Дикая магия

Спеллман окончательно освоилась в моём кабинете. Когда-то она входила настороженно, оглядывалась, словно ожидала подвоха в каждом слове. Теперь просто занимает своё кресло, берёт книгу с полки и устраивается так, будто делает это всю жизнь. Что особенно раздражает — я сам постепенно начал воспринимать это как нечто естественное. Даже поймал себя сегодня на том, что освободил кресло ещё до её прихода и отложил часть работы, которую обычно оставляю прямо на нём. Плохая привычка. Читала она недолго. Вернее, делала вид, что читает. За последние месяцы я слишком хорошо изучил её лицо, чтобы не замечать подобных вещей. Когда книга действительно её интересует, она перестаёт замечать окружающий мир. Сегодня же взгляд постоянно возвращался ко мне. Значит, очередная мысль уже успела оформиться и теперь терпеливо ждала подходящего момента. Иногда мне кажется, что её любопытство сильнее инстинкта самосохранения. Сегодня оно выразилось необычным образом. Просьба была настолько неожиданной и одновременно настолько спокойно произнесённой, что на секунду я даже перестал думать о том, насколько она неуместна. Удивительно, как быстро человек способен привыкнуть к невозможному.Она окончательно перестала бояться меня. Не преподавателя — этого она никогда особенно не боялась, — а человека. Не ждёт резкости, не вздрагивает от прикосновения, не ищет подвоха в каждом движении. Просто доверяет. До сих пор не понимаю, чем заслужил подобное безрассудство. Во всём этом есть одна деталь, которая тревожит меня значительно сильнее остального. Сегодня её магия почти откликнулась. Совсем слабо. Несколько месяцев назад подобное закончилось бы выбитыми окнами или очередным всплеском стихии. Теперь она справилась прежде, чем я успел что-либо сделать. Значит, контроль действительно стал частью её самой, а не результатом постоянного напряжения. Если смотреть исключительно как преподаватель, результат превосходит все ожидания. Если смотреть иначе... становится только страшнее. Я слишком часто забываю, сколько сил она вложила в это. Подъёмы затемно. Бесконечные упражнения. Медитации. Окклюменция. Сотни часов, проведённых в этом кабинете. Всё ради того, чтобы однажды её собственная сила перестала быть угрозой. Сегодня я впервые увидел, что она действительно победила. И почему-то вместо облегчения почувствовал беспокойство. Запрет на квиддич, кажется, тоже пора пересматривать. Не потому, что она снова об этом заговорила. Она как раз почти перестала возвращаться к этой теме. Просто причины, по которым я его ввёл, постепенно исчезают. Её контроль уже не тот, что был после Министерства. Проблема теперь скорее во мне. Проще оставить запрет, чем признать самому себе, что я всё ещё представляю её падающей с метлы каждый раз, когда слышу слово «матч». Профессиональная осторожность — удобное оправдание. Слишком удобное. Она всё чаще заставляет меня замечать подобные вещи. После её ухода кабинет снова стал тихим. Раньше такая тишина была наградой после целого дня студентов. Теперь она ощущается иначе. Не хуже. Просто... пустее. Отвратительное открытие. Видимо, человек способен привыкнуть не только к одиночеству, но и к его отсутствию. Непростительная роскошь для того, кто в любой момент может не вернуться из очередного поручения Дамблдора.

***

К июню в школе всегда появляется особая разновидность беспокойства: ученики делают вид, что готовятся к экзаменам, преподаватели делают вид, что верят в эту подготовку, а замок, как обычно, терпит обе стороны. Поттер в последнее время выглядел ещё более невыносимо самодовольным, чем обычно, что, полагаю, было связано не с внезапным развитием интеллекта, а с мисс Уизли. Слизнорт, к моему неудовольствию, продолжал вздыхать над его «спадом» в зельях, будто весь год наблюдал не чужой почерк в чужих руках, а подлинный талант. Принц исчез из поля зрения Поттера, и вместе с ним исчезли его чудесные успехи. Удивительно, как быстро гениальность покидает человека, когда у него отнимают шпаргалку. Вечером я ждал. Дамблдор ушёл с Поттером, и это означало, что ночь перестала быть обычной. Старик, разумеется, предпочёл бы назвать это доверием к обстоятельствам. Я называю это тем, чем оно является: очередной попыткой поставить всех на заранее расчерченные клетки и надеяться, что доска не треснет под ногами. Драко был близок к срыву уже давно. Слишком бледный, слишком резкий, слишком отчаянный. Он делал вид, что контролирует происходящее, но мальчик, который действительно контролирует ситуацию, не смотрит на двери так, будто ждёт из них приговора. Я видел это. Дамблдор видел тоже. И, как обычно, счёл нужным довести дело до той точки, где исправлять уже нельзя, можно только выбирать, кто заплатит. Спеллман пришла позже. Три коротких удара в дверь — слишком тихих для ученицы, которая якобы явилась с вопросом. Я сразу понял, что она знает достаточно, чтобы бояться, и недостаточно, чтобы действовать разумно. Вошла бледная, собранная, с тем самым выражением лица, которое у неё появляется, когда она уже приняла решение и теперь лишь ищет способ представить его как логичный план. В этом она стала опасно хороша. Слишком много времени провела рядом со мной, очевидно. Ещё один сомнительный педагогический успех. Она пыталась говорить спокойно. Объясняла, что Поттер ушёл с Дамблдором, что карта у его друзей, что за Драко будут следить. Очень аккуратно не спрашивала главного. Я почти слышал, как слова бьются у неё за зубами: знаю, что сегодня что-то случится; знаю, что ты тоже знаешь; не смей исчезать, не сказав мне ничего. Я должен был отправить её обратно в башню. Собственно, я это и сделал. Сухо, холодно, достаточно убедительно, чтобы любой разумный ученик решил не спорить. Разумеется, она не была разумным учеником. Она стояла у двери и смотрела так, будто отлично понимает: если уйдёт сейчас, может уже не успеть вернуться в тот мир, где мы ещё можем говорить в моём кабинете, спорить о книгах, о её магии, о Поттере, о любом вздорном предмете, лишь бы не о том, что приближается. И, что хуже всего, я понимал то же самое. Я позволил ей остаться на несколько минут. Непростительная слабость. Она не задавала лишних вопросов. Не потребовала обещаний. Не сказала ничего, что могло бы сделать ночь ещё тяжелее. Просто стояла рядом, слишком близко, и этого оказалось почти невыносимо. В такие минуты особенно ясно понимаешь, насколько жалки все прежние рассуждения о дистанции. Дистанция не существует, если ты знаешь, как человек дышит, когда пытается не сорваться. Если помнишь, как он смотрит на тебя после каждого тяжёлого признания. Если одна его дрожащая рука способна выбить из равновесия сильнее, чем половина проклятий Тёмного Лорда. Я сказал ей уходить. На этот раз тише. Несколько секунд я думал, что она снова упрётся, но она только кивнула. Перед уходом посмотрела на меня так, будто пыталась запомнить. Это было почти оскорбительно. Я ещё жив, а она уже смотрит, как на человека, которого война начала стирать. Когда дверь за ней закрылась, я некоторое время не двигался. Потом проверил защитные чары, взял палочку и вышел. В коридорах было слишком тихо. Такая тишина в Хогвартсе никогда не бывает добрым знаком. Где-то внизу двигались ученики, карта Поттера, вероятно, показывала им больше, чем им следовало видеть, Драко был где-то в замке, а Дамблдор возвращался к собственной смерти с тем спокойствием, которое всегда казалось мне одной из самых отвратительных его привычек.

***

Я знал, что ночь началась, ещё до того, как Спеллман постучала. В такие часы замок меняет звук: коридоры становятся пустыми слишком рано, факелы трещат громче обычного, а каждый шаг кажется чужим. Драко был на грани уже давно, и сегодня это перестало быть предположением. Я ждал не её. Я ждал сигнала, провала, крика, метки, смерти — выбирайте любое слово, все одинаково неприятны. Но она пришла первой. Разумеется. Упрямая, безнадёжно своевольная девчонка, которая в очередной раз решила, что если война собирается раздавить человека, надо встать рядом и посмотреть ей в лицо. Она вошла в мой кабинет и сразу увидела кресло. Я не убрал его. Глупая мелочь, которую любой разумный человек назвал бы привычкой: кресло стоит у стола, потому что его не мешает оставить там. На деле я оставлял его для неё. Каждый вечер. Как будто это могло что-то изменить. Как будто пустая высокая спинка способна удержать человека в мире живых. Я снова назвал её мисс Спеллман. Сделал это намеренно. Формальность — последняя дешёвая стена, за которую можно спрятаться, когда все остальные уже снесены. Она услышала. Я видел, как это ударило по ней, хотя лицо она удержала. Она слишком хорошо научилась у меня самым бесполезным вещам: стоять ровно, когда внутри идёт обвал; говорить спокойно, когда хочется кричать; смотреть прямо, когда больно. Поздравляю, Северус. Ты вырастил не ученицу, а маленькую катастрофу с хорошей осанкой. Она сказала, что хотела меня увидеть. Нелепая просьба. Почти детская. Именно поэтому она оказалась опаснее любого вопроса. Я велел ей уйти, потому что сегодня ей действительно следовало уйти. В башню, к друзьям, к тем, кто ещё имеет право верить, что мир после полуночи будет тем же самым. Но она стояла напротив и смотрела так, будто уже простилась с этим миром раньше меня. Она знала. Не всё — я не слишком еще тронулся умом чтобы выложить ей абсолютно все, что уже было сделано и что будет дальше сделано мной. Чужие решения, которыми меня обложили со всех сторон, как сухими дровами перед костром. Она не назвала старика, но я понял. По тону. По тому, как она сказала «кто тебя посылает». Я сорвался на «ты». Одно слово, маленькая трещина в маске. Она услышала и это. Мерлин, она слышит даже то, что я не успеваю сказать. Спросила бы о Лили — я видел, что имя уже стоит у неё на языке. Поттер, несомненно, успел вывалить всё, что узнал от Дамблдора, с обычной деликатностью взорвавшегося котла. Сказала, что сегодня важнее другое. Это должно было облегчить. Вместо этого стало тяжелее. Потому что она снова выбрала не старую рану, не любопытство, не право знать, а меня — здесь, сейчас, перед ночью, в которую я сам не хотел смотреть слишком долго. Она попросила остаться с ней. Всего лишь несколько минут, чай, молоко, пустая тишина у стола. Такая просьба смешна, когда за дверью рушится план, выстроенный годами. И всё же я налил ей молока. Потому что руки должны были делать хоть что-то, кроме как тянуться к ней. Она сидела рядом и пила маленькими глотками, а я делал вид, что читаю записи. Не прочитал ни строки. В голове уже была башня, Драко с палочкой, старик с его невыносимым спокойствием, зелёный свет и тот миг после, когда мир окончательно решит, что я именно тот, кем всегда казался. Потом она сказала, что любит меня. Как якорь, брошенный в воду, где уже нет дна. Я попытался оттолкнуть её. Смешно. В эту ночь, после всего, что я уже позволил ей увидеть, я всё ещё пытался повторять старые фразы: ты не понимаешь, ты пожалеешь, ты возненавидишь. Она остановила меня раньше, чем я успел договорить. Сказала, что останется. Сказала, что будет защищать меня. Меня. От кого? От мира? От Поттера? От Дамблдора? От меня самого? У неё возмутительная привычка выбирать самые невозможные цели. Я поцеловал её не так, как следовало. Никакой осторожности, никакого выверенного расстояния, никакой преподавательской святости, которой я давно уже не заслуживаю. В этом поцелуе было слишком много прощания. Слишком много страха. Слишком много того, что я не сказал и, возможно, никогда не скажу. Тёмная метка вспыхнула за окном вовремя, как всякая мерзость в моей жизни. Холодный зелёный свет залил кабинет, и всё человеческое в комнате пришлось убрать. Я сказал ей уходить. Она отказалась, конечно. Она сказала, что знает, куда я иду, и что после этой ночи все будут считать меня убийцей. Не было смысла лгать. Не ей. Не теперь. Я дал ей дату. Пятнадцатое июля. Три часа. Поместье Дамблдоров. Произнёс это почти равнодушно, как расписание отработки. На самом деле это было единственное обещание, которое я мог дать, не превращая его в ложь. Если выживу. Если она всё ещё придёт. Если после этой ночи между нами вообще останется что-то, кроме пепла. Она сказала, что будет. Без колебания. Вот за это я однажды её возненавижу, если переживу достаточно долго: за способность отвечать так, будто невозможное — всего лишь неудобство. Она поцеловала меня у двери. Медленно, почти спокойно. Я не удержал. Не оттолкнул. Просто запомнил. Вкус, тепло, её пальцы, дрожь в дыхании. Дверь закрылась за ней мягко, и кабинет сразу стал пустым. Дальше всё произошло именно так, как должно было произойти. В этом и состоял весь ужас. Драко стоял перед ним, бледный, сломанный, с палочкой, которую едва удерживал. Дамблдор говорил мягко. Почти ласково. Даже там, на краю смерти, он продолжал направлять людей, как фигуры на доске. Когда я вышел, он посмотрел на меня с облегчением. Старик знал, что я пришёл сделать то, чего Драко не сможет. И всё равно произнёс моё имя так, будто просил подать ему очередной пузырёк зелья. Я убил его. Писать это проще, чем помнить. Слова плоские. Чернила не передают того, как палочка тяжелеет в руке. Как на одно мгновение всё внутри человека отказывается двигаться, потому что тело ещё верит в невозможность. Как зелёный свет не освещает — он выжигает. Как после него не наступает тишина, а появляется пустота, в которую сыплется всё, что ты был до этого. Альбус Дамблдор упал с башни, и вместе с ним рухнула последняя удобная ложь о том, что приказы могут избавить от вины. Пожиратели кричали, смеялись, бежали. Драко был где-то рядом, но я видел его плохо. Поттер пытался напасть, как и следовало ожидать. Боль, ярость, бессилие — всё написано на лице так крупно, что даже легилименция не требуется. Он назвал меня трусом. Забавно. Мальчик, который всю жизнь бросался на стены лбом, решил, что храбрость измеряется громкостью ненависти. Я мог бы сказать ему правду. Одну фразу. Одно слово. Не сказал. Не имел права. А возможно, просто уже не мог. Когда я вышел за пределы замка, ночь была холодной. Неприлично живой. Трава мокрая, воздух пах дождём и дымом, где-то за спиной кричали. Я заставил себя идти. Не оборачиваться. Не думать о теле у подножия башни. Не думать о Фоуксе, который, вероятно, уже пел где-то над замком. Не думать о Поттере, который теперь получил ненависть, достаточно чистую, чтобы прожить на ней до конца войны. И, прежде всего, не думать о ней. Не вышло. Спеллман стояла у меня перед глазами всё время: у двери кабинета, с чашкой в руках, с тем проклятым спокойствием, которым она прикрывала страх. «Я буду защищать тебя». Глупая девочка. Защищать человека, который только что стал убийцей Дамблдора. Если бы она видела это своими глазами, возможно, наконец поняла бы. Возможно, нет. Эта возможность и страшила сильнее всего. После побега я не сразу позволил себе остановиться. Нужно было дойти, отчитаться, сыграть роль до конца. Тёмный Лорд должен был получить убийцу, не раненого зверя, которого слишком легко прочитать. Я держал лицо. Держал голос. Держал руки. Долгие годы практики не пропали даром: можно стоять среди чудовищ и не дать им понять, что внутри тебя только что что-то умерло. Они радовались. В их глазах я снова стал полезен, снова стал своим, снова доказал верность. Удобная формулировка. Верность. Я предал всех сразу и никого в точности. Когда остался один, первое, что пришло - пустота. Потом дрожь. Руки, которые держались ровно перед чужими глазами, начали трястись, как у мальчишки после первой дуэли. Я сел, потому что стоять стало глупо и небезопасно. Пальцы всё ещё помнили движение палочки. Запястье помнило. Чудовищно, насколько тело предано памяти. Я думал, что после этого меня заполнит ненависть к Дамблдору. Старая, тяжёлая, почти семейная ненависть к человеку, который умел просить невозможное так, будто предлагает чашку чая. Но рядом с ней было другое. Усталость. И странная, горькая нежность к старику, которого я убил по его же просьбе. Вот уж достойное завершение для нашей многолетней нелепой связи: он доверил мне свою смерть, а я до конца злился на него за это доверие. Потом пришла мысль о Поттере. Он будет рассказывать. Он видел достаточно, чтобы возненавидеть меня окончательно, и слишком мало, чтобы понять. Именно так и было нужно. Именно так старик и хотел. Мальчик получит врага, понятного, конкретного, живого. Ненависть иногда держит человека лучше надежды. Дамблдор это знал. Я тоже. Приятно осознавать, что даже после смерти старик продолжает использовать мои худшие качества с выдающейся эффективностью. И только потом — она. Она, возможно, уже услышала. Возможно, Гарри уже ворвался в башню и сказал всё: Снейп убил Дамблдора. Возможно, она стоит среди них и молчит, потому что заклятие держит язык, а сердце — нет. Возможно, Гермиона смотрит на неё и понимает больше, чем нужно. Возможно, Рон уже ненавидит меня за неё тоже. Хорошо. Пусть. Ненависть Уизли меня переживёт, как тараканы переживают пожар. Но если она будет в поместье пятнадцатого… Эта мысль оказалась почти непереносимой. Если придёт — значит, видела достаточно тьмы и всё равно решила шагнуть в неё. Если не придёт — значит, наконец спаслась. Разум, естественно, должен желать второго. Я должен надеяться, что она останется в мире живых и приличных людей, что выберет друзей, факультет, лето, возраст, в котором можно ещё ошибаться без смертельных последствий. Вместо этого я сидел в темноте и боялся, что она не придёт. Я не знаю, что во мне осталось после этой ночи. Честь — едва ли. Невиновность умерла задолго до Дамблдора. Лояльность теперь выглядит как трещина, идущая в обе стороны сразу. Но где-то под всем этим, к моему отвращению, осталось желание жить. Просто упрямый, жалкий, человеческий остаток: дойти до пятнадцатого июля. Увидеть, придёт ли она. Услышать, как она произнесёт моё имя — или не произнесёт.

***

Пятнадцатое июля я встретил в доме, который никогда не был моим и всё же слишком долго служил единственным местом, куда можно было вернуться. Паучий тупик за эти недели стал ещё теснее, чем прежде. Хвост шуршал наверху, стараясь не попадаться мне на глаза; пыль снова легла на полки, хотя я велел убрать её два дня назад; в воздухе стоял запах старой бумаги, сырости и дешёвого страха. Я занимался зельями, отчётами, проверкой сведений, всем, что могло занять руки и не позволить голове считать часы. Это, разумеется, не помогало. Я всё равно знал время с точностью до минуты. До трёх оставалось сорок семь минут, потом сорок шесть, потом сорок пять. Нелепо для человека, который пережил две войны, несколько аудиенций у Тёмного Лорда и убийство Альбуса Дамблдора, — бояться не проклятия, не допроса, не разоблачения, а того, что семнадцатилетняя ведьма посмотрит на него иначе. Я не знал, придёт ли она. Хуже: я не знал, чего именно хочу. Разум, эта старая надоедливая тварь, настойчиво объяснял, что её отсутствие было бы лучшим исходом. Если Спеллман не придёт, значит, она наконец сделала единственный здравый выбор. Значит, Поттер, Грейнджер, Уизли, траур, ярость и простая человеческая ненависть оказались сильнее её безрассудной привязанности ко мне. Это было бы правильно. Почти утешительно. И всё же каждый раз, когда стрелка часов двигалась, я ловил себя на том, что ненавижу саму возможность этого правильного исхода. Я представлял её лицо десятками способов: холодное, бледное, обвиняющее, вежливо-чужое. Представлял, как она попросит объяснений, хотя все объяснения уже были даны и ни одно не годилось для прощения. Представлял, как скажет, что ошиблась. Что увидела наконец то, что видели остальные. Что Принц, учитель, шпион и убийца — один и тот же человек, и последний перевесил всех прочих. Я был готов к этому настолько, насколько вообще можно быть готовым к потере того, что не имел права считать своим. За несколько минут до назначенного времени я ещё раз проверил путь через камин. Старые семьи начали попадать под наблюдение быстрее, чем предполагалось. Имя Дамблдоров звучало всё чаще, и не только в кругах, где оно произносилось с ненавистью. Поместье было слишком заметной точкой, слишком удобной приманкой для тех, кто захочет доказать верность новому порядку. Я шёл туда не ради нежной сцены, как выразился бы какой-нибудь идиот из романтической литературы, а чтобы передать предупреждение. Очень разумная формулировка. Почти убедительная. Если бы это было только предупреждение, я не стоял бы перед камином дольше необходимого, не отряхивал бы мантию от несуществующей пыли и не ловил бы себя на том, что мне неприятно собственное отражение в потемневшем стекле. Скулы острее, глаза глубже, лицо человека, который за последний месяц научился спать ещё хуже, чем прежде. Великолепный вид для встречи с девушкой, которая по недоразумению решила, что моя душа подлежит защите. Камин в поместье вывел меня в гостиную, подготовленную лучше, чем я ожидал. Заглушающие чары, защитный контур на окнах, маскировка каминного пламени, несколько слоёв, наложенных аккуратно и не без вкуса. Она училась. Не просто повторяла мои приёмы, а понимала, зачем они нужны. Я успел отметить это почти машинально — и почти в ту же секунду она бросилась ко мне. Обвила руками шею так, будто проверяла, не призрак ли я, и на несколько мгновений я действительно перестал понимать, где заканчивается осторожность и начинается слабость. Я ожидал холодного разговора. Подготовил несколько вариантов презрительно-спокойных фраз, достаточно сухих, чтобы пережить её отвращение. Ни один не пригодился. Она дрожала. Не от страха передо мной. Из-за меня. Я назвал её мисс Спеллман, потому что кто-то из нас двоих должен был помнить о дистанции, и, как обычно, эта неблагодарная обязанность досталась мне. Получилось плохо. Моя рука всё равно легла ей на спину. Сначала осторожно, почти против воли, потом чуть крепче. Я сказал какую-то язвительную глупость о её всё менее осторожных решениях. Она сказала только, что я здесь. Очевидно, да. Самое ненавистное слово в тот момент. Потому что ничего очевидного в этом не было. Я мог не дожить до пятнадцатого. Она могла не прийти. Мир мог стать наконец логичным и разорвать эту связь до того, как она окончательно уничтожит нас обоих. Она выглядела уставшей. Бледнее, чем я помнил, с тенями под глазами и той собранностью, которая появляется у людей, вынужденных слишком долго держаться. От неё пахло зельями: крововосстанавливающее, универсальный антидот, укрепляющее. Я назвал их почти раньше, чем успел подумать. Профессиональная привычка, к счастью, всё ещё служит удобной маской для беспокойства. Она сказала, что они готовят запасы для себя, Поттера, Уизли и Грейнджер, если придётся скрываться. Значит, они уже готовятся. Значит, Грейнджер где-то в доме, и я не ошибся, почувствовав чужое присутствие за чарами. Спеллман не была одна. На этот раз это раздражало меньше, чем должно было. Возможно, потому что в её мире ещё остались люди, которые могут удержать её, если я исчезну окончательно. Я передал главное: старые магические семьи проверяют, имя Дамблдоров всплывает всё чаще, поместье необходимо покинуть. Она попыталась возразить про защиту, что было бы почти трогательно, если бы не было так опасно. Её защита хороша против любопытных, посредственных и не слишком настойчивых. Против Пожирателей, которые придут с разрешением ломать, пытать и гордиться этим, она выиграет время, не жизнь. Я сказал ей идти в Нору. Это слово далось легче, чем ожидалось. Дом Уизли шумный, бедный, невыносимо рыжий и, по всей вероятности, один из немногих домов, где её не попытаются использовать как фамильную реликвию или политический трофей. Она спросила, как сможет передать сведения, если моё же заклятие не позволяет ей говорить обо мне. Пришлось объяснить, что необходимые сведения она сможет передать без имён. Да, я изменил структуру заклятия заранее. Да, я учёл этот момент. Нет, я не собирался признаваться, сколько раз за последние недели проверял, не станет ли моя собственная предосторожность ловушкой для неё. Перед уходом она остановила меня. Она сказала, что любит меня и будет ждать. Просто сказала. Потом поцеловала меня в щёку. Почти невесомо. Смешное прикосновение, которое, по всем законам разума, не должно было иметь веса. Однако я почувствовал его так ясно, будто она поставила метку не на коже, а где-то глубже, где я давно предпочитал ничего не чувствовать. Я не ответил. Потому что если бы я в тот момент позволил себе хоть одно честное слово, я мог бы не уйти. Я назначил следующую встречу: двадцать четвёртого, северная граница Запретного леса, полночь. Сказал это сухо, как передают пароль или время допроса. Она поняла. Кивнула. Не спросила, опасно ли. Конечно опасно. Всё, что теперь связано со мной, опасно. У неё, к несчастью, уже выработался иммунитет к подобным предупреждениям. Я ушёл через камин и оказался снова в тёмной гостиной Паучьего тупика, где всё стояло на своих местах и именно поэтому казалось особенно мёртвым. Хвост скрипнул половицей наверху и тут же затих. Я снял с мантии летучий порох, хотя рука некоторое время не слушалась. На щеке оставалось тепло её губ. Я коснулся этого места пальцами и сразу же убрал руку, как идиот, застигнутый за чем-то неприличным. После её дома Паучий тупик стал ещё хуже. Я сел в кресло у камина и некоторое время смотрел на холодную решётку. Она не отвернулась. Эта мысль возвращалась снова и снова, пока не стала почти физической болью. Она не отвернулась после башни, после криков, после Поттера, после слухов, после всего. Бросилась ко мне так, будто я был не человеком, которого теперь будут проклинать в каждом приличном доме, а тем, кого она ждала. Я не знаю, что делать с подобной верностью. С ненавистью проще: её можно отразить, высмеять, использовать. Любовь требует отвечать, а я никогда не был особенно одарён в тех областях, где нельзя спрятаться за ядовитую реплику. Я попытался работать. Пергамент лежал передо мной, чернила были свежими, сведения требовали обработки, списки фамилий — проверки. Старые семьи, возможные маршруты, безопасность Норы, наблюдение за Поттером, Драко, Тёмный Лорд, бесконечная грязная механика войны. Рука писала несколько строк и останавливалась. Мысль всё равно возвращалась к поместью. К тому, как она подготовила комнату. К тому, как посмотрела на меня, когда спросила, в порядке ли я. Проклятый вопрос. Никто не спрашивает подобного у человека вроде меня, если не хочет получить ложь. Я не знаю, чем всё это закончится. Вероятно, плохо. Всё важное в моей жизни имеет привычку заканчиваться плохо, а если не заканчивается, то требует за отсрочку непомерную цену. Но сегодня она увидела меня после смерти Дамблдора и не отступила. Сегодня я предупредил её об опасности, а она не стала спорить ради самого спора. Сегодня она поцеловала меня в щёку так, будто это имело смысл. Возможно, именно это и пугает сильнее всего: в её присутствии даже бессмысленное начинает казаться чем-то, ради чего стоит дожить до следующей встречи. Нужно будет проверить северную границу леса заранее. Три маршрута отхода. Два ложных следа. Заглушающие чары. Никаких открытых участков дольше нескольких секунд. И, разумеется, подготовить фразу, достаточно язвительную, чтобы она не решила, будто я ждал этой встречи.

***

Двадцать четвёртого я пришёл к северной границе леса за три минуты до полуночи и всё же счёл себя опоздавшим. Абсурдная точность, достойная школьного расписания, но в подобных обстоятельствах именно мелочи удерживают человека от ошибки. Холмы были пусты, ветер шёл со стороны озера, трава после дождя лежала тяжёлыми тёмными пятнами. Я проверил пространство дважды: следов чужой магии не было, только свежий защитный контур, наложенный осторожно и достаточно грамотно, чтобы я почти не раздражался. Почти. Она опять пришла раньше, опять заняла верхнюю точку, опять решила, что дерево — приемлемое место ожидания. Я успел поднять палочку прежде, чем узнал её силуэт в прыжке. Если бы это был кто-то другой, он бы уже лежал в траве. Спеллман, разумеется, улыбалась так, будто едва не получить заклятием в грудь — обычная форма приветствия. Она обняла меня сразу. За последние недели я привык ожидать худшего от каждого жеста. От неё — особенно. Слишком много людей умеют ждать только до тех пор, пока ожидание не становится неудобным. Она же стояла в холодной траве, дрожала и держалась за меня так, будто всё ещё считала живым. Пришлось напомнить, что можно было предупредить о своём положении. Она ответила, что тогда не была бы уверена, что здесь никого нет. Правильно. Неприятно, но правильно. Я слишком хорошо узнаю собственные уроки, когда они начинают работать против моего спокойствия. Я передал сведения по операции у дома Поттера. Дороги контролируются, старые маршруты под наблюдением, привычные порталы нельзя использовать. Тёмный Лорд действительно привлёк специалиста по портальной магии, и это осложняет всё больше, чем Орден, вероятно, успел понять. Она слушала внимательно, без лишних вопросов, и только один раз попыталась сообщить мне свой план. Я остановил её сразу. Мне не нужно знать, как именно они собираются увезти Поттера. Чем меньше информации окажется у меня, тем меньше её смогут вырвать, прочитать или использовать против них. Она хотела возразить, но сдержалась. Это уже почти чудо. Потом, конечно, пообещала, что когда я увижу результат, пойму, насколько план блестящий. Самоуверенность у неё развивается куда быстрее, чем благоразумие. Самая неприятная часть разговора касалась завтрашней ночи. Я буду среди тех, кто нападёт. Сказать это ей оказалось хуже, чем я предполагал. Если мы столкнёмся, она должна будет сражаться. По-настоящему. Без колебаний, без жалости, без того предательского мгновения, по которому любой внимательный человек поймёт слишком многое. Я сказал ей не сдерживаться. Она побледнела и сказала, что не хочет мне навредить. Разумеется, не хочет. Именно поэтому я боюсь этого сильнее, чем её огня. Она спросила, как я держусь. Глупый вопрос. Опасный вопрос. Вопрос, на который я не мог ответить честно и не хотел лгать слишком грубо. Сказал, что бывало хуже. Это правда, хотя правда эта годится разве что для надгробной надписи. Бывало хуже. Будет хуже. Между этими двумя фактами приходится существовать. Она смотрела так, будто слышала всё, чего я не сказал. Я велел ей не беспокоиться обо мне. Она ответила, что поздно. Конечно поздно. У этой девчонки отвратительная привычка приходить туда, где её быть не должно, и оставаться там, откуда разумные люди уходят сразу. Я назначил новую встречу: восьмого августа, заброшенная мельница у Хогсмида, полночь. Условие — три минуты ожидания, не больше. Если один из нас не появляется, второй уходит. Она согласилась слишком быстро, а потом добавила, что правило работает и в обратную сторону. Это должно было бы раздражать. Вместо этого я ощутил нечто почти похожее на облегчение. Она учится считать собственную жизнь не менее важной, чем мою. Наконец-то. Жаль, что для этого потребовалась война, смерть директора и несколько разговоров, после которых любой нормальный человек сделал бы вывод, что связываться со мной — дурная идея. Она ушла первой. Разумно. Я остался ещё на несколько секунд, хотя не должен был. Ветер почти сразу стёр след от её трансгрессии, но я всё равно смотрел на пустое место в траве, как последний идиот. Завтра она будет в небе. Поттер будет в небе. Орден будет в небе. Пожиратели — тоже. Я буду среди них и обязан буду выглядеть так, будто хочу их смерти. Если заклинание полетит в её сторону, я должен буду либо отразить его незаметно, либо позволить кому-то другому заметить слишком многое. Прекрасный выбор. Дамблдор, несомненно, оценил бы элегантность ситуации. Если бы не был мёртв по моему же заклинанию.