Дикая магия

Неожиданное взросление подопечной Скитер, надо отдать ей должное, обладала редким талантом: превращать воздух в яд, а грязь — в товар. После её очередного опуса Хогвартс снова загудел, как котёл с неправильно подобранной крышкой. Ученики шептались, косились, делали вид, будто не шепчутся и не косятся, то есть занимались тем, что у них получается лучше всего после порчи ингредиентов. Особенно усердствовали слизеринцы. Разумеется. Если толпе подростков дать кусок сплетни, они будут жевать его до тех пор, пока не подавятся собственным восторгом. На уроке я видел достаточно. Поттер сидел мрачнее обычного, Грейнджер держалась так, будто собиралась объявить войну всей печатной индустрии, Уизли выглядел одновременно голодным и оскорблённым, что для него, кажется, естественное состояние, а Спеллман молчала. Слишком ровно. Слишком аккуратно. Она растирала ингредиенты так, будто от точности движения зависело не зелье, а возможность не сорваться. Это было почти похвально, если не учитывать, что подростки обычно называют подобное «я в порядке» и ждут, пока всё окончательно треснет. К вечеру трещина всё же появилась — не в стене, к счастью. В двери моего кабинета. Она пришла без вызова. Уже одно это заслуживало замечания, но я был слишком утомлён, чтобы тратить хороший яд на очевидное. День и так состоял из мерзкой статьи, воровства ингредиентов, Каркарова с его дрожащими руками и очередной демонстрации того, что Поттер слышит лишнее чаще, чем думает. Поэтому, когда мисс Спеллман вошла и вместо привычного «я хотела уточнить» вдруг спросила, всё ли у меня в порядке, я почти решил, что усталость начала вызывать слуховые галлюцинации. Она предложила помочь. Не поговорить, не утешить, не устроить очередной героический разбор моей личности по кусочкам — просто вымыть котлы и разобрать стол. Без вопросов. Без театра. Удивительно разумное предложение для гриффиндорки; должно быть, влияние зелий всё-таки не проходит даром. Я разрешил. Вопреки здравому смыслу, педагогической дистанции и всему тому, что обычно удерживает учеников от добровольного приближения к задней комнате с грязными котлами. Она работала молча. Не лезла в бумаги. Не разглядывала личные записи. Не пыталась доказать, что понимает больше, чем ей позволено. Просто чистила металл, вытирала колбы, возвращала всё на места. Причём в правильном порядке. Даже это заметила. Упрямая, наблюдательная девчонка с опасной привычкой видеть больше, чем следует. В какой-то момент я сказал, что бывает хуже. Не знаю, зачем. Возможно, потому что это правда. Возможно, потому что тишина стала слишком похожа на ту, в которой обычно слышно только собственные мысли, а от них пользы меньше, чем от испорченного настоя полыни. Она ответила: значит, это просто день, который нужно пережить. Неприятно, когда ученик случайно формулирует то, что взрослые годами превращают в жизненную стратегию. Когда она закончила, кабинет снова выглядел как кабинет, а не как поле боя после нашествия четверокурсников. Я поблагодарил её. Она не стала делать из этого событие, не улыбнулась так, будто выиграла медаль, не попросила объяснений. Просто кивнула и ушла. Разумно. Почти подозрительно разумно. Если эта девчонка однажды научится отличать помощь от попытки спасти весь мир голыми руками, из неё ещё может выйти толк. Пока же она балансирует между дисциплиной и катастрофой с той же уверенностью, с какой Поттер шагает навстречу неприятностям: быстро, упрямо и, разумеется, без плана. Котлы, впрочем, она отмыла безупречно. О коллективном восторге, летающих деревьях и глубоко ошибочном убеждении подростков, что успех отменяет последствия Пасхальные каникулы должны были пройти предсказуемо: хроническое недосыпание, паника перед экзаменами, массовое производство посредственных эссе и Грейнджер, окончательно превратившая библиотеку в филиал собственной нервной системы. Вместо этого школа решила посвятить вечер спортивному энтузиазму. Разумеется. Стоит подросткам дать немного свободного времени, хорошую погоду и минимальное отсутствие надзора — и они немедленно организуют мероприятие, которое требует присутствия преподавателей, колдомедиков и, желательно, заранее выкопанных могил для особо вдохновлённых участников. Матч называли дружеским. Термин, который в школьной среде традиционно означает: «мы пока ещё не считаем травмы, но уверены, что скоро начнём». Поле было переполнено. Ученики стекались туда с выражением религиозного экстаза на лицах. Дамблдор наблюдал происходящее с тем неиссякаемым доброжелательным интересом, с каким он обычно смотрит на вещи, способные закончиться дисциплинарным разбирательством, международным скандалом или небольшим локальным апокалипсисом. Затем появилась Спеллман. Без метлы. Уже тогда ситуация начала стремительно терять остатки здравого смысла. Подросток, выходящий на матч без стандартного инвентаря и с выражением лица «сейчас я покажу, как делают нормальные люди», никогда не приносит окружающим спокойного вечера. Дерево, как выяснилось, должно было заменить метлу. Даже теперь, формулируя это мысленно, я нахожу конструкцию несколько оскорбительной для человеческого интеллекта. Не зачарованное древко. Не специализированный артефакт. Не экспериментальная спортивная модификация. Дерево. Русская школа, по-видимому, воспитывает у учеников поистине выдающуюся способность смотреть на очевидно опасные идеи и задаваться единственным вопросом: «а что будет, если ещё немного усложнить?» Она держалась на этой конструкции слишком естественно. Именно это настораживало больше всего. Не неуверенность. Не осторожность. Не характерное для подростков бравадное напряжение человека, отчаянно надеющегося не упасть у всех на глазах. Нет. Она двигалась так, словно давно знала отклик носителя, чувствовала его баланс, предугадывала смещение веса прежде, чем оно происходило. Поле, разумеется, видело эффектность. Экзотику. Красивое зрелище. Толпа всегда путает уверенность с безопасностью. Я видел другое: высокий эмоциональный фон, чрезмерную вовлечённость, опасно знакомую комбинацию адреналина, концентрации и удовольствия от процесса. В её случае подобные сочетания следует рассматривать примерно с тем же уровнем доверия, что и пузырёк неизвестного зелья, найденный в кармане близнецов Уизли. А затем она встала. На летящем дереве. Посреди матча. Потому что, очевидно, сидеть было недостаточно драматично. Поле обезумело мгновенно. Флитвик выглядел так, будто сейчас начнёт вручать награды за художественную акробатику. Кто-то заорал. Кто-то захлопал ещё до завершения манёвра. Несколько идиотов на трибунах уже пытались повторять движение руками, словно собирались практиковать его на собственных шкафах после отбоя. Я же занимался куда менее увлекательным занятием: оценивал высоту, распределение нагрузки, устойчивость носителя и вероятность того, что ближайшие двадцать минут мне придётся объяснять колдомедикам, почему одна несовершеннолетняя гриффиндорка решила проверить пределы своей смертности публично. Самое отвратительное в подростковом безрассудстве заключается не в том, что оно существует. Это старо как сама школа. Самое отвратительное — когда оно срабатывает. Провал ещё способен чему-то научить. Успех создаёт гораздо более токсичную проблему: ощущение собственной исключительности. Иллюзию, что ограничения — досадная административная формальность для менее талантливых людей. Я справилась. Я рассчитала. Я чувствовала контроль. Замечательно. Последние слова множества весьма одарённых покойников. Матч закончился без немедленной катастрофы, что публика, естественно, приняла за доказательство абсолютной безопасности происходившего. Предсказуемая ошибка. Последствия редко проявляют вежливость и приходят точно по расписанию. Иногда они предпочитают подождать до вечера. К вечеру меня уже ждал кабинет директора, повреждённая спальня, следы магического перенапряжения и мисс Спеллман, стоявшая с тем упрямо спокойным выражением лица, которым подростки обычно пытаются замаскировать переутомление, эмоциональный перегруз и отчаянное нежелание признавать очевидное. Дамблдор начал мягко. Разумеется. Кто-то же должен был представлять в комнате гуманизм. Я предпочёл физиологию. Эмоциональный перегруз не перестаёт быть перегрузом только потому, что выглядит впечатляюще под аплодисменты. Повышенный адреналин, работа на пиковом ресурсе, чрезмерная концентрация, усиленная связь с живым носителем — всё это остаётся плохой идеей независимо от того, сколько человек потом захотят пересказывать событие за ужином. Она заявила, что контроль не теряла. Любопытное наблюдение. Особенно с учётом состояния её комнаты. Треснувшая стена, как правило, не входит в общепринятый список признаков образцовой магической стабильности. Однако хуже повреждённой спальни оказалось не это. Хуже было разочарование. То краткое, тщательно подавленное выражение лица, появляющееся у человека, который вдруг понимает: нет, удачный вечер не отменяет фундаментальные ограничения; нет, эффектное выступление не переписывает устройство собственной магии; нет, мир не выдаёт бессрочную лицензию на импульсивность только потому, что публика была впечатлена. Крайне неприятный урок. И, к сожалению, один из самых неизбежных. Я выдал стабилизирующее зелье. Она выпила без спора, что само по себе выглядело почти тревожным отклонением от гриффиндорской нормы поведения. После этого я предпочёл удалиться раньше, чем Дамблдор успел превратить разбор магического перенапряжения в философский семейный вечер с чаем, сочувствием и метафорами о взрослении. И всё же остаётся одна особенно раздражающая деталь. Матч действительно был впечатляющим. Именно поэтому повторения я намерен не допустить.

***

О поразительной способности некоторых учеников заменять сон магической катастрофой Мисс Спеллман явилась утром с лицом человека, который либо не спал всю ночь, либо добровольно пил разведённый бодроперцовый раствор вместо воды. Учитывая личность мисс Спеллман, вероятны оба варианта одновременно. Под глазами — тени, движения — слишком собранные, чтобы быть естественными, в руке — пергамент. Разумеется, пергамент. Подросток, переживший эмоциональный перегруз, нормальным образом реагирует отдыхом, сожалением или хотя бы элементарным страхом перед повторением. Гриффиндорец реагирует исследовательским проектом. Она протянула лист с тем выражением лица, которое я уже научился ненавидеть: спокойным, деловым, почти разумным. Самый опасный вид ученического энтузиазма. Когда они орут, спорят и размахивают руками — всё ещё поправимо. Когда они становятся тихими, аккуратными и начинают приносить черновики, значит, безумие уже прошло стадию импульса и обзавелось структурой. Я просмотрел первые строки и мгновенно понял, чем именно она занималась вместо сна, самосохранения и прочих бесполезных мелочей, которыми обычно дорожат живые люди. Эмоциональная стабилизация. Чары выравнивания импульса. Разумеется. После того как собственная магия устроила ей накануне наглядную демонстрацию под названием «пределы существуют не только для украшения теории», она пришла к блестящему выводу: нужно немедленно лезть глубже. Поразительная логика. Если ученик чуть не сорвался с метафорического обрыва, разумный человек отходит подальше от края. Мисс Спеллман, очевидно, считает более продуктивным вариантом измерить глубину падения, зарисовать склон и начать проектировать страховочную систему прямо стоя на осыпающемся камне. Черновик был сырой. Это раздражало. Безнадёжная ерунда удобна: уничтожил двумя замечаниями, вернул владельцу, живёшь дальше. Здесь же обнаружилась мысль. Не зрелая. Не безопасная. Но мысль. А хуже подростка с опасной идеей может быть только подросток с опасной идеей, у которого эта идея частично работает. Она всё ещё пыталась командовать эмоцией. Очень в духе гриффиндорцев: если что-то сложное не слушается — сказать громче, назвать красивее и обвести латинским. «Сгладить». «Снизить». «Умерить». Чудесно. Ещё немного — и можно выпускать линейку чар для удобного, функционального подавления личности под благородным названием «эмоциональная помощь». Я сказал ей это. Без украшений. Магия не настолько глупа, чтобы путать намерение с формулировкой. Можно завернуть давление в десять изящных терминов, перевязать рунной схемой и прошептать мягким голосом — оно всё равно останется давлением. Она слушала. Что само по себе тревожно. Обычно после третьего критического замечания ученик либо начинает спорить, либо внутренне хоронит преподавателя. Мисс Спеллман просто запоминала. Отвратительная привычка. Она спросила, возможно ли это в принципе. В принципе возможно многое. В принципе Поттер способен провести месяц без нарушений дисциплины. В принципе Уизли может открыть учебник раньше полуночи. В принципе Каркаров способен вызывать уважение, а не хроническую усталость. Теория вообще необычайно щедра на возможности. Практика, к сожалению, менее сентиментальна. Я назначил вечерний разбор. Не потому, что одобрил её внезапный роман с эмоциональной магией. Просто оставлять мисс Спеллман один на один с нерешённой задачей — примерно то же самое, что оставить взрывоопасный котёл рядом с открытым пламенем и надеяться на воспитание. Она всё равно продолжила бы. Только без корректировки, без ограничений и, вероятно, без крыши над головой к следующему утру. Сначала — лаборатория. Пусть хоть иногда её руки занимаются чем-то полезным и не пытаются переписать устройство человеческой психики до завтрака. Она сортировала ингредиенты молча. Удивительно молча. Настолько молча, что я дважды проверил, не заболела ли. Движения аккуратные, усталость прячется под дисциплиной, пальцы чуть дрожат, но флаконы стоят ровно. Разумеется, стоят ровно. Мисс Спеллман обладает раздражающей способностью выполнять рутинную работу хорошо именно тогда, когда выглядит так, будто ещё немного — и её можно будет аккуратно прислонить к стене для просушки. Пергаменты я разобрал после. Половину пришлось перечеркнуть сразу. «Aequilibra» — приказ. «Mitiga» — грубо. «Moderare» — звучит так, будто Министерство решило регулировать чувства циркуляром. Она строила не резонанс, а поводок. Пришлось объяснять разницу. Не создавать равновесие. Искать существующее. Усиливать, а не навязывать. Не хватать эмоцию за горло и не пытаться убедить себя, что это терапия. На слове «резонанс» она замерла. Вот именно этого я и опасался. Узнавание. Тот редкий момент, когда ученик вдруг слышит не замечание, а недостающий кусок конструкции — и глаза становятся слишком живыми, слишком быстрыми, слишком понимающими. Отвратительное зрелище. Почти сразу после этого они обычно начинают работать с удвоенным энтузиазмом, игнорируя еду, сон, время суток и всё, что отличает мага от фанатичного лабораторного духа. Разумеется, она немедленно схватилась за перо. Разумеется, пришлось останавливать. Разумеется, жест палочки пришлось переделывать трижды, потому что её естественная реакция на любую нестабильность — не настраивать поток, а захватывать его. Удержать. Сжать. Подчинить. Логично для человека, который годами живёт рядом с собственными всплесками, как рядом с плохо приручённым хищником. Менее логично для чар, претендующих на тонкую эмоциональную синхронизацию. К концу разбора она держалась исключительно на упрямстве, плохих решениях и, вероятно, кофеине, который в Хогвартсе официально не подают, но который некоторые ученики, подозреваю, добывают через отдельные преступные каналы. Я велел ей идти спать. Она согласилась слишком быстро. Подозрительно. Впрочем, у идеи есть потенциал. К моему глубочайшему раздражению. Если убрать подростковую одержимость спасением всех «таких, как она», вычистить стремление срочно искупить собственную ошибку и заставить конструкцию работать не через контроль, а через согласованность, из этого может выйти нечто стоящее. Через годы. При осторожной работе. Под надзором. И желательно в исполнении человека, который понимает революционную концепцию под названием «семь часов сна». То есть, разумеется, не сейчас и не в исполнении мисс Спеллман. Неуместная наблюдательность мисс Спеллман Кубок выбросил Поттера обратно вместе с трупом Диггори, и стадиону понадобилось несколько секунд, чтобы осознать увиденное. Толпа вообще плохо справляется с реальностью, когда реальность перестаёт соответствовать сценарию. До этого момента всё ещё выглядело как Турнир: шум, трибуны, возбуждённые лица, Фадж со своей чиновничьей улыбкой человека, заранее уверенного, что вечер закончится рукопожатиями, прессой и безопасной трагичностью чужого риска. Потом Поттер произнёс несколько слов, Диггори остался неподвижен, а Метка на моей руке окончательно подтвердила то, в чём я и без того уже не испытывал особенных иллюзий. Разумеется, хаос начался мгновенно. Фадж засуетился вокруг очевидного с тем особым министерским даром создавать максимум движений при минимуме пользы. Поттер вцепился в тело мальчишки с типично поттеровским упрямством человека, убеждённого, что если держаться достаточно крепко, миру станет неловко соблюдать собственные правила. Альбус уже работал — быстро, жёстко, почти пугающе собранно. Я двигался к ним, пытаясь одновременно отслеживать происходящее, толпу, директора и собственную крайне несвоевременную уверенность в том, что худшая часть вечера ещё впереди. Именно тогда мисс Спеллман решила, что настал идеальный момент для разговора. Иногда мне кажется, что гриффиндорцы проходят тайный курс по выбору максимально неподходящего времени для инициативы. Она буквально врезалась в мой рукав. Не фигурально. Физически. Лицо бледное, глаза лихорадочно собранные, дыхание сбито, но не от паники — от решения. Скверный признак. Очень скверный. У неё существует раздражающая привычка принимать решения с выражением человека, уже успевшего поспорить с собственной осторожностью и выиграть. — Не сейчас, — сказал я. Полностью бесполезно. Следовало бы давно усвоить: если мисс Спеллман дошла до стадии прямого вмешательства, остановить её можно либо оглушающим заклятием, либо природным катаклизмом. И даже второе не гарантировано. Но на этот раз она не начала с объяснений. Не вывалила цепочку теорий, не попыталась убедить меня в своей правоте, не устроила очередной аналитический штурм. Только потребовала — почти отчаянно, почти злым шёпотом — передать Альбусу её записи. Записи. Разумеется. Потому что в её исполнении даже конец учебного года обязан сопровождаться подозрениями, расследованием, магической теорией или попыткой распутать чужую ложь быстрее, чем взрослые успеют признать наличие проблемы. Я уже видел эти пергаменты. Фляга Грюма. Регулярные глотки. Несостыковки в поведении. Пропавшие ингредиенты. Оборотное зелье. Наблюдения были неприятно аккуратны. Не доказательство. Не обвинение. Но достаточно стройно, чтобы не отмахнуться автоматически. Я собирался сделать именно это. Потом она произнесла: «я умоляю». Скверное слово. Ещё более скверное в её исполнении. Мисс Спеллман не умеет просить. Она умеет спорить, упрямиться, язвить, скрывать усталость, изображать контроль тогда, когда контроль держится исключительно на злости и силе привычки. Но не просить. Поэтому, когда подобное слово вообще появляется в её словаре, ситуация внезапно перестаёт быть раздражающей и становится серьёзной. Ненавижу такие переходы. Я передал Альбусу суть быстро. Без подростковой драматургии. Без красивых формулировок. Фляга. Повторяемость. Подозрение на Оборотное. Проверить немедленно. Он понял слишком быстро. Впрочем, Альбус всегда понимает слишком быстро. Это одно из его наиболее утомительных качеств. Человек ещё формулирует проблему, а он уже мысленно разложил последствия, угрозы, политический ущерб, потенциальные жертвы и чей-нибудь будущий эмоциональный кризис. Его лицо изменилось ровно настолько, насколько позволяют десятилетия дисциплины и хроническая привычка встречать катастрофы без театральных жестов. И вот здесь придётся признать крайне неприятный факт. Она оказалась полезна. Не героически права. Не внезапно превратившаяся в великого следователя Министерства. Просто полезна. Есть разница. Мисс Спеллман заметила деталь, мимо которой большинство взрослых спокойно прошло бы до момента, когда проблема сама начала бы размахивать палочкой у них перед носом. Отвратительное качество. Очень эффективное. И крайне опасное в сочетании с гриффиндорской убеждённостью, что если ты что-то понял, значит обязан немедленно броситься исправлять мир собственными руками. Хуже того — она начинает в этом преуспевать. А это уже действительно тревожная тенденция. Когда Альбус велел ей идти за собой, она двинулась немедленно — без вопроса, без паузы, без попытки оценить масштаб происходящего. Разумеется. Потому что нормальный подросток при виде мёртвого ученика, министра, директора, лабиринта, паники и возможного возвращения Тёмного Лорда хотя бы на секунду испытывает желание держаться подальше. Мисс Спеллман, очевидно, решила, что это подходящий момент стать ещё ближе к эпицентру. Гриффиндор. Диагноз, а не факультет.

***

Нежелательные признаки привязанности Отдых, разумеется, был необходим. Мне. Не ей. После Министерства, после возвращения Тёмного Лорда, после Фаджа, после истерической слепоты взрослых людей, которые предпочитают называть пожар свечным бликом, любое общество подростков казалось особенно сомнительным способом восстановления сил. Даже её. Дом Блэков остаётся редким доказательством того, что дурной вкус способен пережить несколько поколений, войну, смерть владельцев и здравый смысл. В нём одинаково мерзко пахнет пылью, старой магией и фамильной гордостью, давно протухшей в собственном величии. Дамблдор, разумеется, считает это место подходящей штаб-квартирой. Возможно, его оптимизм однажды всё-таки признают неизлечимым. Я прибыл после полудня и почти сразу оказался втянут в очередное заседание, где половина присутствующих говорила слишком много, а вторая половина — слишком громко. Блэк отсутствовал за столом, но его дом успешно компенсировал это скрипом, портретами и общей атмосферой оскорблённого аристократического трупа. Люпин выглядел усталым, Уизли-старший — встревоженным, Молли — готовой накормить до смерти всякого, кто задержится в пределах кухни дольше минуты. Всё как обычно: Орден спасает мир, по пути оставляя на нём пятна от супа. О Спеллман мне сообщили вскользь. Дамблдор произнёс, что девочка уже в доме, и сделал это тем тоном, каким люди сообщают о погоде, заранее зная, что через пять минут начнётся гроза. Я не стал уточнять. Во-первых, потому что не обязан проявлять интерес к перемещениям пятнадцатилетней ученицы. Во-вторых, потому что некоторые вопросы слишком легко выдают больше, чем ответ. После собрания я вышел в коридор и почти сразу заметил движение на лестнице. Дети, разумеется, не подслушивали. Они лишь стояли там с лицами людей, которые случайно оказались над перилами в самый удобный момент. Поттер выглядел так, будто мир снова задолжал ему объяснения и, к несчастью, был прав. Уизли пытался казаться спокойным, что у него получается примерно так же успешно, как у тролля — изображать каллиграфа. Грейнджер была бледна, собрана и явно готова защищать всех от всех, включая их самих. Спеллман стояла чуть позади. Молчала. Слишком неподвижно. Я видел её ровно несколько секунд, но этого хватило. Она смотрела вниз не как любопытный ребёнок, а как человек, который пытается убедить себя, что ему всё равно. Плечи прямые, подбородок поднят, лицо почти спокойное. Почти — одно из самых неубедительных слов в человеческом поведении. Я ушёл через боковую лестницу, потому что не имел ни малейшего желания устраивать сцену в коридоре перед выводком Уизли. Однако оставить её в этом состоянии до сентября было бы педагогической халатностью. А я, вопреки распространённому мнению, не совершаю халатностей там, где последствия потом приходится убирать мне. Я окликнул её этажом выше. Она вздрогнула. Не сильно, но достаточно. Значит, рассеянность не показалась мне. Прекрасно. Ещё одна радость к ужину. Она подошла быстро, стараясь выглядеть ровно. Слишком старательно. За лето в ней стало больше собранности: движения суше, взгляд взрослее, привычка держаться — крепче. Но усталость всё равно проступала сквозь это, как плохо скрытая трещина в стекле. Подобные дети особенно опасны: взрослые видят прямую спину и решают, что всё в порядке. Потом удивляются обломкам. Я напомнил ей, что моё отсутствие в поместье не означает прекращения работы. Она ответила правильно. Слишком правильно. Вежливо, коротко, без спора. В прежней Спеллман это уже само по себе было бы поводом вызвать мадам Помфри. Я сказал, что лето не повод снижать требования. Она снова согласилась. И снова слишком быстро. Пришлось смотреть внимательнее. Бледнее, чем должна быть после отдыха. Глаза темнее. Пальцы сцеплены за спиной — школьная попытка спрятать дрожь или нетерпение, обычно одинаково бесполезная. Дамблдор, вероятно, назвал бы это «внутренним напряжением». Я называю это плохой подготовкой к учебному году. — Вы стали рассеяннее, — сказал я. Она попыталась возразить. Разумеется. Гриффиндорцы считают отрицание разновидностью аргумента. Я повторил. На этот раз она промолчала. Уже лучше. Я не спрашивал, о чём она думала. Вопросы такого рода бесполезны: подростки либо лгут, либо отвечают так честно, что потом приходится разбирать последствия. Я видел достаточно. Девочка вернулась к друзьям, но часть внимания оставила где-то в другом месте. Возможно, в собственных страхах. Возможно, в новых планах. Возможно, в очередной попытке доказать себе, что она способна удержать всё и сразу, потому что, видимо, здравый смысл в Колдотворце преподавали факультативно. Я сообщил, что занятия продолжатся позже. Сегодня — ужин. Миссис Уизли, если её задержать, способна принять это за личное оскорбление и накормить виновного втрое сильнее. Такой пытки я не желал даже Спеллман. Она стояла в коридоре ещё мгновение, будто ждала чего-то. Объяснения, замечания, возможно, обычной дозы яда. Я не дал ей ни первого, ни второго, ни третьего. Иногда отсутствие комментария действует сильнее, чем двадцать баллов штрафа. К тому же я устал. Достаточно устал, чтобы не тратить слова там, где девочка и без них услышала больше, чем следовало. Я ушёл первым. За спиной она не двигалась ещё несколько секунд. Я это услышал по тишине. Плохо. Если Спеллман начнёт путать внимание с одобрением, дисциплину — с близостью, а тревогу — с чем-то более удобным для пятнадцатилетнего воображения, год будет утомительным. Впрочем, он и без того обещает быть отвратительным. Поттер в доме, Блэк в доме, Орден в доме, Министерство слепо, Дамблдор загадочен, а дети, как всегда, уверены, что взрослые скрывают от них всё исключительно из любви к драматическим эффектам. Занятия придётся возобновить раньше, чем я планировал. Иначе к сентябрю она успеет придумать себе ещё три опасных заклинания, две героические глупости и одну причину считать, что молчание взрослого человека означает не усталость, а тайный смысл.