Скажи мне правду, атаман...

Последняя страница из следственного дела № 3842 (приложение к протоколу допроса Егора Сороки, 1937 год) «...Камера пахнет сырым известняком, почти так же, как кабинет Шейниса в двадцать первом году. Круг замкнулся. Лев Соломонович не изменился: те же холеные руки, тот же запах горького миндаля. Только теперь он смотрит на меня не с ехидством, а с усталым удовлетворением скульптора, чей шедевр наконец-то обрел законченность. Мои дети... Мой сын, названный Петром в честь деда-большевика, и дочь, маленькая Нина. Это они нашли ту тетрадь, где я записал все, что со мной случилось после смерти атамана. Думал, может, так будет легче. Думал, что напишу это, и он узнает, что я виню себя. Ненавижу. Люблю. Но легче не стало. Дети играли в "красных и белых", каким-то образом вскрыв половицу в моем кабинете, и с восторгом понесли "шпионский дневник" отчиму Нины, моему тестю, который теперь в чинах при НКВД. Ее мать второй раз вышла замуж, когда первого мужа, родного отца Нины, расстреляли по доносу дочери. Мне бы посмеяться: достойные дети достойных родителей. Семья предателей. Я предал. Предал. Они сделали это с чистыми сердцами, с пионерским задором, уверенные, что разоблачили врага народа. Нина, ставшая мне женой, никогда не спрашивала, почему я кричу во сне. Она верила, что это отголоски прошлого. Она любила орденоносца, героя ЧК, а жила с призраком, чья душа осталась лежать в луже грязи рядом с черной буркой. Лев Соломонович сегодня на допросе подвинул мне эту тетрадь и спросил: — Ну что, Егорушка, стоила та белая папаха шестнадцати лет вранья самому себе? Ты ведь всё это время ждал меня, верно? И я кивнул. Конечно ждал. Ждал, когда эта ложь, предательство любимого человека наконец задушит меня. Смерть Кондрата была и моей смертью. Я жив, но я умер. Моя гибель будет моим освобождением. Завтра меня выведут в подвал. Шейнис лично подпишет приговор, подшив эту исповедь к делу. Он победил дважды: тогда, забрав у меня Кондрата, и сейчас, забрав у меня жизнь руками моих детей. Да мне и не нужна эта жизнь, это лишь жалкое влачение. Последнее, что вижу, закрывая глаза, не кумачовые флаги и не суровое лицо вождя, вижу черный лес, вороного коня и человека, который улыбается мне сквозь кровавый туман и шепчет: "Живи, рыжий...". Прости меня, Кондрат. Я прожил эту жизнь за нас двоих, но так и не нашел в ней ничего, кроме пустоты. Теперь я иду к тебе. На этот раз просто твой Егор...» Дело № 37542 по обвинению Сороки Егора Петровича, 1896 г.р. Сов. секретно. Хранить вечно. В деле обнаружен рукописный документ на девяти листах, подшитый после протокола допроса от 14 ноября 1937 года. Бумага хорошего качества, почерк нервный, с сильным нажимом, местами чернила расплылись, вероятно, от влаги. На полях пометка следователя: «Не приобщать. Личное. Оставить в деле для особого учета». Подпись разобрать невозможно. 16 ноября 1937 года. Тюрьма НКВД, город Валуев. Камера смертников. Последнее письмо. Кондрат... Пишу тебе через шестнадцать лет. Пишу из камеры, за стеной каждую ночь стреляют. Выстрелы одиночные, иногда одинокий хлопок, и всё. Я считаю выстрелы. Пятьдесят три за эту неделю. Скоро будет пятьдесят четвертый. Мой. Смешно, Кондрат. Думал, что умру своей смертью. В постели, с пером в руке, дописав очередную идеологически правильную книгу о том, как славные большевики громили банды петлюровских наймитов. Я писал такие книги. Много. За это меня хвалили, печатали, дали квартиру и пайки. Я стал писателем, Кондрат. Ты можешь себе представить? Твой рыжий хлопец, который цитировал тебе эсеровские прокламации у костра, превратился в советского литератора. Сочинял романы о гражданской войне, где такие, как ты, были только врагами, зверьми, бандитами. А я описывал твою смерть красивыми словами. «Заслуженное возмездие», «торжество революционной справедливости». Я сам себе выносил приговор каждой строчкой. Но была одна книга, которую я писал все эти годы. Не для печати, а для себя и тебя. Та самая тетрадь с облезлой обложкой, которую написал после твоей гибели. Ночами, когда жена спала, когда дети не видели. Я записывал всё: нашу первую встречу в твоей землянке, твои руки на моих волосах, тот разговор у костра, когда ты сказал, что я не замена Катерине. Наши ночи, твой вкус, голос и твои слова: «Коханий мій, рудий мій». Записывал, чтобы не забыть, чтобы хоть кто-то узнал правду. А правда в том, что мы были людьми и любили. И я предал эту любовь. Мне приходилось прятать тетрадь, и ведь удавалось! Сначала под полом в старом доме, потом, когда получил квартиру от Союза писателей, снова под полом, в тайнике. Думал: умру, и никто не найдет, она истлеет, исчезнет вместе со мной. Но ее нашли мои дети. Принесли дедушке, и он, прочитав, вызвал меня к себе в кабинет официально, а потом показал тетрадь в и спросил: «Это правда?» Я, посмотрев прямо в глаза тестю, и подтвердил, хотя мог бы, конечно, соврать. Сказать, что это черновик, художественный вымысел, материал для книги. Но я посмотрел в глаза мужчине, и понял: врать больше не могу. Устал. — Правда. — выдохнул я с облегчением. Я уже не вернулся домой. Тетрадь забрали в первую очередь. Следователь листал её, кривился, брезгливо брал пальцами за уголки страниц, где я описывал наши ночи. Спрашивал: «Это вы писали? Подтверждаете?» И я снова подтверждал. Потому что это была единственная правда в моей жизни, всё остальное: ложь, литература, советская власть, партбилет, ордена — всё было фальшивкой. А тетрадь и мои записи — нет. И знаешь, кто ведет мое дело, Кондрат? Ты не поверишь – Лев Шейнис. Тот самый Шейнис, который сидел в кабинете с зеленым абажуром и от него пахло миндалем. Он и придумал всю эту операцию, сказал мне: «Не бойся замарать руки кровью своих». Его самого арестовали в 1935-м. Я думал, что расстреляли, а он, оказывается, выжил. Ему дали пятнадцать лет, но потом вдруг выпустили и вернули в органы. Такие люди всегда нужны, Кондрат, ведь они умеют делать грязную работу. И теперь он сидит по ту сторону стола, старый, седой, но глаза всё те же: удава, разглядывающего кролика. — Здравствуй, Егор, — сказал он мне при первой встрече. — Давно не виделись. А ты, я смотрю, всё пишешь. Только теперь правду, да? Он усмехался, когда читал мою тетрадь. Прочитал до последней страницы. Читал, как ты целовал меня там, внизу. Как я кончал тебе в рот и ты шептал «коханий». Он читал это и улыбался своей тонкой, мефистофельской улыбкой. — Красиво пишешь, Сорока! — сказал Шейнис. — Жаль, что эта книга станет для тебя смертным приговором. Хотя, может, ты этого и добивался? Спрятал так, чтобы нашли? Чтобы наконец получил пулю? Может, он и прав, Кондрат. Может, я действительно хотел, чтобы всё закончилось наконец. Чтобы перестать просыпаться по ночам с твоим именем на губах, перестать видеть твоё лицо в в каждой тени и в каждом сне. Шестнадцать лет я носил тебя в себе, как заразу, которая не может выйти. А теперь вот выйдет. Меня обязательно выведут во двор, Шейнис обещал прийти посмотреть. Сказал с ехидцей: «Старые друзья должны прощаться по-человечески». Друзья... Если бы он знал, что думаю о нём. Да знает, наверняка. Это именно он и такие же – истинные убийцы. Не ты, Кондрат, не твои «Вовкулаки». Шейнис, и система, которую он олицетворяет. Я был её частью, убивал для неё, я предал тебя ради неё. А теперь она пожирает меня. Справедливо. Кондрат, не знаю, есть ли там что-то за чертой. Ты, наверное, знаешь теперь. Если есть, то я приду к тебе, встану на колени, и ты можешь пнуть меня, можешь плюнуть в лицо, можешь отвернуться. Я приму всё, только позволь мне смотреть на тебя хотя бы издали, хоть мельком.. Я всё тот же, Кондрат. Тот рыжий хлопец, которого ты обогрел у костра, только в возрасте уже. Волосы поседели, и там, внизу, уже не рыжина, а седина, но я не сбривал их никогда. Всё эти годы. Жена удивлялась, ругалась, а я не мог, потому что это было твоё. Ты сказал: «Моє». И это осталось моим единственным, что я не предал в себе. Помнишь ту ночь, когда ты впервые взял у меня в рот? Как ты смотрел на меня снизу вверх, и глаза твои горели? Как я кончил, и ты глотал, не отрываясь, будто пил живую воду? Я помню каждую секунду. До сих пор, в этой вонючей камере, закрываю глаза и вижу тебя: твою бороду, мокрую от меня же, твои губы, облизанные, довольные, и твой голос: «Смачно. Дуже смачно». Ничего вкуснее в жизни у меня не было, ничего роднее. Я променял все это на партбилет, на право писать лживые книги и квартиру в центре. Променял на жизнь без тебя. Дышалось плохо всю жизнь. Веришь? Тяжело. Но теперь я отдышусь. Тетрадь забрали. Шейнис сказал: «Пойдет в архив. Особое хранение. Может, через сто лет прочтут и ахнут». Пусть. Пусть читают! Пусть знают, что мы были, любили, за что убивали друг друга, как заплатили за это. Хочу, чтобы ты знал главное, Кондрат – Ты был единственным, кого я любил. По-настоящему. Не отца, не мать, не жену, не детей, только тебя. Того, кого должен был ненавидеть, кого убил своими руками. Я люблю тебя до сих пор, и умирая, буду думать о тебе. О твоих руках, о твоей бороде, колючей и мягкой одновременно, о том, как ты смеялся редко, но так, что светлела душа. Ты говорил, что я тебя воскресил, а по факту – убил. Нет, таких, как я, не прощают. Но если там, за чертой есть что-то... Если души встречаются... то буду ждать. На коленях, сколько надо. Прости меня, если сможешь, хотя я не заслуживаю прощения, но все же прошу. Твій Єгор. 16 листопада 1937 року. Валуїв. Тюрма. Ниже, другим почерком, вероятно, рукой следователя: «Обнаружено в камере после приведения приговора в исполнение. Приобщить к делу № 37542. Особое хранение. Тов. Шейнису доложено. Тов. Шейнис распорядился хранить в личном архиве». Подпись неразборчива. И ниже, карандашом, совсем другой рукой, спустя десятилетия: «Прочитано в 1993 году при рассекречивании архива УКГБ по Валуевской области. Передано в областной архив. Направлено запрос в Союз писателей о наличии родственников. Хранить вечно». И совсем уже внизу, на полях, приписка, сделанная дрожащей рукой, похоже, уже в наши дни: «Я его внук и нашел это. Боже, дедушка, прости нас всех!»