают эмоции доказательством нравственного превосходства, даже когда эти эмоции едва не разбивают лабораторное стекло. Впрочем, она хотя бы пытается держать лицо. Не слишком успешно, но попытка засчитана. Практика шла посредственно. Потом она спросила, правда ли мне всё равно, что обо мне говорят. Разумеется, не просто так. Мисс Спеллман редко задаёт вопросы из праздного интереса; чаще она подводит к ним целую осадную башню из наблюдений, сомнений и плохо скрытой тревоги. После бала, после её идиотского приглашения на танец и после тех рассветных сплетен половина школы внезапно обнаружила, что преподаватель зельеварения обладает телом, а не существует в виде мантии, желчи и домашнего задания. Поздравляю Хогвартс с этим выдающимся открытием. Следующим, возможно, станет понимание, что котёл следует мыть после использования. Она сказала, что люди замечают перемены. Что я выгляжу лучше. Что, если бы я поменьше открывал рот, половина школы могла бы влюбиться. Формулировка, надо признать, достаточно точная: открывать рот действительно приходится, иначе ученики начнут варить противоядия как фруктовый компот. Я сообщил ей, что она сама увеличила количество взглядов, направленных в мою сторону. Танец. Защита на уроках. Её упрямое желание видеть во мне человека. Всё это, безусловно, очень благородно. И крайне неудобно. Она покраснела. Наконец-то реакция, соответствующая возрасту, а не древнему роду, тяжёлому дару и привычке смотреть на преподавателя так, будто он сложная формула с ошибкой на третьей строке. Разговор, как и ожидалось, свернул к Поттеру, Грюму и Краучу. Она не понимает, что происходит. Это было написано на ней яснее любого пергамента. И именно поэтому полезло наружу: любопытство, тревога, потребность связать разрозненные факты в схему. Очень опасная черта. Особенно у девочки, чья магия реагирует на внутреннее напряжение быстрее, чем большинство учеников успевает открыть учебник. Она спросила не прямо, но достаточно ясно: был ли я тем, кем меня считают. Умнее многих — не произнесла лишнего. Глупее, чем следовало бы, — всё равно спросила. Я предложил ей подумать, что изменится, если ответ окажется неприятным. Она сказала, что прошлое не значит, будто человек не может быть другим сейчас. Великолепно. Очередная гриффиндорская вера в исправление. Обычно она живёт ровно до первого серьёзного предательства, после чего превращается либо в цинизм, либо в привычку бросаться под проклятия. У Поттера, кажется, второй вариант. У мисс Спеллман пока наблюдаются тревожные признаки обоих. И всё же магия успокоилась именно тогда. Не от приказа. Не от давления. От того, что она перестала сражаться с самой собой и сказала вслух то, во что действительно верит. Вода нашла уровень. Воздух перестал рваться. Огонь опустился. Наконец-то. Целый урок потребовался, чтобы добиться результата, который можно было бы получить за десять минут, если бы ученики имели обыкновение слушать с первого раза. Я сказал ей, что это и есть контроль. Без борьбы. Без доказательств. Просто удержание себя внутри собственной силы. Она поблагодарила. Опять. С этой тихой серьёзностью, от которой сложнее отмахнуться, чем от дерзости. Дерзость можно раздавить. Благодарность приходится либо принять, либо сделать вид, что она не имеет значения. Я, разумеется, выбрал второе. Перед уходом она сказала, что не создаёт мне проблем нарочно. Я знаю. В этом и состоит главная неприятность.

***

Запись: «О пользе дешёвой прессы и прочих ядов без рецепта» Март принёс в Хогвартс ветер, задержанную почту и очередное доказательство того, что совы, в отличие от учеников, хотя бы иногда пытаются лететь в нужном направлении. К сожалению, письма доходили не только по адресам. К завтраку в школу просочился новый выпуск того глянцевого недоразумения, которое кто-то по непонятной причине продолжает называть журналом. Видимо, если намазать клевету розовыми чернилами и приложить фотографию, она перестаёт быть мусором и становится «материалом для досуга». Очень показательно. Особенно для тех, чей досуг не выдерживает встречи с книгой. На зельеварении эта мерзость оказалась у Грейнджер. Разумеется, под партой. Разумеется, во время урока. Гриффиндорцы вообще обладают редким даром: если перед ними стоит котёл, который требует точности, они непременно начинают читать, шептаться, возмущаться или устраивать нравственный суд над мирозданием. В этот раз поводом стала статья о Поттере. «Разбитое сердце». Какая трогательная формулировка. Почти жаль, что у автора не хватило вкуса озаглавить материал честнее: «Как раздуть школьную сплетню до размеров дракона и продать её идиотам». Поттер, надо признать, выглядел не польщённым, а взбешённым. Это уже прогресс: возможно, когда-нибудь он поймёт, что не всякое появление его имени в печати является естественным продолжением героической судьбы. Потом я перевернул страницу. Спеллман. Вот тут журнал перестал быть просто раздражающим и стал опасным. Скитер не написала всей правды; для этого у неё не хватило бы ни доступа, ни мозгов, ни осторожности. Но она ткнула туда, куда не следовало. Родство с директором. Вечерние занятия. Подземелья. «Близость». Какая отвратительно удобная смесь: капля правды, ведро намёков и столько грязи, чтобы любой ленивый ум мог дорисовать остальное самостоятельно. Бумага затрещала у меня в пальцах. Непозволительная реакция. Пришлось закрыть журнал быстрее, чем класс успел понять, что именно в нём было достойно внимания. Её я пересадил к доске. Не потому, что поверил хоть одному слову этой ядовитой табакерки. И не потому, что хотел унизить. Наоборот. Иногда самый неприятный способ защитить ученика — сделать вид, что ты его наказываешь. Если оставить её рядом с Поттером, Уизли и Грейнджер, весь класс получил бы бесплатный спектакль: взгляды, шёпот, ожидание реакции. Спеллман умеет держать лицо, но не умеет ещё понимать, когда это лицо становится мишенью. Упрямая девчонка. Сидела за первой партой прямо, как на допросе, и растирала ингредиенты так аккуратно, будто могла стереть статью в порошок вместе со скарабеями. После урока остался Поттер. Разумеется, не потому, что мироздание решило подарить мне приятный вечер. Я хотел поговорить о куда более прозаичных вещах: о краже из моего шкафа, о его привычке оказываться рядом с чужими тайнами и о том, что мальчишка слишком часто выглядит невиновным именно тогда, когда вокруг него уже дымятся последствия. Сыворотка Правды произвела на него ожидаемое впечатление. Жаль, что дверь открылась раньше, чем он успел по-настоящему оценить перспективы откровенности. Каркаров явился бледный, взвинченный и с тем выражением, с каким крысы, вероятно, обсуждают пожар в амбаре. Метка темнеет. Он боится. Это было видно без всяких слов. Игорь всегда умел придавать своему страху вид важного политического сообщения. Я сказал ему не здесь. Он всё равно шипел, как котёл с плохо закрытой крышкой. Поттер, конечно, задержался достаточно долго, чтобы услышать больше, чем следовало. Удивительная способность. Уши у него работают куда лучше, чем разум. Вечером Спеллман пришла на занятие уже собранная. Слишком собранная. Такой вид бывает у людей, которые заранее решили не показывать, что их задели. Бесполезная мера, если напротив стоит не Уизли. Я положил журнал на стол. Не для драматического эффекта, хотя, признаюсь, глянцевая дрянь в подземельях выглядела почти уместно: яд среди ядов. Она начала извиняться. За то, что меня вплели. За то, что её вплели. За то, что чужая грязь расползлась дальше, чем должна была. Глупо. Но не бессмысленно. В отличие от большинства подростков, она хотя бы понимает, что сплетня бьёт не только по тому, чьё имя напечатано крупным шрифтом. Пришлось сказать ей очевидное: меня разглядывают под лупой не первый год. Министерство, директор, бывшие знакомые, нынешние враги, любопытные ученики, теперь ещё и школьницы с журналами. Ничего нового. Разве что раньше клевета была лучше сформулирована. Она спросила, злюсь ли я. Забавный вопрос. Злость требует свободы. У меня, как правило, есть расписание, обязанности и длинная очередь идиотов, нуждающихся в предотвращении собственной гибели. Занятие я начал сразу. Дыхание. Опора. Сбор. Она почти удержалась. Почти. На слове «почти» обычно и строятся все катастрофы. Волна поднялась внутри неё тяжело, не сорвалась, но качнулась резко, с обидой. Стены отозвались тенями. Не разрушение — предупреждение. Ей всё ещё кажется, что если эмоцию сжать достаточно крепко, она станет послушной. Нет. Она станет острее. Потом прорежет пальцы. Я остановил её. Без крика. Крик в такие моменты — роскошь для плохих преподавателей и отчаявшихся родителей. С ней крик только добавляет топлива. Пришлось объяснить иначе: бумага не имеет зубов. Зубы у тех, кто верит бумаге. Кажется, она услышала. Не всё. Но достаточно, чтобы снова вдохнуть ровно. Скитер, сама того не понимая, сделала полезную вещь: показала, где у девчонки тонкое место. Не происхождение. Не директор. Не подземелья. А страх, что чужая ложь станет чьей-то правдой. Опасный страх. Из таких страхов вырастают либо броня, либо глупости. С мисс Спеллман возможно и то и другое, причём одновременно. Нужно будет узнать, кто именно передал Скитер сведения о Дамблдоре. Слишком точное попадание для случайной сплетни. Слизеринцы могли подслушать. Мог кто-то из гостей. Могла сама тварь найти способ быть там, где её не было. До тех пор — занятия продолжатся. И журнал я оставлю у себя. Не из сентиментальности, разумеется. Просто некоторые виды яда полезно хранить для анализа.