Пленённый свет

Глава 1. Похищение Воздух в подвале особняка Холливелл вибрировал от магии. Синий свет боролся с алым, сталкиваясь в воздухе с шипением и треском, похожим на предсмертные крики маленьких молний. Лео, Пайпер и тетушки стояли плечом к плечу, создавая защитный купол вокруг младшего брата. Крис, сжимая в руке пузырек с зельем, чувствовал, как сила древнего заклинания вытягивает силы из каждой клеточки тела. Ладони вспотели, сердце колотилось где-то в горле. — Не подпускайте его ко мне! — крикнул Крис, глядя на фигуру, стоящую в центре алого портала. Пламя портала лизало каменный пол, не оставляя следов, но выжигая саму реальность. Это был он. Его старший брат. Уайт. Но не тот Уайт, которого Крис помнил из редких, счастливых видений, где они играли в детстве или просто сидели рядом на диване. Этот Уайт был старше, лет на десять минимум. Жестче. Его глаза, некогда теплые и заботливые, теперь горели холодным, решительным огнем, в глубине которого плескалась такая бездна боли, что становилось страшно. Он был одет в безупречный черный костюм, и от него исходила аура силы, которая давила на всех присутствующих физически, заставляя легкие работать с трудом. — Вы не понимаете, — голос Уайта эхом разнесся по подвалу. Низкий, спокойный, но от него мороз пробирал до костей. — Вы отсылаете его в прошлое, чтобы он «спас» будущее. Но его жертва ничего не изменит. Я — результат этого будущего. Тьма, которую вы пытаетесь остановить — это я. И я не позволю вам отнять его у меня снова. — Уайт, сынок, опомнись! — крикнул Лео, его лицо было искажено болью и неверием. Он протянул руку вперед, словно пытаясь дотянуться до сына сквозь магию и годы разлуки. — Я уже не тот мальчик, которого вы знали, отец, — холодно ответил Уайт. — Тот мальчик умер в мире, где его бросил брат. Где каждый день был борьбой за выживание, а единственным светлым воспоминанием был образ Криса, который ушел, чтобы стать героем, и оставил меня одного умирать в этой войне. Я выжил. Я стал сильнее. Я стал тем, кем вы меня видите. И я вернулся, чтобы забрать свое. Единственное, что у меня когда-либо было по-настоящему ценного. Уайт сделал резкое движение рукой. Алый свет рванул вперед, разрывая защитный купол, словно паутину. Сестер отбросило к стене с такой силой, что Пайпер вскрикнула от боли. Лео попытался атаковать, но Уайт скрутил его телекинезом, прижав к потолку так, что тот не мог даже пошевелиться. — Нет! — Крис выставил руку, пытаясь блокировать атаку, но Уайт просто прошел сквозь его магию, словно та была не плотнее утреннего тумана. Он приблизился к брату вплотную, и Крис впервые увидел его глаза так близко. В них не было ненависти к нему. В них была какая-то пугающая, всепоглощающая любовь и невыносимая боль потери, смешанные в гремучий коктейль, от которого кружилась голова. — Прости, Крис, — прошептал Уайт, коснувшись его щеки. Ладонь была теплой, почти горячей. Крис дернулся, но рука брата словно парализовала его, лишив воли. — Но так будет лучше. Ты просто еще не понимаешь. Но поймешь. Со временем. Портал поглотил их обоих, и подвал особняка опустел, оставив после себя только запах озона и пепла. --- Переход сквозь время был болезненным. Криса словно выворачивали наизнанку, скручивали в тугой узел, а потом резко расправляли. Он потерял сознание, даже не успев закричать. --- Крис очнулся на прохладных шелковых простынях. Голова гудела, словно по ней ударили колоколом. Во рту был противный металлический привкус. Он сел и огляделся. Комната была большой, роскошно обставленной, но мрачной. Тяжелые портьеры темно-бордового бархата, массивная мебель из черного дерева, высокие окна, зарешеченные магическими символами, которые пульсировали тусклым голубым светом. Вместо двери была гладкая стена, и Крис почему-то сразу понял, что она не откроется по его желанию никогда. И цепи. Тонкие, изящные на вид, но от этого не менее пугающие. Магические кандалы охватывали его запястья и лодыжки — холодный металл, плотно прилегающий к коже, но не натирающий. От них тянулась светящаяся бледно-голубым светом нить к массивному изголовью кровати, давая ему свободу перемещения только в пределах комнаты и небольшой ванной, которую он видел в полумраке. — Очнулся. Крис вздрогнул и резко обернулся. Уайт стоял в проеме, который только что материализовался в стене. В руках он держал поднос с едой. От запаха свежего хлеба и горячего супа у Криса неожиданно громко заурчало в животе. — Какого черта, Уайт?! — Крис вскочил с кровати, цепи звякнули, натянувшись. — Немедленно сними это! Ты не можешь держать меня здесь! Это незаконно! Это… это похищение! — Могу, — спокойно ответил Уайт, ставя поднос на небольшой столик у окна. Он двигался плавно, уверенно, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. — И буду. Это твой дом теперь. Мой замок. Наше убежище. — Наше? — Крис рассмеялся, но смех вышел нервным, истеричным. — Ты псих! Отпусти меня! Мама, папа… Они уничтожат тебя! Они найдут способ! — Они не могут пробить мою защиту, — Уайт покачал головой, и в его глазах мелькнула тень грусти. — И, честно говоря, им все равно. У них есть другой сын. Тот, кого они не потеряли. Кого не пришлось спасать. А я… я тебя нашел. И больше не отпущу. Никогда. — Что ты несешь? — Крис сжал кулаки, чувствуя, как страх смешивается с гневом. — Зачем я тебе? Для чего все это? Уайт посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом. Он сделал шаг вперед, и Крис непроизвольно отступил, упершись спиной в холодную стену. Сердце колотилось так, что, казалось, Уайт должен был его слышать. — Затем, что я люблю тебя, Крис, — тихо, но очень четко произнес Уайт. Каждое слово падало в тишину комнаты, как камень в стоячую воду. — Не как брата. Я люблю тебя. Хочу тебя. Ты — единственный свет, который был в моей жизни, пока ты не решил стать мучеником и не бросил меня здесь одного. Крис замер, не веря своим ушам. Он смотрел в глаза брата и видел там абсолютную, пугающую серьезность. Это было безумие. Чистое, концентрированное безумие. — Ты… ты сошел с ума, — выдохнул Крис, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Мы братья! У нас одна кровь! Это неправильно! Это отвратительно! Это… это противоестественно! — Для меня правильно, — Уайт сократил расстояние между ними до нуля, прижав Криса к стене своим телом. Крис уперся руками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но Уайт был сильнее. Намного сильнее. Его мышцы были как камень. — Только ты и я. Всегда. Так и должно быть. Я знаю это. Он наклонился и поцеловал его. Поцелуй был нежным, почти робким — губы мягко касались губ, словно пробуя на вкус. Но Криса словно окатили ледяной водой. Он дернулся, забился, отворачивая лицо, пытаясь вырваться из стальных объятий. — Нет! Прекрати! Отвали от меня! — закричал он, вырываясь. Голос сорвался на визг. — Это неправильно! Ты ненормальный! Ты чудовище! Уайт отстранился. Его лицо на мгновение исказила такая острая боль, что Крис на секунду замер. Но Уайт быстро взял себя в руки. Маска спокойствия снова закрыла его черты. — Ешь, — кивнул он на поднос. Голос был ровным, но в нем чувствовалась сталь. — Тебе нужны силы. Ты ослаб после перехода. Я приду завтра. Он развернулся и вышел, стена снова стала монолитной, словно ее и не было. Крис сполз по стене на пол, обхватил голову руками и зарыдал. Впервые с детства. От отчаяния, от страха, от непонимания того, как его жизнь могла превратиться в такой кошмар за считанные минуты. --- Глава 2. Слом Дни тянулись бесконечно, сливаясь в серую, однообразную массу. Крис потерял счет времени — может, прошла неделя, может, месяц. В комнате не было ни часов, ни смены дня и ночи за окнами — там всегда был один и тот же сумеречный свет, словно замок находился в вечных сумерках. Уайт приходил каждый день. Иногда дважды. Он приносил еду — всегда вкусную, разнообразную, будто Крис был дорогим гостем, а не пленником. Он приносил книги — стопки книг по магии, истории, даже художественную литературу. Приносил одежду — мягкие свитера, удобные брюки, шелковые рубашки, которые было приятно носить. Он пытался говорить с Крисом, рассказывал о своем мире, о том, как он его создавал, думая о нем, строя каждую стену замка с мыслью, что однажды Крис будет здесь жить. Крис молчал. Отворачивался к стене. Иногда забрасывал Уайта проклятиями, кричал, что тот больной ублюдок, что ненавидит его, что лучше бы умер, чем жил здесь в плену. Он пытался сбежать при каждой возможности. Кидался на стену, пытался разбить окно, царапал кандалы об угол кровати. За первую же попытку пробить стену магией, кандалы больно сжались, впиваясь в кожу и высасывая силы до такой степени, что Крис рухнул на пол без сознания. Очнулся он уже в кровати, умытый и переодетый, с Уайтом, сидящим рядом и гладящим его по голове. — Не надо, — тихо сказал тогда Уайт. — Не пытайся. Я не хочу делать тебе больно. Но если ты заставляешь меня, я буду. Прикосновения Уайта становились все настойчивее с каждым днем. Сначала он просто гладил Криса по голове, когда приносил еду — легкое, почти отеческое касание. Потом стал целовать в макушку, в висок, когда тот сидел, уткнувшись в книгу, делая вид, что не замечает брата. Крис каждый раз дергался, как от удара током. — Не трогай меня! — шипел он, отодвигаясь. — Я хочу, чтобы ты привык ко мне, — терпеливо отвечал Уайт. Голос у него был мягкий, вкрадчивый. — Ты мой. И я добьюсь, чтобы ты это принял. Хочешь ты того или нет. Но лучше, если захочешь. Конфликт назревал, как грозовая туча. Крис чувствовал, как напряжение между ними растет с каждым днем, с каждым взглядом Уайта, с каждым его прикосновением. Воздух в комнате становился плотным, тяжелым. И однажды туча прорвалась. — Знаешь, чего ты добился своим геройством в прошлом? — спросил Уайт в очередной вечер, когда Крис в очередной раз отказался от ужина, отодвинув тарелку с аппетитным жарким. — Ничего. Абсолютно. Я все равно стал тем, кем стал. Твоя жертва была напрасна. Ты просто бросил меня. Сбежал, как трус, прикрываясь благородной целью. — Я пытался спасти тебя, идиот! — Крис вскочил, сжав кулаки. Глаза горели праведным гневом. — Спасти всех вас! Исправить будущее, чтобы вы жили в мире! А ты… ты просто эгоистичный, больной ублюдок, который запер меня здесь из-за своей гребаной больной фантазии! Ты мне никто! Ты чудовище! Монстр! Тебя нельзя любить, тебя можно только бояться! Глаза Уайта потемнели. Стали почти черными. В них вспыхнула обида — глубокая, старая, как мир. Смешанная с таким гневом, от которого, казалось, воздух вокруг начал плавиться. — Я чудовище? — тихо переспросил он, приближаясь. Каждый шаг был как удар грома. — Я чудовище, которое тебя любит? Кормит тебя? Одевает? Заботится о тебе? А ты — трус, который готов был умереть, лишь бы не быть со мной? В следующую секунду Крис оказался прижатым спиной к кровати. Уайт навис над ним, тяжелый, горячий. Одной рукой он завел его руки за голову. Цепи на кандалах послушно удлинились и закрепились, фиксируя запястья Криса над головой, намертво приковывая к изголовью. — Отпусти! — закричал Крис, пытаясь вырваться, брыкаясь, извиваясь. — Уайт, не смей! Не приближайся ко мне! — Я слишком долго был нежным, — прошептал Уайт, наклоняясь к его лицу. Его дыхание обжигало щеку. — Слишком долго ждал. Ты не оставляешь мне выбора. Ты сам выбрал этот путь, Крис. Он впился в его губы жестким, требовательным поцелуем. Крис сжал зубы, мотая головой из стороны в сторону, пытаясь увернуться, но Уайт был непреклонен. Одной рукой он рвал на нем рубашку — пуговицы с треском разлетелись по комнате. Другой гладил обнажившуюся кожу — грубо, собственнически, но в то же время с какой-то отчаянной нежностью. — Тише, тише, — шептал он между поцелуями, когда Крис пытался закричать. — Я постараюсь сделать тебе хорошо. Я не хочу делать больно. Только расслабься. Пожалуйста, расслабься. Это было насилие. Это было принуждение. Но Уайт, как и было сказано, старался быть нежным. Он целовал его шею, ключицы, грудь. Он гладил бока, бедра, пока Крис лежал под ним, парализованный ужасом и предательством собственного тела, которое, вопреки всему, начинало реагировать на ласку. Кожа горела под пальцами Уайта, дыхание сбивалось, и Крис ненавидел себя за это. Когда Уайт вошел в него, Крис зажмурился, чувствуя острую боль не только физическую, но и душевную, разрывающую сознание на части. Он возненавидел Уайта в этот момент лютой, животной ненавистью. И возненавидел себя за ту крошечную часть души, которая все еще помнила, как они были детьми, как Уайт защищал его от обидчиков, как гладил по голове, когда Крис плакал. Эта любовь, братская, настоящая, никуда не делась. Она просто спряталась глубоко внутри, в темноту. Уайт, сделав больно, после долго обнимал его. Гладил по мокрым от слез волосам, целовал в соленые щеки и шептал без остановки: «Прости, прости, я не хотел, чтобы так… Но ты мой. Ты всегда был моим. Теперь точно мой. Навсегда». Крис не отвечал. Он просто лежал, глядя в одну точку на потолке, пока Уайт не ушел, оставив его одного в темноте. --- С того дня все изменилось. Уайт приходил не только для разговоров и еды. Он приходил, чтобы обладать им. Сначала Крис боролся. Каждый раз. Он царапался, кусался, пинался, кричал так, что срывал голос. За одну особенно яростную попытку ударить Уайта ногой в пах, когда тот расстегивал ремень, последовало жестокое наказание. — Хочешь по-плохому? — Уайт был холоден, как лед. В его глазах не было злости, только усталая решимость. Он достал из кармана небольшую вибрирующую пробку из гладкого черного силикона. — Будет по-плохому. Он без подготовки, грубо вставил игрушку в Криса и включил ее на среднюю мощность. Крис застонал от унижения и неожиданных, пронзительных ощущений. Тело выгнулось дугой. — Ты будешь носить это, пока я не вернусь с работы, — сказал Уайт, поправляя на нем брюки и застегивая ремень, чтобы игрушка не выпала. — Весь день. И подумаешь о своем поведении. О том, что послушание — это единственный путь к свободе. Он ушел, оставив Криса корчиться на кровати. Вибрация не прекращалась ни на минуту. Она то затихала, то усиливалась, следуя какому-то встроенному алгоритму, сводя с ума. Крис пытался снять ее сам, но кандалы не пускали, а магия Уайта блокировала любые попытки прикоснуться к игрушке. Он кончил три раза за четыре часа — сухими, болезненными спазмами, без сил рухнув на подушку, когда Уайт наконец вернулся и выключил игрушку. Уайт молча вытащил пробку, вытер его влажным полотенцем, укрыл одеялом и поцеловал в лоб. — Если будешь слушаться, такого не повторится, — тихо сказал он. — Я не хочу тебя наказывать. Я хочу тебя любить. Но ты должен понять: сопротивление бесполезно. Самым страшным наказанием стал «cockwarming». После очередной перепалки, когда Крис, уже почти смирившийся с ежедневными ласками, но не с самой ситуацией, назвал его «никчемным психом, который никому не нужен и никогда не будет нужен», Уайт молча повалил его на кровать, вошел в него резко, глубоко и… замер. Он усадил Криса на себя верхом, зафиксировал его бедра магией — невесомой, но невероятно прочной — и, оставив его в таком положении, сел за рабочий стол в углу комнаты, раскрыл толстый фолиант и углубился в чтение. — Что ты делаешь? — прошептал Крис, чувствуя, как член брата пульсирует глубоко внутри, наполняя его. — Работаю, — не оборачиваясь, ответил Уайт. — А ты будешь сидеть здесь, чувствовать меня и думать. Магия не даст тебе слезть, пока я не разрешу. Так что устраивайся поудобнее. Прошло полчаса. Час. Два. Три. Крис сидел на члене брата, чувствуя, как его собственное тело предательски возбуждается от этой близости, от тепла, от ощущения наполненности. Уайт иногда, не отрываясь от книги, отправлял легкие поглаживания по его бедрам, по спине. Потом он вообще отложил книгу, подошел к нему сзади, обнял, прижимаясь грудью к спине, и начал целовать плечи, шею, ухо, шепча нежные, ласковые слова: «Ты такой красивый, Крис. Такой теплый внутри. Такой мой. Идеальный. Созданный для меня». Это было изощреннее любой пытки. Крис ненавидел это и одновременно хотел, чтобы это никогда не кончалось. Он ненавидел себя за это желание. Но тело жило своей жизнью. Через несколько недель Уайт принес новую «игрушку». Секс-машину. Механизм с фаллоимитатором, который мог двигаться с заданной скоростью и глубиной. Он прикрепил его к кровати, вставил в Криса и включил на медленный, тягучий ритм. — Сегодня я только посмотрю, — сказал Уайт, усаживаясь в кресло напротив. — Хочу видеть, как ты принимаешь удовольствие. Как кончаешь для меня. Крис кричал, умолял выключить это, но Уайт был неумолим. Он сидел и смотрел, как тело брата извивается на простынях, как он кончает раз за разом, пока не теряет сознание от истощения. А потом Уайт выключил машину, сам вошел в него, уже бессознательного, и кончил глубоко внутрь, шепча: «Только мой». Постепенно, шаг за шагом, Уайт ломал его сопротивление. Он доводил Криса до грани оргазма, останавливаясь, заставляя просить. Контролировал каждую его разрядку, каждую секунду удовольствия. Он делал его тело невероятно чувствительным, приучая откликаться на любое прикосновение, любой взгляд. — Пожалуйста, Уайт… — это было самое трудное, что Крису приходилось говорить. Голос срывался на шепот, щеки горели от стыда. — Пожалуйста, дай мне кончить. И Уайт давал, осыпая его поцелуями и нежными словами, поглаживая по мокрому от пота лицу. Крис перестал бороться. В минуты близости он научился отключать сознание, уходить в пустоту, позволяя телу делать то, что хочет Уайт. Уайт, видя это, иногда награждал его — позволял прогуляться по саду, крепко держа за руку, или просто сидеть рядом в библиотеке, пока сам читал, при этом Крис сидел у него на коленях, чувствуя его дыхание на своей шее. --- Глава 3. Смирение С того первого раза прошло, наверное, несколько месяцев. Крис перестал следить за временем. Его мир сузился до этой комнаты, до сада, до библиотеки и до Уайта. Уайт был центром его вселенной. Тюремщиком, мучителем, любовником и единственным живым существом, которое Крис видел изо дня в день. В этот вечер Уайт вошел в комнату, и Крис даже не вздрогнул, как раньше. Он сидел на широком подоконнике, поджав под себя ноги, одетый в длинную белую рубашку, которая была ему великовата и спускалась чуть ниже середины бедра, открывая стройные, бледные ноги. Кандалы на лодыжках и запястьях тускло мерцали в сумеречном свете. Уайт замер в дверях, залюбовавшись картиной. Брат выглядел таким хрупким, почти невесомым, таким покорным и невероятно красивым в своей уязвимости. Свет из окна очерчивал его силуэт, делая его похожим на ангела, сошедшего с витража. — Крис, — позвал он тихо. Крис медленно повернул голову. В его глазах больше не было ненависти. Только глубокая, бесконечная усталость и пустота, в которой едва теплилась тень былой боли. Он просто смотрел на Уайта и ждал. Ждал, что будет дальше. Он уже знал, что сопротивление бесполезно, что его тело принадлежит этому человеку, и единственное, что у него осталось — это позволять всему идти своим чередом, отключив чувства. Уайт подошел к нему, бережно взял за прохладную руку и подвел к кровати. Он мягко, но настойчиво толкнул Криса в грудь, и тот послушно упал спиной на мягкое покрывало, глядя на брата снизу вверх абсолютно безучастным взглядом. Рубашка задралась, открывая длинные, бледные ноги. — Ты сегодня такой красивый, — прошептал Уайт, наклоняясь к его уху. Губы нежно коснулись мочки, потом спустились ниже, к шее, вдыхая знакомый запах чистого тела и легкого аромата мыла. — Я так люблю тебя. Ты даже не представляешь, как сильно. Словами не передать. Крис не отвечал. Он просто смотрел в потолок, но его тело, привыкшее к ласкам брата за долгие месяцы, уже начинало расслабляться, поддаваться, реагировать на знакомые прикосновения. Мышцы таяли под пальцами Уайта. Уайт медленно задрал подол рубашки выше, оголяя плоский живот, острые бедра, бледную кожу, на которой уже проступали следы от его губ и пальцев. Он целовал каждый сантиметр открывшейся кожи — медленно, благоговейно, словно молился. Гладил, поглаживал, шепча признания: — Ты — мой свет. Мое спасение. Единственное, ради чего я просыпаюсь по утрам. Только ты у меня есть в этом мире. И я никогда, никогда тебя не отпущу. Его руки исследовали тело Криса, как искусный музыкант исследует любимый инструмент. Он знал каждую чувствительную точку, каждую родинку, каждый изгиб. Он ласкал его долго и нежно — целовал внутреннюю сторону бедер, проводил языком по впадинкам у ключиц, покусывал мочки ушей, — пока не почувствовал, что тело Криса готово принять его. Движения были медленными, плавными, почти благоговейными. Уайт смотрел в лицо брата, ловя малейшие изменения в его выражении. Он хотел, чтобы в этот раз Крис был здесь, с ним, а не в своем безопасном убежище внутри себя. — Посмотри на меня, — попросил он, замерев внутри него. Голос дрогнул. — Пожалуйста, Крис. Посмотри на меня. Крис медленно перевел взгляд на лицо Уайта. Встретился с ним глазами. В этих глазах не было пустоты. Там была глубокая, темная печаль, но сквозь нее пробивалось что-то живое. Уайт улыбнулся — такой светлой, такой искренней, почти детской улыбкой, что на мгновение Крису показалось, что они просто любовники, влюбленные, а не братья-пленник и тюремщик. Что они просто два человека, которым суждено быть вместе. — Я люблю тебя, — снова прошептал Уайт, начиная двигаться. Медленно, глубоко, ритмично. — Всегда любил. И всегда буду. Ты — моя судьба, Крис. Он занимался с ним любовью медленно и глубоко, целуя его влажные от слез щеки — Крис сам не заметил, когда они потекли, но слезы текли сами, без боли, просто от переполнявших чувств. Уайт шептал нежности и ласковые слова, гладил по волосам, по спине, по животу. Впервые за долгое время Крис не отключался. Он смотрел на Уайта и чувствовал странное, извращенное, но от этого не менее реальное спокойствие. Он все еще был в плену. Но в этом плену о нем заботились. Его любили самой безумной, самой всепоглощающей любовью на свете. Может быть, это и есть его новая реальность? Может быть, с этим нужно просто смириться и попытаться найти в этом хоть какой-то смысл? Когда все закончилось, Уайт не ушел, как иногда делал раньше. Он обнял Криса, прижав к себе, и укрыл их обоих тяжелым пуховым одеялом. Крис лежал, уткнувшись носом ему в грудь, и слушал, как бьется сердце брата. Ровно, сильно. В такт его собственному. — Ты не убежишь больше? — тихо спросил Уайт, гладя его по волосам. Вопрос был скорее риторическим. Крис молчал долго. Минуту, две, пять. Потом еле слышно выдохнул: — Некуда бежать. Уайт поцеловал его в макушку и крепче прижал к себе. Смирение свершилось. Окончательно и бесповоротно.