Пепел примирения

Апрель 1952 года, Валдай

Утро того дня не предвещало бури. Солнце поднималось над озером в дымке, обещая тепло, а Власик, выйдя на крыльцо своего коттеджа с утренней папиросой, чувствовал себя почти спокойно. Почти — потому что с понятием «спокойно» у начальника охраны первого лица государства были сложные отношения. Сегодняшний день, как и все прочие, был уже расписан: проверка постов, обед, потом обход периметра. План рухнул в одиннадцать утра, когда мимо крыльца, насвистывая, прошел Паша. Лейтенант Горбунов был в приподнятом настроении, в руках он нес пустое ведро, а в карманах куртки подозрительно побрякивало. — Стоять, — окликнул его Власик, еще не зная, зачем, но уже чувствуя подвох. Паша замер, обернулся. Лицо у него было честное-пречестное, и от этого подозрения Коли только усилились. — Товарищ генерал? — в голосе Паши звучала такая невинность, что Власик мысленно перекрестился. — Куда намылился? И что у тебя в карманах? Паша замялся, переступил с ноги на ногу. Ведро жалобно звякнуло. — Так это… поручение выполняю, товарищ генерал. — Чье поручение? Я тебе сегодня никаких поручений не давал. Паша вздохнул, поняв, что отвертеться не удастся. Он подошел ближе и понизил голос, хотя вокруг, кроме них, никого не было: — Товарищ Сталин попросил. Власик поперхнулся дымом. — Что-о-о? — Ну, он со Светланой Иосифовной и Василием Иосифовичем с утра на веранде сидел, потом позвал меня. Сказал, что они решили делать шашлык. Мол, уже давно ничего такого не было, и Константин Константинович в отъезде, и вообще… Ну, я и согласился. Власик выбросил папиросу и растер её каблуком с такой яростью, будто это был личный враг. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал, лейтенант? — зашипел он, сдерживаясь, чтобы не рявкнуть на весь двор. — Ему жареное мясо нельзя! Сидоренко сам сказал: ни жирного, ни острого, ни жареного! Сердце! А ты — шашлык?! — Так я ж не виноват! — Паша тоже перешел на шепот, но в его голосе зазвенела обида. — Мне товарищ Сталин приказал! Как я мог отказать? Сказать: «Извините, Иосиф Виссарионович, но генерал Власик запрещает вам шашлык»? Власик представил эту картину и слегка сдулся. Представил, как Паша, этот худой, большеглазый парень, говорит такое Сталину. И как Сталин на это реагирует. Но сдаваться он не собирался. — А ты должен был ко мне прийти! — наседал он. — Доложиться! Сказать: так и так, товарищ генерал, поступило распоряжение сверху, прошу согласования! — Так вы бы и не согласовали, — резонно заметил Паша. — А время было дорого. Они ждали, пока вы утром обход делали. И сказали: «Лейтенант Горбунов, это наша с вами маленькая тайна. Идемте, поможете организовать». Власик заскрипел зубами. «Маленькая тайна». С кем Павел связался? С бывшим организатором самых злачных попоек, которого Власик сам всему научил, его буйной сестрëнкой, унаследовавшей папашин характер, и с Самим. Отличная компания. С такой можно провернуть ещё парочку революций!.. — Где мясо брать будешь? — уже устало спросил он. — В соседнем селе. Там баба одна держит, у нее всегда хорошее. Я мигом, на мотоцикле. — А мангал? Паша виновато потупился. — Если я скажу, вы ругаться будете. — Так! — фантазия у Коли пошла вразнос. Не фундамент же одного из коттеджей они разобрать решили?! — Во-первых, я уже ругаюсь!.. А во-вторых, живо говори, откуда кирпичи! Но Паша уже пятился от него спиной вперёд. — Я быстро! И всё будет хорошо, вот увидите, товарищ генерал! — крикнул он и припустил бегом, пока Коля не придумал ему наказания. Власик остался стоять посреди двора, чувствуя себя полным идиотом. С одной стороны — дисциплина, субординация, режим и здоровье вождя. С другой — живой человек, который устал от диет и запретов и захотел простой, человеческой радости. И этот человек умеет так посмотреть, что возразить будет невозможно. «Влип ты, Коля, — сказал он себе. — По уши влип». *** Дальше было хуже. Часа через два, когда Власик, накручивая круги по территории, пытался успокоиться и придумать, как спасти ситуацию, из-за поворота вырулила машина Рокоссовского. Константин вернулся с инспекции раньше, чем ждали. Власик шагнул к машине, перекрывая дорогу. Костя опустил стекло. — Имей в виду, я был против, но он меня не слушал, — с ходу выпалил Власик. — Что случилось? — Приехали Вася со Светой, с детьми, — Коля глубоко вздохнул, собираясь с духом. — На шашлыки. — Шашлыки? — Костя нахмурился. — Жареное жирное мясо, которое ему нельзя, — зачитал приговор Коля, всплескивая руками. Вместо ожидаемой паники или гнева на лице маршала расползлась предательская улыбка. — Сам жарит? — Ага. — Садись, поехали. Встанем за кустами, хочу на это посмотреть. Оставив машину у лечебного корпуса, они пешком спустились к озеру и затаились за раскидистыми кедрами. Картина, открывшаяся их взглядам, была сюрреалистичной. У мангала, сложенного из кирпичей, стоял Иосиф Виссарионович Сталин. В расстегнутой гимнастерке, с засученными рукавами, он колдовал над шампурами с видом полководца, готовящего решающее сражение. Рядом суетился Паша — подкладывал дрова, подавал то соль, то шампуры, то какую-то миску. Лицо у него было сосредоточенное и счастливое одновременно. — Смотри-ка, главнокомандующий кулинарным фронтом, — усмехнулся Костя, имея в виду Иосифа. — Главнокомандующий инфарктом! — мрачно проворчал Власик. — Сам Сидоренко сказал — ни жирного, ни жареного. Сердце! А он? Послал Пашу в соседнее село за мясом. А тот взял и принёс, осёл! Кирпичи ещё эти… Ума не приложу, где они кирпичи на мангал взяли?! — Паша? — Константин покосился на друга. — Этот который… твой? Власик почувствовал, как краснеет. Он резко отвернулся, делая вид, что изучает крону кедра. — Да не мой он. — Твой сотрудник, — легко согласился Костя, понятия не имея, как близок был к истине. — Ну, Горбунов что ли?.. Вон он, кстати. — Ух, я ему устрою, — пообещал Коля, сжимая кулаки. — За нарушение субординации, за выполнение чужих приказов, за… — Да погоди ты, Коль. Ну какая субординация, не смеши. Ты — генерал, а Иосиф маршал. Даже Генералиссимус. А если тебя не было поблизости, когда вождю приспичило шашлыками заняться, так старший по званию имеет право распоряжаться младшим офицерским составом по своему усмотрению. Да и потом, раз главнокомандующему можно… — Костя многозначительно усмехнулся. — Короче, Коля, неси коньяк. Не всё же правильными быть и на диетах сидеть. — А вот эту идею я поддерживаю! — оживился Власик. — Это я мигом! *** Коньяк они распили тут же, за кустами, наблюдая, как на поляне разворачивается идиллия. Сталин учил внуков жарить мясо, Светлана смеялась, Василий травил анекдоты. Паша, закончив с дровами, стоял чуть поодаль, с улыбкой наблюдая за этой картиной. И Власик поймал себя на том, что не может отвести от него взгляд. От того, как солнце путается в его темных волосах. От того, как он, поймав чей-то взгляд, смущенно отворачивается. От того, как легко и свободно он себя чувствует среди этих людей, не пытаясь выслужиться или понравиться. — Коль, ты идешь? — окликнул его Костя. Власик стряхнул наваждение и шагнул было следом, но в этот момент Паша, увидев их, метнулся в сторону, явно намереваясь исчезнуть, пока не началось. — Стоять! — зашипел Власик. — Лейтенант Горбунов, ко мне шагом марш! Паша замер, обреченно вздохнул и поплелся к нему, как нашкодивший щенок. Костя, бросив на них быстрый взгляд, пошел к мангалу — мирить вождя с диетой. — Товарищ генерал, — начал Паша, подойдя. Голос его звучал виновато, но в глазах плясали чертики. Было видно, что никакого раскаяния он не испытывает. — Ты, — Власик ткнул в него пальцем, но тычок вышел каким-то беспомощным. — Ты хоть понимаешь, что устроил? Ты, лейтенант, младший офицер, обязан докладывать по команде! А ты — самоуправство! Тайные операции! Со старшими по званию сговоры! — Так товарищ Сталин старше вас по званию, — резонно заметил Паша. — Получается, я выполнял приказ старшего командира в отсутствие непосредственного начальника. По уставу — правильно. Власик открыл рот и закрыл. Логика в словах Паши была железная. Но от этого было только обиднее. — А про здоровье ты подумал? — перешел он на другой тон. — Ему жареное нельзя! Врачи сказали! А если ему плохо станет? Если сердце прихватит? Ты об этом подумал, умник? Паша скис. Веселость из его глаз исчезла, сменившись тревогой. — Так я… я думал, что раз сам захотел, значит, можно. Он же взрослый, сам знает, что ему можно, а что нельзя. — Взрослый, — горько усмехнулся Власик. — И самый главный дядька в этой стране. А ведет себя как ребенок, которому запретили конфету. И ты, вместо того чтоб проявить благоразумие, потакаешь! Паша молчал, опустив голову. Власик видел, как дрожит его кадык, как он сглатывает обиду. И от этого злился еще больше — не на Пашу, а на себя, на свою неспособность совладать с ситуацией, на этот дурацкий, разъедающий душу страх за этого парня, который впутался в опасные игры. — Иди, — махнул он рукой. — И чтоб до вечера я тебя не видел. Разбирайся со своими… последствиями. Паша поднял на него глаза. В них была обида, боль и какое-то горькое понимание. — Слушаюсь, товарищ генерал, — сказал он тихо, четко, по-уставному. Развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Власик смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри разливается липкая, противная пустота. Правильно ли он сделал? Наверное, правильно. По уставу. По субординации. По всем правилам, которые он выстраивал десятилетиями. Но почему тогда так паршиво на душе? Он вернулся к пирующим в тот самый момент, когда хозяин совершил неосмотрительный, хотя и вполне законный для него самого жест: не считаясь с присутствием посторонних переплëл свои пальцы с пальцами Константина. Вполне однозначное, собственническое, хотя и нежное проявление чувств. Внуки на это не обратили никакого внимания. Светлана коротко улыбнулась и отвела взгляд. А вот Василий… Вася, кажется, сломался. И хотя руки вождя и маршала давно уже были на приличном друг от друга расстоянии, взгляд Василия всё ещё явно видел перед собой эту картину. Коле было и жаль его немного — ничего себе открытие про собственного отца! А с другой стороны — он испытал ощутимое облегчение. На одну переменную в уравнении чужой тайны стало меньше, слава тебе, господи. Осталось решить, что делать со своей собственной тайной… — Ну, за нездоровый образ жизни! — поднял он свой стакан. — И чтобы он нас не доконал. Коньяк обжег горло, но пустоту внутри от ссоры с Пашей не заполнил. *** Пикник завершился ещё засветло. Тихий и мрачный Василий уехал первым, следом — Светлана. Сталин и Рокоссовский ушли в дом, и в окнах кабинета зажегся свет. Власик остался один на опустевшей поляне, глядя на догорающие угли мангала. Тлеющие, красные, они напоминали ему что-то очень знакомое. Может, его злость на самого себя, которая никак не хотела гаснуть. Не в силах решиться на разговор с Пашей, он решил заполнить пустоту работой. Давно надо было сходить на дальний кордон, проверить дыру в заборе, которую проковырял кто-то из местных — да поймать, потолковать по душам с её автором. Недобро усмехаясь, он принялся собираться в дорогу. За этим делом застал его Костя и напросился в попутчики. Власик не хотел говорить, что случилось. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Не собирался обсуждать ни ссору с Пашей, ни само наличие Паши в его личном пространстве, ни, боже упаси, их связь. Но Константин как курочка по зернышку клевал его всю дорогу ненавязчивыми вопросами, то приближаясь к главному, то удаляясь на безопасное расстояние. И вдруг когда Коля на очередной вопрос промычал что-то нечленораздельное, не выдержал. Преградил Николаю дорогу и рубанул с плеча: — Что у тебя с этим парнем? С Горбуновым. Ну скажи — что? Власик замер. Мозг в панике метался по черепной коробке, пытаясь найти то ли выход, то ли правильный, лживый ответ — и не находил ни того, ни другого. А потом Коля вдруг понял — кого он тут пытается обмануть? Костю? Товарища маршала, который, заметьте, добровольно стал любовником вождя народов? И который про отношения с мужчиной знает, пожалуй, если не всё, то очень многое?.. И тогда Коля с какой-то мазохистской злостью подумал: плевать. Пусть узнает. Пусть поржëт над ним, бабником, неожиданно свалившимся в разврат мужеложства. Он так устал от невозможности с кем-то поговорить, поделиться этим. Кто, если не Костя, должен держать над ними свечку?.. Он отвернулся, будто собираясь идти дальше, но вместо этого выдохнул одно-единственное слово, бросив его в ночную тьму, как камень: — То. Повисла гнетущая тишина. А через несколько секунд до ушей Власика донесся сдавленый, прерывистый вздох. Понял. Конечно, понял. Это же Костя — он всё понимает… Власик бросил на него быстрый взгляд, увидел потрясенное, но не осуждающее выражение лица, и молча сел на пень, закрыв лицо руками. Да, вот и сказочке конец. Был Коля-бабник, а стал… Скоро рядом прямо на землю сел Костя. Так они и сидели — в полном молчании, обмениваясь изредка Колиной фляжкой с коньяком да покуривая папиросы, пока они все почти не кончились. Не было сказано ни слов утешения, ни осуждения, ни даже дополнительных вопросов. И это было здорово: теперь у Коли был не просто приятель, а друг, с которым можно молчать о самом главном, о самом страшном, и этот друг поймет и примет его таким, какой он есть. *** В коттедже было темно. Власик вошел, тихо прикрыл дверь, прислушался. Тишина. Паша, наверное, уже спал, обиженный, уставший, одинокий. Коля прошел в комнату. Паша лежал на кровати, отвернувшись к стене, укрытый одеялом до подбородка. По ровному дыханию можно было подумать, что он спит, но Власик знал — не спит. Слишком напряжена линия плеч, слишком неподвижна поза. Он сел на край кровати, положил тяжелую ладонь ему на плечо. Паша вздрогнул, но не обернулся. — Паш, — тихо позвал Власик. — Не спишь? Молчание. — Я знаю, что не спишь. Повернись. Поговорить надо. Паша медленно, с неохотой, повернулся. В темноте его глаза блестели — влажные, обиженные, но уже не злые. Скорее усталые. — Чего вам, товарищ генерал? — спросил он глухо. — Новый выговор? Или сразу взыскание в личное дело? Власик вздохнул. Смотрел на этого мальчишку, на его взъерошенные волосы, на тонкую шею, выглядывающую из-под ворота майки, на эти глаза, в которых, несмотря на обиду, все равно светилось что-то теплое, родное. И понял, что слова здесь не помогут. Слишком много слов было сказано сегодня. Слишком много неправильных, злых, обидных слов. Он медленно, не говоря ни слова, наклонился и поцеловал его. Не в лоб, не в щеку, а в губы — требовательно, жадно, с той самой отчаянной нежностью, которую копил в себе весь этот долгий, мучительный день. Паша замер на секунду, а потом ответил. Так же жадно, так же отчаянно, вцепившись в его плечи, притягивая к себе, стирая этим поцелуем всю горечь, все обиды, все непонимание. — Прости, — выдохнул Власик в перерыве между поцелуями. — Прости меня, дурака. За всё. За то, что орал. За то, что не понял. За то, что боялся. — Заткнись, — прошептал Паша ему в губы. — Просто заткнись уже. Власик заткнулся. И начал говорить на другом языке — языке прикосновений, поцелуев, жадных и нежных одновременно. Он целовал его лицо — глаза, нос, скулы, ямочку под губой, мочку уха, отчего Паша вздрагивал и тихо постанывал. Руки Коли тем временем уже стаскивали с него майку — тонкий хлопок, пахнущий дымом костра и им самим. — Коля… — выдохнул Паша, когда горячие ладони легли ему на грудь, на живот, сжимая, поглаживая, изучая заново. Власик навис над ним, тяжелый, горячий, и целовал уже не губы — шею, ключицу, впадинку между ребрами. Язык его прокладывал влажные дорожки по коже, и Паша выгибался, ловя каждое прикосновение, вжимаясь в него всем телом. — Разденься, — прохрипел Паша, дергая его за гимнастерку. — Ты тоже. Власик подчинился. Стянул через голову рубаху, расстегнул ремень, сбросил брюки — все быстрыми, нетерпеливыми движениями. Паша смотрел на него в темноте, на его мощную фигуру, на седые волосы на груди, на живот, уже не такой поджарый, как в молодости, но такой родной, такой… его. — Иди сюда, — Паша протянул руки, притягивая его к себе. Их тела соприкоснулись — горячие, влажные, дрожащие от желания. Власик целовал его грудь, спускаясь все ниже, обвел языком сосок, и Паша ахнул, вцепившись пальцами ему в волосы. Коля усмехнулся довольно и продолжил спускаться — по животу, к паху, где уже угадывалось напряженное, живое тепло. Он не стал медлить. Взял в рот сразу, глубоко, и Паша выгнулся дугой, застонав в голос, позабыв о том, что кто-то может услышать. Ему было все равно. Был только Коля, его губы, его язык, его руки на бедрах. Власик работал ртом не торопясь, доводя до исступления. Он то ускорялся, то замедлялся, то брал глубоко, почти до корня, то отступал, дразня головку легкими поцелуями. Он не знал, как правильно, но представлял, как хотел бы, чтобы это делали ему, а путеводной звездой были Пашины стоны. И они становились всё громче и отчаяннее. — Коля… я сейчас… — выдохнул он, чувствуя, как волна нарастает. Власик отстранился. Всего на секунду. Посмотрел на него снизу вверх — раскрасневшегося, растрепанного, с мокрыми от слез или пота ресницами, — и улыбнулся. — Не сейчас. Со мной. Он поднялся, пристроился между его бедер. Паша обхватил его ногами, притягивая ближе, умоляя взглядом. Власик сплюнул на ладонь, смазал себя, приставил к входу. — Тише, — прошептал он, входя. — Тише, Паша. Я здесь. Это было медленно, почти мучительно. Каждый миллиметр, каждое движение — и Паша чувствовал, как наполняется им, как тесно, горячо, как невыносимо хорошо. Он вцепился в его плечи, впиваясь ногтями, выгибаясь навстречу. — Еще… — выдохнул он. — Глубже… Власик двинулся быстрее. Ритм стал жестче, глубже, и комната наполнилась звуками — влажными, ритмичными, прерываемыми стонами и хриплым дыханием. — Коля… — Паша уже не сдерживался, выкрикивая его имя в такт толчкам. — Коля, пожалуйста… — Что? — прохрипел Власик, наклоняясь к его лицу. — Что, Паша? — Не останавливайся… еще… я… Власик ускорился. Одной рукой он обхватил член Паши, начал работать в том же ритме, и это стало последней каплей. Паша кончил первым — выгнувшись, закричав, разбрызгивая себя по их животам. Его тело сжалось вокруг Коли с такой силой, что тот застонал сквозь зубы и последовал за ним через несколько секунд — глубоко, сильно, с рыком, который, казалось, разбудил весь лес за окном. Он рухнул рядом, тяжело дыша. Паша прильнул к нему, уткнулся носом в подмышку, обвил руками и ногами, будто боялся, что Коля исчезнет. — Простил? — спросил Власик, гладя его по влажным волосам. Паша поднял голову, посмотрел на него в темноте. Глаза его блестели — счастливые, усталые, родные. — Простил, — сказал он тихо. — Но если еще раз так наорешь… — Не наору, — пообещал Власик. — Честное слово. — Ага, — Паша фыркнул, но тут же прижался к нему крепче. — Знаю я твои честные слова. — Вот увидишь. — Коля обнял его, укутывая одеялом. — Спи. Завтра новый день. — Завтра, — эхом отозвался Паша. — Кстати, а что там с дырой в заборе? Вы же ходили смотреть? — Никуда она не денется, твоя дыра, — проворчал Власик, прижимая его к себе. — Завтра разберемся. Всё завтра. — Ага, — Паша зевнул, сворачиваясь калачиком у него под боком. — Всё завтра. За окном шумел ночной лес, где-то далеко ухала сова. В комнате было тепло и пахло их близостью — терпко, сладко, уютно. И не было больше ни обид, ни страха, ни одиночества. Были только они двое — старый генерал и молодой лейтенант — и их общее, украденное у огромного страшного мира, счастье.