one.
12 марта 2026 г., 22:52
Всё начиналось пугающе безобидно. Знаете, так обычно начинаются катастрофы мирового масштаба или худшие запои в истории — с тихой, почти незаметной мысли. В случае Ландо это была странная, необъяснимая и поначалу дико раздражающая привязанность к Оскару Пиастри.
2023 год прошёл без особых тектонических сдвигов. Оскар просто... появился. Он влился в команду, материализовался в боксах и органично, как новый софт, вписался в ту единственную жизнь, которую Ландо знал и считал своей личной собственностью.
И с этим появлением, надо признать, в душу Ландо заползло липкое, серое разочарование. Оскар был вызывающе энергичным. У него горели глаза тем самым праведным огнём новичка, он впитывал информацию как губка и демонстрировал такое рвение к учёбе, что Ландо порой хотелось зажмуриться. Сам Норрис при этом держал дистанцию, выстраивая вокруг себя невидимый, но ощутимый барьер из вежливого безразличия.
Он отчаянно старался не выдать себя ни единым жестом. Глубоко внутри он понимал постыдную правду: его вспышки раздражения в адрес нового напарника на самом деле не имели к самому Оскару никакого отношения. Это была его личная, внутренняя война с самим собой, в которой Пиастри просто стал невольным полигоном.
Если Ландо казался вам зацикленным на своей территории — что ж, подавайте на него в суд, вызывайте полицию нравов, ему плевать. У него никогда, слышите, никогда не возникало проблем с Карлосом. С Дэниелом всё тоже было гладко, несмотря на медийный шум. Да, у них было больше опыта, за ними стоял багаж побед, но Ландо всегда оставался в центре этой чертовой вселенной McLaren. Он был тем самым золотым мальчиком, тем, кто выжимает из ведра с гайками все соки, абсолютным альфой в оранжевом комбинезоне.
Но молодой, амбициозный и — боже, какой же он был спокойный — Оскар был совершенно другим зверем. Внезапно все вокруг, от механиков до высшего руководства, начали суетиться вокруг Пиастри, обкладывать его ватой, следить, чтобы мальчику было комфортно. Ландо оставалось только сидеть в углу, скрестив руки на груди и наблюдать за этим праздником опеки, чувствуя себя единственным ребёнком в семье, которому внезапно притащили из роддома младшего брата. И этот брат, судя по всему, не собирался отдавать любимые игрушки.
С того самого момента, как в сети прогремело объявление об подписании Оскара и до прогревочного круга первой гонки, интернет-сообщество билось в конвульсиях, обсуждая только одно: как эти двое уживутся в одной банке с пауками?
Мнения в комментариях разделились на два лагеря. Одни, блаженные оптимисты, верили в мгновенную дружбу — мол, у них столько общего, воспитание, карьера, бла-бла-бла. Другие, более кровожадные, подозревали, что они вцепятся друг другу в глотки на первом же повороте, потому что их врожденная тяга к соперничеству сожрёт любую симпатию. Однако большинство людей попали в самую точку. Ландо слишком долго выставлял свою жизнь напоказ, слишком много стримил и слишком часто улыбался в камеры, чтобы люди не успели изучить его вдоль и поперёк.
Фанатское чутьё не подвело: Ландо на камеру будет добр, он будет само очарование и приветливость. Но в глубине души, там, где не достают микрофоны, он будет таить густую, тёмную неприязнь к своему собеседнику. И с первого взгляда — вот же проклятье — этого никогда не скажешь.
По крайней мере, так всё выглядело в начале.
А потом начались гонки.
На трассе Ландо стабильно держал Оскара в зеркалах заднего вида, занимая позиции выше. И в этом не было ничего удивительного — на стороне Норриса были годы опыта, знание каждой кочки на трассе и почти мистическая связь с машиной.
Что действительно стало для него шоком, так это скорость, с которой общественное мнение совершило кульбит в воздухе. И виноваты были чёртовы маркетинговые ролики. Ландо ненавидел их. С тех пор как он попал в Формулу-1, он выработал жесткое правило: никогда не пересматривать видео со своим участием. Он всегда находил к чему придраться: как он нелепо взмахнул рукой, как неудачно упала прядь волос, как он заикнулся. Это заставляло его чувствовать себя беспомощным и неуверенным, как подросток на первом свидании.
Весь сезон он демонстративно игнорировал сериал от Netflix и официальные подборки. Но это не спасало. Он всё равно проваливался в бесконечные кроличьи норы постов в соцсетях. Его взгляд постоянно цеплялся за комментарии о том, что у Оскара Пиастри, оказывается, «сердечки вместо глаз», когда он смотрит на своего напарника. Конечно, Ландо видел эти взгляды. Глупо было отрицать — он же был их единственным адресатом. В пылу уикенда, в суете паддока это казалось чем-то фоновым, белым шумом. Пока это не превратилось в главную тему обсуждения среди фанатов.
Оскар смотрит на него так, будто безумно влюблён, — писали они.
Ну и что? Мало ли кто в кого влюблён в этом цирке? На самом деле это ровным счетом ничего не значило.
Так он методично и старательно убеждал себя до самого конца сезона 2023 года. И только когда моторы заглохли и наступило долгожданное затишье, у Ландо наконец появилось время подумать.
Под этим пафосным словом «подумать» Ландо на самом деле имел в виду позорную, маниакальную прогулку по самым тёмным закоулкам памяти. Сидя в тишине своего дома, он начал пересматривать видео. Все те ролики, от которых он воротил нос последние месяцы. С самого начала. С первого совместного кадра.
И вот тут его накрыло.
Тоскливый, почти болезненно-нежный взгляд Оскара. Его мягкая, едва уловимая улыбка, предназначенная только Ландо. Это было неизменно. Сколько бы Ландо ни вспоминал их совместное нытьё по поводу бесконечной рекламной чепухи и обязанностей перед спонсорами, на экране он видел другую картину. Пока Ландо корчил рожи и жаловался, Оскар... Оскар выглядел слишком довольным. Почти счастливым просто от того, что он сидит рядом.
Это не просто удивляло. Это пугало. Но больше всего его поразила его собственная реакция. По мере того как он прокручивал ролики, он замечал, как его собственный взгляд на Оскара становится всё более... голодным? Голос в видео становился более дразнящим, почти флиртующим, взгляд невольно задерживался на губах Пиастри, скользил по его плечам, по его сосредоточенному профилю.
Во время зимних каникул Ландо проводил у экрана ноутбука гораздо больше времени, чем можно было бы предположить по его идеальному Instagram. Если бы кто-то увидел его историю поиска, это был бы социальный суицид. Он буквально погрузился в историю Оскара Пиастри. Ему повезло родиться в цифровую эпоху — он мог отследить каждый чих Оскара на пути к Ф1, просматривая многочасовые архивы YouTube.
Он смотрел хайлайты его гонок в Формуле-2, дурацкие видео из Prema, даже старые интервью, где Оскар говорил о нём, о Ландо, ещё до того, как они пожали друг другу руки. Это заставляло мысли Норриса путаться: он представлял, как Оскар все эти годы взаимодействовал с контентом Ландо, как он лайкал его посты, как смотрел на него через экран, мечтая оказаться рядом.
Всё это подводило к одному-единственному, пугающему и одновременно опьяняющему выводу: Оскар Пиастри полностью, бесповоротно и абсолютно одержим им.
Как только эта мысль, словно паразит, засела в голове Ландо, он начал находить ей подтверждения на каждом шагу. Он всегда был немного зависимым от чужого внимания и теперь идея о том, что Оскар сидит где-то в Мельбурне и просто ждёт — ждёт любого знака, любого взгляда или сообщения — стала его персональным наркотиком. Мальчик, о котором он весь прошлый год старался не думать, чтобы сохранить остатки душевного спокойствия, внезапно стал единственной вещью, о которой он мог думать 24 часа в сутки.
Изучив своего напарника под микроскопом через линзу цифрового архива, Ландо понял главную вещь: Оскар выстроил вокруг себя идеальную, ледяную стену. Он отгородился от мира этой своей невозмутимостью робота. Но за этой стеной сидел кто-то, кто отчаянно хотел быть найденным. Кто-то, кто ждал, что придет именно Ландо и разнесет эту стену к ёбаной матери.
И Ландо чертовски сильно захотел это сделать.
Он хотел вскрыть Оскара, как консервную банку. Узнать о нем всё: каждую постыдную тайну, каждую мелочь, которая заставляет его сердце биться чаще, каждое слово, от которого его невозмутимое лицо пойдет трещинами. Он хотел понять, что заставляет Пиастри трепетать. И он был готов нажать на все нужные кнопки.
***
Эта мысль превратилась в навязчивый фоновый шум, в зудящую под кожей заразу, которая не давала Ландо покоя вплоть до самого начала предсезонной подготовки в начале 2024 года. Она была с ним везде: в спортзале, за завтраком, в коротких снах. Это был их первый официальный день после возвращения в Уокинг. База McLaren встретила их привычным стерильным блеском, запахом дорогого пластика и бесконечным потоком людей. Их поздравляли с возвращением на завод так много раз, с такими одинаковыми восторженными лицами, что у двух главных звёзд команды — тех самых, на чьих плечах лежали надежды сотен инженеров — едва оставалось время на то, чтобы просто обменяться парой слов. Так даже лучше, — услужливо подсказал внутренний голос Ландо, пока он натягивал дежурную улыбку для очередного менеджера по маркетингу. Чем меньше он будет видеть Оскара сегодня, тем меньше шансов, что он сделает какую-нибудь глупость. Например, начнет пристально всматриваться в его зрачки в поисках тех самых «сердечек». Но вселенная, как обычно, имела на Норриса свои планы. Ближе к вечеру, когда ноги уже гудели от бесконечных хождений по цехам, им напомнили о маленьком сюрпризе. Оказывается, эра их привычного проживания в местном Hilton официально подошла к концу. Теперь, когда оба пилота закрепили свои отношения с командой многолетними контрактами, руководство решило, что пора обеспечить своим активам элитные и максимально комфортные условия в непосредственной близости от Технологического центра. В руки им обоим легли идентичные ключи. Тяжёлые, прохладные, с чертовски симпатичными брелоками McLaren. Им продиктовали адрес и елейными голосами сообщили, что в новых апартаментах уже есть всё: от органических авокадо в холодильнике до свежей брендовой одежды на все те недели, что они проведут в Уокинге. Буквально через полчаса они уже загружали свой скарб в предоставленные компанией машины. Ландо завёл двигатель и пристроился в хвост Оскару. Десятиминутная поездка по извилистым загородным дорогам превратилась для него в странное, почти сюрреалистичное упражнение. Он ехал за Оскаром, не отрывая взгляда от задних фонарей его машины и в голову лезли мысли... нет, скорее, густые, тягучие фантазии. Я еду за ним в конце рабочего дня. Я преследую его, просто чтобы подсмотреть, как этот австралийский робот функционирует, когда за ним не наблюдают тридцать камер. Что он делает, когда остается один? Снимает ли он свою невозмутимую маску вместе с кроссовками? На самом деле он бы никогда — слышите, никогда! — не опустился до настоящего сталкинга. Это была просто пища для размышлений, способ занять мозг, пока руки крутили руль. Но когда они остановились у нужного здания и поднялись в общий коридор, реальность нанесла Ландо сокрушительный удар под дых. Их квартиры находились не просто на одном этаже. Они были соседями. Дверь в дверь. Ландо застыл с сумкой в руках, наблюдая, как Оскар возится с новым замком. Тот слегка прикусил нижнюю губу — едва заметный жест сосредоточенности, который заставил сердце Ландо пропустить болезненный удар. Металл ключа звякнул о скважину и Ландо почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Это определенно добром не кончится. Это ловушка. В какой-то момент Оскар обернулся. Его лицо, обычно спокойное, вдруг осветилось неожиданно искренней, почти детской радостью. — Похоже, мы теперь соседи, — сказал он и его глаза сверкнули в тусклом свете коридора. Он улыбнулся, обнажив свои характерные кроличьи зубки, и в этот момент он выглядел настолько обезоруживающе дружелюбным, что Ландо захотелось завыть. Боже, ну почему он такой милый? — мелькнуло в голове. И следом — ядовитая, горькая мысль: а вдруг Оскар уже представлял себе нечто подобное? Вдруг он мечтал жить вот так, за стенкой? Ландо тряхнул головой, отгоняя это наваждение. — Заходи на чашечку чая, если станет скучно! — выпалил Ландо, вложив в голос весь свой запас фальшивой бодрости. Он рванул на себя свою дверь, буквально заваливаясь в квартиру, быстро бросил короткое «спокойной ночи» и захлопнул створку прежде, чем Оскар успел что-то ответить. Прислонившись спиной к холодному дереву, Ландо закрыл глаза и сделал глубокий, судорожный вдох. Лёгкие горели. Щелчок и хлопок соседней двери, за которой скрылся Оскар, вырвали его из состояния хрупкого дзена. Ландо застыл соляным столбом. Ему потребовалось ровно пять секунд, чтобы осознать ужасающий факт: в этом элитном жилье были пугающе тонкие стены. Он слышал всё. Буквально каждый шаг Оскара по ту сторону. Сердце заколотилось где-то в горле. Забыв про чемоданы, Ландо на цыпочках, боясь издать малейший шорох, подошёл к общей стене. Он двигался так осторожно, будто боялся разбудить спящий вулкан. Приложив ухо к штукатурке, он замер. Его комнаты, скорее всего, были зеркальным отражением соседских, поэтому воображение услужливо начало дорисовывать картинку. Тихий стук — Оскар скинул кроссовки. Шуршание ткани — сумки брошены у двери. Тяжёлый вздох и мягкий прогиб пружин — он упал на диван. Ландо затаил дыхание. Если прижаться к стене ещё плотнее, почти врастая в неё, можно было разобрать приглушенные, писклявые звуки видео из TikTok. Оскар Пиастри, будущая легенда автоспорта, просто листал ленту, лежа в паре метров от него. Через какое-то время звуки сменились. Скрип пола, удаляющиеся шаги. Оскар встал, чтобы включить душ. Шум воды донёсся до Ландо приглушённым гулом и он вдруг вспомнил, что ему, вообще-то, тоже стоит помыться и лечь спать, а не работать стенобитным орудием. Внезапно шаги за стеной приблизились. Оскар подошёл к самой двери, видимо, чтобы забрать оставленную сумку и в этот момент они оказались друг напротив друга — разделенные лишь несколькими сантиметрами бетона и обоев. От этого внезапного звука Ландо вздрогнул всем телом, как нашкодивший подросток. Ему на секунду показалось, что Оскар через стену может почувствовать его жар, может услышать, как бешено колотится его сердце. Он плотнее прижался щекой к стене, закрыл глаза и, едва шевеля губами, прошептал в пустоту: — Спокойной ночи, Оскар... Это была удручающе жалкая, почти болезненная попытка пожелать ему добрых снов. Ландо отстранился от стены, чувствуя себя полным идиотом, но тепло в груди никуда не исчезло. Оно только начало разгораться.***
Прошло еще пару недель, которые Ландо мог бы назвать ничем не примечательными, если бы не тот факт, что вся его жизнь теперь вращалась вокруг акустических свойств гипсокартона. Он лежал на диване, уставившись в телевизор, но громкость выставил ровно на тот уровень, который позволял ему слышать, как Оскар занимается ровно тем же самым в своей гостиной. Честно говоря, сюжет фильма на экране интересовал его меньше, чем жизнь за стеной. Ландо превратился в один сплошной слуховой рецептор: он ловил каждое шарканье ног Оскара по ламинату, каждый скрип мебели. Раз в несколько минут из-за стены доносились глухие, протяжные стоны — Пиастри разминал затёкшие после целого дня в симуляторе мышцы и от этих звуков у Ландо по спине пробегал какой-то неправильный, слишком горячий импульс. Когда в соседней квартире внезапно наступила тишина и телевизор замолк, Ландо среагировал мгновенно, словно на взмах стартового флага. Он тут же приглушил звук у себя, затаив дыхание. Слух зафиксировал маршрут: вот Оскар встаёт, вот его шаги удаляются в сторону ванной, затем — в спальню. Пауза. Снова гостиная. Но на этот раз он не плюхнулся обратно на диван. Шаги стали чётче, звонче — Оскар вышел в коридор. Сердце Ландо подскочило к самому горлу и застряло там, колотясь как сумасшедшее. Прошло всего несколько секунд и в его дверь постучали. Коротко, уверенно, по-соседски. Ландо судорожно оглядел комнату. Проверил, не валяются ли где-то распечатанные фотографии Оскара с пририсованными сердечками (которых, конечно, не было, но паранойя — штука тонкая) и не выглядит ли он сам слишком... жаждущим. Убедившись, что в квартире царит его обычный холостяцкий хаос, он распахнул дверь. На лице застыла маска «приятно удивленного соседа», хотя внутри всё вибрировало от напряжения. — Проходи, сосед! Какими судьбами? Заходи, садись, не стесняйся. Оскар одарил его одной из своих спокойных, обезоруживающих улыбок, поздоровался и скромно примостился на самом краю огромного, неприлично дорогого дивана Ландо. Сам хозяин дома плюхнулся на противоположный край, стараясь выглядеть расслабленно, но на самом деле он вонзился взглядом в Оскара, гадая, что привело австралийца к нему в десять вечера. — Спасибо, что впустил, — Оскар слегка посмеивался, и этот звук, низкий и вибрирующий, заставил ворсинки на ковре под ногами Ландо буквально встать дыбом. — Слушай, я тут по делу. Решил, что проще зайти лично, раз уж я точно знаю, что ты дома и не спишь. Ландо зацепился за эту фразу. Время близилось к десяти, а это значило одно из двух. Либо Оскар просто здраво рассудил, что для Ландо это детское время, либо — и эта мысль заставила Ландо покраснеть до кончиков ушей — Оскар точно так же слышит, как Ландо мечется по своей квартире, несмотря на все попытки косплеить бесшумного ниндзя. — Что стряслось? — спросил Ландо. Его мозг, окончательно лишившийся тормозов за время зимнего одиночества, начал генерировать самые дикие, абсолютно непристойные сценарии. В его голове промелькнула шальная мысль: А что, если он пришел попросить о... специфическом одолжении? Ну, знаешь, по-дружески, по-соседски разрядить накопившееся за сезон напряжение ртом? Но Оскар, к счастью или к сожалению, вернул его на землю. — Мама прислала мне целую оранжерею, — признался он, потирая затылок. — Решила, что мое новое жилище выглядит слишком стерильно и неуютно, нужно добавить жизни. Это мгновенно объяснило все те странные звуки перетаскивания тяжестей, которые Ландо слышал последние несколько дней. Ему-то было любопытно, почему Оскар после десятичасового рабочего дня на фабрике вдруг превращается в мастера по перестановке мебели. Оказывается, он просто расставлял фикусы. — В общем, — продолжил Оскар, — меня не будет в городе несколько дней. Если я оставлю тебе ключи, ты не мог бы зайти и полить их пару раз? Мама меня просто на куски порежет, если узнает, что я позволил ее подаркам засохнуть в первую же неделю. В Ландо тут же проснулось любопытство, острое и колючее. Ему до боли, до зуда в дёснах захотелось спросить: А куда это ты намылился? Почему не со мной? Кто это там важнее твоего любимого соседа? Но он вовремя прикусил язык. Оскар тем временем полез в карман своих тренировочных штанов, выудил связку ключей и, отцепив дубликат, протянул его Ландо. Их кожа едва соприкоснулась — мимолётное, почти призрачное касание, от которого по руке Ландо пробежал настоящий электрический разряд. Он выхватил ключ так быстро, будто это был золотой кубок на подиуме. — Конечно, дружище! Без проблем! Вообще не вопрос! — Ландо выдал это с таким зашкаливающим энтузиазмом, что сам испугался своего голоса. А может, в этом было больше паники, чем радости. Мысль о том, что он останется в пустой квартире Оскара, один на один с его вещами, его запахом и его... растениями, пугала его до дрожи. Это было слишком интимно. Слишком близко. — Спасибо, выручил. Я улетаю завтра утром, вернусь только к пятнице. Думаю, вторника и четверга хватит, чтобы они не превратились в гербарий. Оскар начал подниматься, собираясь уходить, и Ландо одновременно хотел схватить его за край футболки, чтобы не отпускать, и в то же время мечтал, чтобы Оскар поскорее исчез, потому что находиться с ним в одной комнате становилось физически невыносимо. Кислорода катастрофически не хватало. — Там у раковины стоит ведёрко для полива, — добавил Оскар уже у двери, обернувшись на прощание. — Предупреждаю сразу: их там реально много. Моя мама не знает меры, когда дело касается озеленения. Ландо стоял посреди гостиной, судорожно сжимая в руке прохладный металл ключа. Он смотрел, как Оскар скрывается в коридоре, и только когда дверь захлопнулась, крикнул вслед: — Понял! Всё будет в лучшем виде, капитан! Он стоял и слушал. Слушал, как по ту сторону стены Оскар возвращается к себе. Как он закрывает дверь на замок. Как он снова шаркает по полу. Ландо перевел взгляд на ключ на своей ладони. У него теперь был доступ в святая святых. Это было начало конца. Или начало чего-то, о чем он боялся даже мечтать вслух.***
Оскар улетел в понедельник утром. Ландо знал это, потому что слышал каждый шорох за стеной: как звякнул замок, как удалялись шаги по коридору, как затих двигатель машины на парковке. И хотя ему было четко, по-австралийски внятно сказано, что растения не требуют водных процедур до вторника, Ландо решил, что мир не рухнет, если он проверит их на день раньше. Ну, мало ли? Вдруг в Уокинге случится локальная засуха прямо внутри отдельно взятой квартиры? Он ведь такой чертовски хороший парень, просто образцовый напарник, заслуживающий медали за бдительность. Вернувшись из MTC, выжатый как лимон после бесконечных брифингов, Ландо первым делом заскочил к себе. Он бросил сумку прямо у порога и замер перед зеркалом в прихожей. Руки сами потянулись к голове, взбивая кудри в хаотичный, но тщательно выверенный беспорядок. Зачем? Бог его знает. Как будто стены в квартире Оскара имели глаза, или неодушевленные вещи Пиастри могли вынести ему вердикт за плохую причёску. Прежде чем вставить ключ в соседскую дверь, он совершил свой уже ставший ритуальным маневр: прижался ухом к стене, затаив дыхание. Глупо? Безумно. Но ему нужно было убедиться, что тишина там — настоящая, мёртвая, а не затишье перед тем, как Оскар внезапно выйдет из тени. Квартира Оскара встретила его прохладой и тишиной. Она выглядела именно так, как Ландо рисовал в своем воображении — зеркальное, перевернутое отражение его собственного обиталища. Та же самая безликая, дешёвая мебель от застройщика, те же безвкусные картины, которые вешают в апартаментах, чтобы стены не казались слишком голыми. Если бы не гора немытой посуды в раковине и небрежно брошенные на диване подушки, можно было бы подумать, что это номер в отеле, где никто никогда не жил. Но хаос Пиастри был живым. Ландо медленно, почти на цыпочках, прошёл дальше. Его занесло в ванную. Он замер, рассматривая стройные (и не очень) ряды флаконов. Оскар не заморачивался: сплошной масс-маркет из ближайшего супермаркета, ничего лишнего, ничего люксового. Ландо непроизвольно нахмурился. Серьёзно, Оскар? Мы зарабатываем миллионы, а ты моешься этим? — подумал он с какой-то нелепой, нежной досадой. В голове тут же сделалась пометка: купить ему что-нибудь приличное на день рождения. Или просто так. Чтобы кожа пахла чем-то, что соответствует статусу будущего чемпиона. А потом была спальня. Перед тем как переступить порог этой комнаты, Ландо пришлось сделать глубокий, судорожный вдох, словно он нырял под воду без акваланга. Спальня была простой, но пропитанной Оскаром насквозь. Кровать застелена кое-как — Пиастри явно торопился или просто не считал это важным. Одеяло замерло причудливыми волнами, храня форму его тела. На полу высилась внушительная гора грязного белья. Видимо, команда маркетинга забыла снабдить их элитные квартиры корзинами для стирки и Оскар решил проблему по-простому. Глядя на эту кучу, Ландо ясно представил, как Пиастри собирался: как он стоял здесь, перебирая вещи, доставал каждую футболку, принюхивался к ткани, пытаясь определить степень её свежести, и либо кидал в чемодан, либо швырял на пол. Эта картинка — такой домашний, такой не-идеальный Оскар — вызвала в груди Ландо волну неконтролируемого умиления. И следом, как по щелчку, кольнула странная, иррациональная ревность. К чему? К вещам? К его поездке? Он и сам не знал, но это чувство жгло изнутри. Внимание Ландо зацепилось за вершину этого текстильного Эвереста. Прямо сверху лежала пара светло-серых трусов. Ткань была измята так характерно, будто их сняли всего несколько минут назад, сохранив тепло кожи. В голове Ландо взвыла сирена. Разум орал: Уходи! Это дно! Это ужасная, катастрофическая идея, Норрис! Но тело уже не слушалось. Его вела какая-то древняя, инстинктивная одержимость. Словно в густом, липком тумане, он протянул руку. Пальцы коснулись ткани — она была невероятно мягкой, изношенной, почти невесомой. Ландо сжал их в кулаке. Ощущение было таким правильным и одновременно таким пугающе неправильным, что у него заложило уши. Не давая себе времени передумать, он засунул добычу в карман своих спортивных штанов. Сердце в этот момент решило устроить чечётку прямо об рёбра. Он почти бегом вернулся на кухню. Руки подрагивали, когда он наполнял ведро водой. Теперь нужно было сделать то, ради чего он здесь — полить эти чертовы растения. Ландо ходил по гостиной, методично заливая воду в бесчисленные горшки. Оскар не соврал: мама постаралась на славу, превратив квартиру в филиал ботанического сада. Всё это выглядело слишком уютно, слишком по-домашнему, слишком... опасно для душевного равновесия Ландо. Он представлял, как Оскар будет доволен, что его растения живы, как он избежит гнева матери... и всё это благодаря ему, Ландо. Как только последний горшок получил свою порцию воды, Ландо пулей вылетел из квартиры. Его шаги в пустом коридоре звучали как выстрелы. Добравшись до своей спальни, он почувствовал, как его начинает бить крупная дрожь. Руки тряслись так сильно, что он едва попал ключом в замок. На всякий случай — хотя в доме не было ни души — он запер и входную дверь, и дверь в свою спальню на все обороты. Он остался один. Он и серый хлопок в его кармане, который, казалось, прожигал кожу сквозь ткань штанов. Все остатки рациональности, весь тот тонкий слой цивилизованности, который Ландо так бережно полировал в свете софитов, окончательно рассыпаются в прах, когда он падает на свою кровать. Тяжело дыша, он лезет в карман и выуживает оттуда серый хлопок. Это самая обычная пара Calvin Klein — классика, которую можно встретить в гардеробе любого мужчины, знающего толк в базовом комфорте. Скорее всего, Оскар купил их в упаковке по несколько штук, не глядя, просто закинув в корзину. У Ландо в ящике лежат почти такие же, но при ближайшем рассмотрении разница очевидна: пояс на этих чуть плотнее, ткань — качественнее. Видимо, какая-то более дорогая линейка. Ландо сглатывает и в его затуманенном мозгу вспыхивает непрошеная мысль: Оскар заслуживает только самое лучшее. Не просто этот качественный хлопок, а роскошные, скользящие по коже шелковые боксеры, которые бы подчёркивали каждый изгиб его натренированного тела. Он держит их в руках бережно, словно хрупкую реликвию или деталь бесценного двигателя. Это пугающее, интимное ощущение — самое близкое к физическому присутствию Оскара из всего, что у него когда-либо было. Руки живут собственной жизнью, игнорируя любые протесты здравого смысла. Ландо накрывает ими лицо, упираясь ладонями в кончик носа и прижимает ткань к коже так сильно, что кажется, будто он хочет втереть ее в поры. Он делает глубокий, судорожный вдох. Кислорода больше не существует в этой комнате; есть только густой, концентрированный аромат Оскара. Запах бьёт в голову, как чистый адреналин перед стартом гонки. Это варварство, это чистое, незамутнённое безумие, граничащее с одержимостью, но Ландо уже сорвался с цепи. Грязное бельё источает тяжёлый, мускусный аромат — смесь пота, разогретой кожи и чего-то неуловимо манящего, специфически пиастровского. Это пахнет триумфом, усталостью и животной притягательностью. Это пахнет идеально. Его губы непроизвольно приоткрываются, зубы впиваются в податливую ткань. Он втягивает хлопок в рот, сминая его и проводит по нему языком. Вкус — горьковатый, солёный, металлический — не слишком приятен в обычном смысле слова, но для Ландо это причастие. Он буквально поглощает частичку своего напарника, впитывая его сущность через рецепторы. От этой мысли — я поедаю его, я сливаюсь с ним — руки Ландо бессильно опускаются и до боли сжимают простыни. Голова идёт кругом, мир плывёт и ему кажется, что он вот-вот провалится в обморок от избытка чувств. Он упирается ногами в матрас, выгибая спину, приподнимает бёдра навстречу пустоте. Малейшего, призрачного трения члена о грубый шов спортивных штанов хватает, чтобы из груди Ландо вырвался пронзительный, почти скулящий стон. Он может только догадываться, как нелепо и грязно выглядит сейчас со стороны: распластанный на кровати, с лицом, скрытым чужим бельём, с пульсирующей эрекцией, которая вот-вот прорвет ткань штанин. Этого слишком много. Давление внутри становится невыносимым, разрывая его изнутри. Рука ныряет вниз, лихорадочно вытягивая член на свободу. Ладони покрыты нервным, липким потом, а ствол уже увлажнён предэякулятом, что только добавляет процессу какой-то порочной лёгкости. Будь это обычная ночь, Ландо смаковал бы каждое движение, дразнил бы себя медленными поглаживаниями, выстраивая фундамент для оргазма. Но сегодня не обычная ночь. Сегодня — экстренная ситуация, пожар в паддоке. Он выкидывает всю прелюдию на помойку и начинает яростно, почти злобно надрачивать себя, вкладывая в каждое движение всю ту невысказанную ярость и желание, что копились в нём месяцами. Через несколько резких рывков естественная смазка стирается и трение становится ощутимым, жёстким, почти болезненным. У него нет времени, чтобы отвлечься на плевок или поиск лубриканта в тумбочке — отчаяние достигло своего пика. Лёгкое жжение на коже кажется ему правильным, заслуженным. Ландо почти наслаждается этой болью: он заслуживает наказания за то, что перешёл все границы, за то, что он такой... такой, какой есть. Он зажмуривается до цветных пятен перед глазами. В его воображении Оскар больше не в поездке — он здесь. Сидит на краю кровати, невозмутимо и внимательно наблюдая за тем, как Ландо доводит себя до исступления. Оскар не осуждает. Оскар шепчет ему нежные, подбадривающие гадости своим ровным австралийским голосом. Вот так, Ландо. Давай. Сделай это для меня. Порадуй своего напарника. Трусы все еще зажаты в его рту, приглушая стоны, в которых он захлёбывается именем Оскара. Звуки выходят хриплыми, искажёнными. Когда лёгкие начинают гореть от нехватки воздуха, он срывает ткань с лица, жадно хватая ртом кислород. В голове звенит приятная, звенящая пустота. Ландо не думает о завтрашнем дне, о морали или о том, как он будет смотреть Оскару в глаза. Он наматывает серую ткань на свой член, чувствуя её мягкость и запах, и водит ею по всей длине, доводя себя до края. Мокрая, алая головка на мгновение выглядывает из-под штанины, и он тут же начинает играть с ней другой рукой, доводя стимуляцию до предела. Он уже на грани, когда мозг подкидывает последний, самый сочный образ: Оскар, привлеченный звуками из спальни, тихо пробирается в квартиру Ландо. Дверь открывается с тихим скрипом и Пиастри замирает в дверном проёме. Он видит всё: Ландо в приступе экстаза, грязное бельё, безумный взгляд и влажное пятно на ткани, которое становится всё больше. Вызовет ли это у него тошноту? Или его глаза потемнеют от ответного, скрытого желания? Ландо плевать. Одной мысли о том, что Оскар смотрит на него прямо сейчас, хватает, чтобы плотину прорвало. Он выгибается дугой, достигая пика и кончает мощными, горячими толчками прямо в серые трусы, сжимая их в кулаке. Проходит всего пять секунд — бесконечных, пустых секунд, — и к Ландо возвращается ледяная ясность ума. Он резко садится, и мир вокруг него качается, вызывая дурноту. Осознание содеянного тяжелым грузом ложится на плечи, вызывая липкую тревогу. Но где-то в самой глубине его животная часть довольно урчит. Он это сделал. Теперь он связан с Оскаром чем-то осязаемым, чем-то очень личным, даже если тот об этом никогда не узнает. Дрожащими руками Ландо пытается ликвидировать последствия своего безумия с помощью пачки салфеток. Он смотрит на трусы Оскара — теперь помеченные им самим — и решительно бросает их в свою корзину для белья. Я просто постираю их как следует, — шепчет он сам себе, пытаясь успокоить колотящееся сердце. — Выстираю идеально, верну на место, и никто ничего не узнает. У меня есть еще пара дней до его возвращения.***
Ландо проводит остаток недели в каком-то лихорадочном, сюрреалистичном трансе, с головой зарывшись в предсезонную подготовку. Он делает всё возможное и невозможное, чтобы вытравить из памяти события того вечера, забить их графиками телеметрии и физическими нагрузками. Но когда он идет по коридорам Технологического центра, когда вежливо улыбается инженерам или выполняет скучные повседневные задачи, у него внутри всё сжимается от паранойи. Ему кажется, что над его головой, прямо в стерильном воздухе MTC, сияет огромная, неоновая табличка, мигающая позорными буквами: Я , Ландо Норрис, кончил в грязное белье своего напарника. Дни пролетают смазанным пятном из-за недосыпа и адреналина, и вот уже наступает утро пятницы. Солнце едва-едва начинает царапать горизонт, когда Ландо внезапно подбрасывает на кровати. Он просыпается в холодном, липком поту, задыхаясь, за целый час до того, как должен был взвыть будильник. Паника накрывает его ледяной волной. Он так долго и демонстративно не думал об Оскаре, так усердно вытеснял его образ из сознания, что в этом акте самовнушения напрочь забыл о реальности. О том, что Оскар возвращается. О том, что растения в соседней квартире, вероятно, уже начали молить о пощаде. И, что самое катастрофичное — о том, что украденная вещь всё еще находится в его спальне. Ландо вскакивает с кровати, путаясь в простынях и бросается к своей корзине для белья. Он хватает те самые трусы и с замиранием сердца осматривает их изнутри под тусклым светом ночника. Ткань кажется подозрительно чистой. Это осознание вызывает у него приступ тошноты и облегчения одновременно: видимо, следы его позора высохли и просто осыпались пылью в общую кучу одежды, смешиваясь с грязью его собственных вещей. Времени на рефлексию нет. Сунув хлопок в карман штанов, он выскальзывает в коридор. У двери Оскара он замирает, прислушиваясь к звенящей тишине, а затем коротко стучит — скорее для очистки совести. — Оскар? — зовет он тихим, надтреснутым голосом, приоткрывая дверь. Тишина в ответ. Воздух в квартире застоялся, но Оскара здесь точно нет. Ландо, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не вызвать новые вспышки воображения, прокрадывается в спальню. Он бросает серые трусы поверх горы одежды на полу, а затем — чисто машинально, чтобы скрыть следы — пинает эту стопку ногой. Вещи разлетаются, перемешиваются и Ландо выдыхает. Улика уничтожена, встроена обратно в хаос Пиастри. Он быстро, почти не глядя, заливает воду в горшки с растениями — чёртовы фикусы мамы Оскара сегодня получают двойную дозу — и пулей вылетает обратно. Вернувшись к себе, он пытается загнать пульс обратно в норму и приступает к обычным утренним делам. Ему нужно собраться, нужно выглядеть профессионалом. Он завтракает безвкусными хлопьями, принимает обжигающий душ, пытаясь смыть с себя ощущение грязного секрета и начинает выбирать наряд. После бесконечных смен на фабрике чистая одежда у Ландо закончилась катастрофически быстро. Он роется в своем белье, выуживает любимые широкие джинсы и уже собирается вдеть в них ногу, но внезапно замирает. Его взгляд падает на то, что осталось в куче. Среди его маек и носков лежат те самые трусы. Ландо узнает их мгновенно по характерному изгибу шва. И они вывернуты наизнанку. На серой ткани отчётливо, вызывающе и совершенно отвратительно белеют сухие, жёсткие пятна его собственной спермы. Его прошибает холодный пот. В голове, словно на замедленной съемке, прокручивается момент в спальне соседа: он спешил, он паниковал, он хотел поскорее избавиться от вещдока... и в этом безумном порыве он случайно вытащил из кармана и бросил в вещи Оскара пару своих грязных трусов. А те, помеченные, остались здесь. — Твою мать, — шепчет он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — О нет, нет, нет... Он уже разворачивается, готовый босиком бежать обратно, врываться в чужую квартиру и менять их местами, моля всех гоночных богов о паре лишних минут. Но в этот самый момент тишину коридора прорезает звук, от которого у Ландо буквально подкашиваются колени. Громкий, уверенный хлопок двери в соседней квартире. Звук ключей, брошенных на тумбочку. Тяжёлый вздох. И шаги. Размеренные, спокойные шаги, которые Ландо узнает из тысячи. Оскар дома. Он вернулся. И прямо сейчас он, скорее всего, идет в свою спальню, чтобы разобрать чемодан и бросить вещи в ту самую кучу, где его ждет «подарок» от Ландо. Ландо застывает посреди комнаты, сжимая в руке злосчастную серую ткань. Его сердце бьётся так сильно, что кажется, оно сейчас выскочит через рёбра. Мир сужается до одной-единственной мысли: Оскар найдет их. Оскар увидит чужое бельё в своей комнате. И никакие шутки про хорошего соседа здесь уже не помогут. Это не просто конец его репутации. Это конец всему. Гнетущее, почти осязаемое предчувствие неминуемой катастрофы тяжким, свинцовым грузом ложится на плечи Ландо, когда он заканчивает сборы. Пальцы не слушаются, застёгивая куртку. Ему просто сказочно, невероятно везёт, что Оскар остаётся верен своим привычкам: он выходит из квартиры ровно в ту секунду, которая позволяет добраться до завода минута в минуту. Никакой импровизации, чистый расчёт. Они оба одновременно поворачивают ключи в замках. Оскар, конечно, сразу замечает Ландо, который, словно ястреб на охоте, следит за каждым его микродвижением краем глаза. Оскар оживляется — если это слово вообще применимо к его лицу — и поворачивается, чтобы поздороваться. — Привет, чувак, — говорит Оскар своим обычным, пугающе невозмутимым тоном. В этом голосе пока нет ни льда, ни обвинения — ничего необычного. — Слушай, спасибо, что полил мои цветы. Они выглядят просто отлично, даже как-то подозрительно бодро. Ландо сглатывает комок в горле. Ему кажется, что в этих простых словах зашифрован какой-то двойной смысл, осознанный или нет. — Без проблем, — отвечает Ландо, стараясь звучать максимально непринужденно. Он из последних сил изображает парня, который не совершал ничего святотатственного прямо за этими дверями всего несколько дней назад. Он уже и сам толком не помнит, как общался с ним раньше. Как это — быть нормальным? Буквально на прошлой неделе всё было проще. В конце прошлого сезона лёд между ними наконец-то начал таять. Ландо, вечно оборонявшийся, смог оттаять и почти избавился от того липкого клубка противоречивых чувств, которые он испытывал к своему новому, слишком талантливому напарнику. Теперь же всё рухнуло. Он едва может заставить себя поднять взгляд и посмотреть Оскару в глаза — кажется, что в зрачках Пиастри он увидит отражение своего падения. — Там у тебя теперь как в чёртовых джунглях, приятель, — шутит Ландо, принужденно смеясь. Его подсознание услужливо подкидывает ассоциации с дикостью, с чем-то первобытным и необузданным. Оскар коротко смеётся в ответ. Ему всё равно, была ли шутка действительно смешной или Ландо просто сотрясает воздух. — Да. Спасибо за это Николь, моей маме, — он театрально закатывает глаза. — Она считает, что мне нужно больше кислорода. Ландо уже собирается сунуть связку ключей в карман, когда металл холодит кожу, напоминая о совершенной глупости. Ключ Оскара по-прежнему висит на его кольце. — Вот, чуть не забыл. Возьми свой ключ обратно, — говорит он, протягивая связку. Ландо и сам не понимает, зачем он вообще его туда прицепил. По глупости? Наверное. Так он чувствовал себя физически ближе к Оскару, даже когда тот был на другом конце света. По эгоизму? Определенно. Ему нравилось это пьянящее чувство обладания чем-то, что даёт ему доступ в личное пространство Пиастри. — О, ничего страшного, — Оскар останавливает его руку жестом, который кажется Ландо слишком интимным. — Оставь его себе. Мало ли что случится? Вдруг я снова уеду, или... ну, на всякий случай. В голове Ландо что-то щёлкает. Он, не раздумывая, снимает запасной ключ от своей квартиры и протягивает его Оскару в ответ. — Тогда возьми и мой. Ну, знаешь... паритет. На всякий случай. На случай пожара, наводнения или если я забуду, как открывать двери. Это странно, волнительно и почти пугающе — дать Оскару ключи от своей жизни. Ландо знает, что Оскар, скорее всего, никогда не воспользуется этим без приглашения, но сам факт того, что у Пиастри теперь есть доступ к его кровати, к его запахам, к его тайнам, заставляет кончики пальцев неметь. Они вместе спускаются на лифте в уютной, почти домашней тишине и выходят на парковку, лениво перебрасываясь пустяками о погоде. Наконец Ландо, не выдержав, спрашивает: — Так куда ты там летал, Оскар? Тайные миссии в Австралии? — Нет, был в Монако, — спокойно объясняет Оскар, открывая свою машину. — Пара встреч со спонсорами и... осматривал квартиры. — Серьёзно? — Ландо старается придать голосу оттенок здорового сарказма, хотя сердце предательски ускоряется. — Решил наконец-то зажить как настоящий принц Формулы-1? Уклонение от налогов, яхты, пафос? — Именно. И, кстати, я уже подписал договор аренды на апартаменты прямо через дорогу от твоих, — как ни в чем не бывало заявляет Оскар, поглядывая на Ландо через плечо. На его губах играет едва заметная, дразнящая усмешка. — Я просто не могу тобой насытиться, Норрис. Он говорит это с явным сарказмом, с той самой сухой иронией, за которую его обожают фанаты, но Ландо... Ландо слышит то, что на самом деле кроется за этими словами. Он чувствует этот подтекст кожей. — Я так и знал, — парирует Ландо, стараясь сохранить лицо. — Сталкер хренов. До встречи на заводе. Он садится в свою машину, выглядя со стороны воплощением спокойствия и профессионализма. Но внутри него бушует настоящий шторм. Услышав, что Оскар хочет быть рядом, что он буквально выбрал место жительства, чтобы видеть окна Ландо, Норрис убеждается в правильности каждой своей безумной мысли, которую он так долго и мучительно пытался подавить всю зиму. Монако должно было стать его тихой гаванью, его личным убежищем от всего мира. Но теперь, когда Оскар переедет, от него не будет спасения. Ландо понимает: он не сможет больше держать дистанцию. Теперь, когда он вкусил этот запретный плод, когда он почувствовал запах и вкус Оскара, его тайное, постыдное влечение превращается в неконтролируемого зверя. В этом есть что-то детское, жадное. Ландо больше не хочет просто дружить. Он не хочет делиться своими игрушками, своим пространством или чем-то еще. Присутствие Оскара в его мире вызывает у него яростное, почти физическое желание контролировать это пространство целиком. Он делает вид, что возится с настройками музыки, хотя любимый плейлист уже давно орёт из колонок. Оскар плавно выезжает со стоянки и Ландо тут же трогается за ним, пристраиваясь в хвост. Ему просто жизненно необходимо наблюдать за ним, видеть изгиб его плеч через стекло, следить за траекторией его движения. Никогда не знаешь, что может случиться на этой короткой дороге. Никогда не знаешь, когда стена между ними окончательно рухнет.***
В последующие дни Ландо существовал в состоянии перманентного, изматывающего стресса. Мысль о том, что его собственное нижнее бельё гниёт среди вещей Оскара, не давала ему дышать. Каждый раз, когда Пиастри проходил мимо него в боксах или кивал в столовой, Ландо внутренне сжимался, ожидая удара. Но, судя по тому, как Оскар вёл себя — всё тот же ровный тон, те же спокойные глаза, та же лёгкая, едва уловимая ирония — Ландо начал почти верить, что тот ещё не заметил ничего необычного. Шанса прокрасться обратно и совершить обратный обмен вещами катастрофически не представлялось. Это была игра на выживание. В любой чёртов момент Оскар мог запустить стирку, наткнуться на чужую вещь, осознать масштаб катастрофы и устроить Ландо такой скандал, после которого карьера и репутация золотого мальчика рассыпались бы в пыль. Их обычно отпускали с завода в одно и то же время, превращая их вечера в синхронное плавание по коридорам MTC. Пока однажды удача — эта капризная сука — наконец не улыбнулась Ландо. Тренер Оскара, задержав того за плечо, попросил его остаться буквально на минуту, чтобы обсудить какой-то нюанс в программе тренировок. Ландо почувствовал, как в груди заколотилось. Он свободен. Сейчас или никогда. Он убегал из Технологического центра подозрительно быстро, почти переходя на бег, под хохот своих механиков. Те, развалившись у стоек, вовсю шутили, что у Норриса явно наклёвывается свидание, которое он ни за что не может пропустить. — Удачи, Ромео! Не забудь про цветы! — летело ему в спину. Знали бы они, черт возьми. Знали бы они, какого рода это «свидание». Оказавшись дома, Ландо не тратил ни секунды. Он лихорадочно схватил нижнее бельё Оскара — ту самую пару, которую он отложил отдельно, чтобы она всегда была под рукой, — и буквально ворвался в квартиру соседа. Он двигался как сумасшедший, как взломщик, у которого на счету каждая секунда. С тех пор как он был здесь в последний раз, гора белья в спальне Пиастри разрослась, превратившись в настоящий триумф небрежности. Ему пришлось в буквальном смысле зарыться в эту кучу, перебирая чужие футболки и носки, чувствуя, как его бьёт мелкая дрожь. Наконец пальцы наткнулись на знакомый шов. Он вытащил свои трусы и уже собирался было аккуратно положить на их место чистую (ну, относительно чистую) вещь Оскара. Но тут его мозг, работающий в режиме аварийной перегрузки, выдал новую проблему: он же их не постирал. Ткань в его руках всё еще хранила тот самый запах. Вариант со стиркой отпадал — Оскар, скорее всего, отставал от него всего на несколько минут, его машина могла вкатиться на парковку в любую секунду. Ландо застыл над кучей тряпья, чувствуя, как пот стекает по виску. Времени на рациональные раздумья не осталось. Повсюду в этой куче были разбросаны еще несколько пар точно такого же белья. Ландо принял решение. Единственное, которое показалось ему логичным в этом лихорадочном угаре: он оставит эту испачканную пару себе. Оскар ни за что не заметит пропажи — у него все трусы одинаковые, скучные, серые. Одной парой больше, одной меньше... кто будет считать? По крайней мере, он усиленно убеждал себя, что это единственная здравая причина. Глупо было бы думать, что он хочет оставить их себе ради какого-то сомнительного, извращённого удовольствия. Это было бы просто нелепо, правда? Оставлять себе чужое грязное бельё в качестве трофея? Норрис, ты же не настолько больной. Он быстро засунул добычу обратно в карман, выдохнул и начал лихорадочно возвращать вещи на свои места, стараясь придать куче максимально естественный, взрывной вид. Главное — чтобы ничего не бросалось в глаза. Как только Ландо закончил этот позорный ритуал, он выскочил из спальни, едва не зацепившись за косяк. В ушах всё еще звенело от адреналина. Он успел. Через пару минут, когда он уже стоял в своей гостиной, пытаясь унять дыхание, за стеной раздался знакомый звук. Хлопок двери. Оскар был дома. Ландо опустил руку в карман, нащупывая мягкую, измятую ткань. Его сердце сделало тяжелый, гулкий удар. Теперь у него было что-то, принадлежащее Оскару. Что-то, что он не собирался возвращать. И от этой мысли внизу живота снова начало разливаться тягучее, опасное тепло.***
Теперь, когда позорно украденное бельё Ландо снова было при нём, спрятанное в глубине его собственного шкафа, он наконец-то смог сделать полноценный, глубокий вдох. Улика изъята. Гроза миновала. Безумный, выжимающий все соки график перед первой гонкой сезона стал для него настоящим спасением. Ландо буквально заставлял себя тонуть в делах, убеждая свой воспаленный мозг, что больше никаких импульсивных выходок не будет. Хватит. Его кровяное давление и так жило своей жизнью, зашкаливая всякий раз, когда за тонкой стенкой раздавался шорох. Поднимаясь на борт корпоративного самолёта McLaren, взявшего курс на Бахрейн, Ландо чувствовал себя почти победителем. Он успешно провернул ограбление века, он дрочил в грязное бельё Оскара — и что с того? Мир не рухнул, Оскар ничего не заметил, а Ландо всё еще числился первым пилотом, а не пациентом психиатрической клиники. Жизнь, чёрт возьми, налаживалась. Самолёт был набит персоналом команды, поэтому места распределяли строго по протоколу. Ландо до сих пор не мог решить, проклятие это или благословение, но их с Оскаром запихнули в самый хвост бизнес-джета. Там, в тишине и относительной изоляции, им милостиво позволили насладиться покоем и хорошенько выспаться перед этапом. По крайней мере, здесь не было назойливых маркетологов, заставляющих улыбаться в камеру или пялиться в планшет с графиками. Полёт обещал быть долгим. Как только Оскар опустился в свое мягкое кожаное кресло прямо напротив Ландо, он, кажется, отключился мгновенно, словно у него нажали кнопку «Power Off». Ландо тоже закрыл глаза, пытаясь обмануть вестибулярный аппарат и уснуть еще до того, как самолёт начнёт свой разбег — моменты взлёта он всегда недолюбливал, ощущая их всем нутром. Двигатели завыли, набирая мощь, самолёт рванул по полосе и с силой оттолкнулся от земли. От этого резкого ощущения провала в пространстве Ландо распахнул глаза. Сон не шёл. Чтобы унять дрожь в руках и отвлечься, он уткнулся в телефон, бессмысленно листая игры и наконец облегчённо выдохнул, когда лайнер вышел на крейсерскую высоту, а индикатор «пристегните ремни» погас с характерным звуком. И тут он не выдержал. Он украдкой, почти боясь собственного взгляда, посмотрел на Оскара. Тот спал беспробудным, глубоким сном. Голова Оскара беспомощно завалилась на плечо, губы чуть приоткрылись, влажно поблескивая в тусклом, приглушённом свете салона. В уголках рта скопилась крошечная капелька слюны. В голове Ландо, словно удар молнии, вспыхнула шальная, абсолютно дикая мысль: Интересно, какой он на вкус? Тёплый, соленый? С привкусом той самой дешёвой зубной пасты из супермаркета? Эта фантазия была настолько возмутительной, настолько выходящей за рамки приличия, что Ландо пришлось резко отвернуться к иллюминатору, сжимая челюсти до боли. Нужно взять себя в руки. Несмотря на то, что в его ручной клади, прямо под сиденьем, лежало то самое украденное бельё Оскара, он поклялся себе поставить эту одержимость на паузу. Какое бы влечение он ни испытывал, насколько бы сильно его ни тянуло к напарнику (и какая бы химия ни искрила между ними в те редкие моменты взглядов глаза в глаза), всё это должно было быть заморожено. Как минимум до конца сезона. Он снова зажмурился, пытаясь поймать за хвост уходящий сон. Присутствие Оскара рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки, странным образом успокаивало его. Спать в одном пространстве с ним, слышать его дыхание — это казалось Ландо какой-то божественной привилегией, тайным подарком судьбы. Прошли минуты, превратившиеся в вечность. Желание приоткрыть веки и снова, хоть одним глазком, взглянуть на спящего Оскара стало невыносимым, зудящим под кожей. Судя по всему, Пиастри уже глубоко провалился в фазу быстрого сна: он еще сильнее вжался в кресло, его тело расслабилось, становясь мягким и податливым. Сейчас он выглядел таким беззащитным, таким открытым и бесконечно спокойным. Это был тот самый Оскар, с которым Ландо хотел проводить каждую секунду своей жизни. Тот, кто доверял ему настолько, что позволял себе вот так беспомощно отключаться рядом, совершенно не подозревая, какие штормы бушуют в душе его друга. Ландо вглядывался в его лицо, почти не дыша и неосознанно начал подстраивать ритм своего дыхания под медленные, глубокие вдохи и выдохи Оскара. Он выглядел как чёртово произведение искусства. А Ландо всегда считал, что шедевры нужно запечатлевать. Дрожащими пальцами он достал телефон, открыл камеру и направил её прямо перед собой. Он хотел поймать этот момент: Оскар в полный рост, спящий, его Оскар. В азарте охотника он совсем забыл, что в хвосте самолета царит почти полная темнота. Яркая, ослепительно белая вспышка на долю секунды залила всё пространство, высвечивая каждую ворсинку на одежде Оскара и тут же погасла. Ландо в ужасе зажал телефон между ног, вжимаясь в кресло едва ли не переставая дышать. Сердце готово было пробить грудную клетку. Оскар зашевелился. Под его тонкими веками заметались зрачки, ресницы дрогнули и он на мгновение открыл глаза. Ландо застыл, превратившись в камень, чувствуя, как по спине стекает капля холодного пота. Взгляд Оскара был мутным, нефокусированным; он посмотрел прямо на Ландо, но сознание явно еще бродило где-то в астрале. Веки снова отяжелели и сомкнулись. Оскар сонно заворочался, издал тихий, гортанный стон, закинул ноги на сиденье и прижался щекой к колену, сворачиваясь калачиком. Ландо пришлось призвать на помощь всё своё терпение, выжидая, пока дыхание напарника снова станет ровным. Он ёрзал на месте, чувствуя, как возбуждение и страх перемешиваются в его крови, создавая взрывоопасный коктейль. Наконец Оскар устроился окончательно — он вытянул ноги, откинувшись на спинку, и его тело приняло позу, от которой у Ландо пересохло в горле. Я вижу очертания его яиц, — мысль ударила в мозг калибром в сорок пять миллиметров. Ткань штанов Оскара натянулась, отчётливо обрисовывая тяжесть между его бёдер. Это было прямо перед ним, так вызывающе близко, что Ландо почувствовал, как его собственные штаны становятся тесными. Он честно пытался не пялиться. Правда пытался. Но взгляд, словно примагниченный, раз за разом возвращался к паховой области. На этот раз, снова открывая камеру, он четырежды — маниакально, до паранойи — проверил, выключена ли вспышка. Задержав дыхание, он сделал серию снимков. Один, второй, третий... Оскар в той же неподвижной, соблазнительной позе. Ландо еще долго наблюдал за ним, чувствуя, как напряжение в теле постепенно сменяется изнеможением. Только когда веки начали слипаться сами собой, он позволил себе закрыть глаза, унося в свой сон образ Оскара, чьи снимки теперь навсегда поселились в его скрытом альбоме.***
Ландо наконец-то вернулся в тесный кокон своего болида, вжался в сиденье и рванул вперед, вгрызаясь в асфальт с одной-единственной целью — сбежать от собственного безумия. По мере того как сезон набирал обороты, а гонки мелькали пестрой лентой, он всё больше убеждал себя, что ему мастерски удаётся сохранять ледяной нейтралитет. В паддоке он был профессионалом, напарником, идеальным механизмом. Но как только он оказывался вдали от шума моторов и пристальных взглядов механиков, его мысли пускались в позорное, лихорадочное блуждание. Оказалось, что в одиночестве выживать гораздо сложнее, чем когда Оскар находится в поле зрения. Без его реального, порой слишком приземлённого присутствия, Ландо начинал проецировать на образ напарника самые дикие, самые тягучие фантазии, от которых кончики пальцев немели, а во рту становилось сухо. Под прицелом камер они оба были вынуждены держать спину прямо, подавляя то электричество, которое, как казалось Ландо, уже давно должно было испепелить их обоих, не давая им расслабиться и отдаться друг другу так, как они могли бы сделать прямо сейчас, если бы мир вокруг внезапно исчез. Чтобы не сойти с ума окончательно, Ландо позволял себе несколько простых радостей. Маленькие дозы яда, которые помогали поддерживать жизнь. Когда реальность становилась слишком пресной, а мысли путались, он доставал телефон и открывал те самые снимки из самолёта. Он подолгу всматривался в беззащитное лицо спящего Оскара, представляя, как они лежат где-то в тишине, переплетаясь ногами, как он чувствует кожей ровное дыхание Пиастри и засыпает в его руках. А когда напряжение внизу живота становилось невыносимым, когда он ласкал себя и чувствовал, что вот-вот сорвётся, но не может достичь того самого финала, он выуживал из дорожной сумки серые трусы. Те самые, с которыми он теперь не расставался ни в одной поездке. Он тёрся о них кожей, вдыхая остатки призрачного аромата, хотя, к его огромному сожалению, ткань уже несколько раз прошла через беспощадную отельную стирку и пахла лишь дорогим кондиционером. Прошло меньше трети сезона, а хрупкий план Ландо по исправлению поведения уже трещал по швам, не выдерживая натиска реальности. Майами. Его первая победа. Ландо был на седьмом небе, купаясь в лучах славы и пузырьках бесконечного шампанского. Когда в клуб вошёл Оскар — просто чтобы поддержать его, просто чтобы быть рядом в этот триумфальный момент — сердце Ландо болезненно сжалось от нежности. К счастью для всех, Ландо был уже достаточно пьян и настолько ослеплён обожанием восторженной толпы, что не полез к напарнику с объятиями и не устроил какую-нибудь пьяную драку (или что похуже) на глазах у всей элиты автоспорта. Но вечер приготовил еще один поворот. В самом начале, когда сознание Ландо еще не окончательно затуманилось алкоголем, Оскар подошёл к нему и, склонившись к самому уху, чтобы перекричать музыку, попросил об еще одной услуге. Один раз — это случайность. Дважды — это уже закономерность. В голове Ландо вспыхнула паническая и одновременно восторженная мысль: Оскар доверяет ему. По какой-то совершенно незаслуженной, иррациональной причине он снова выбирает его. Ландо, размахивая бокалом, громко вещал о том, как мечтает поскорее вернуться в Монако и устроить там настоящий праздник, и эти слова напомнили Оскару о его собственных делах. После дебрифинга в Уокинге им обоим полагался отдых, но Оскару, как отличнику и обладателю ценных очков, руководство предписало задержаться на заводе ради дополнительной сессии в симуляторе. Логично, профессионально, скучно... но была одна проблема: Оскар уже отправил часть своих вещей в новую квартиру в Монако. — Послушай, — Оскар смотрел на него своим фирменным нечитаемым взглядом, пока Ландо пытался не пялиться на его губы. — Если бы я дал тебе ещё один ключ, от моих апартаментов в Монако... ты бы не мог зайти туда и на пару дней сделать вид, что ты там живёшь? Я просто укажу твоё имя на посылках с вещами, чтобы ты мог за них расписаться и занести внутрь. От осознания того, что Оскар помнит их предыдущий обмен ключами, что он так буднично упоминает о том, что Ландо уже был в его доме, Норриса прошиб холодный пот. Паника мгновенно смешалась с алкогольными парами. Шампанское, которое он потягивал весь вечер, наконец-то сослужило добрую службу, придав ему напускной храбрости. — Ого, — Ландо хохотнул, чувствуя, как внутри всё вибрирует от предвкушения. — Сначала соседи в Уокинге, теперь еще и почти соседи по комнате в Монако? Ты напрашиваешься на комплименты, Оскар. Я согласен. Я в деле. Только напиши мне заранее, когда мне нужно будет «заселиться». Он подмигнул, надеясь, что его голос не дрогнул. Еще один ключ. Еще одно пространство Оскара, которое теперь будет принадлежать ему. Ландо уже представлял, как он будет ходить по пустым комнатам новой квартиры Пиастри, вдыхая запах свежей краски и распаковывая его личные вещи. Это было опасно. Это было безумно. И это было именно то, чего он хотел больше всего на свете. Оскар тогда, в разгаре липкой ночи Майами, лишь кривовато улыбнулся и выдавил короткое «спасибо», неуклюже и как-то слишком по-мужски похлопав Ландо по плечу. Этот жест благодарности обжёг кожу сквозь тонкую ткань футболки. Ландо прекрасно понимал: Пиастри просто расчувствовался из-за его триумфа, проявил скупую нежность на волне общего куража, но в глубине души, там, где логика бессильно замолкала, ему отчаянно хотелось верить в другое. Ему хотелось верить, что это признание. Что Оскар действительно ценит его — не как напарника, приносящего очки в кубок конструкторов, а как человека, которому можно доверить самое сокровенное. Сам момент передачи ключа случился уже на базе, в стерильных коридорах Уокинга. «Держи, дружище, выручишь», — бросил Оскар, вкладывая холодный металл в ладонь Ландо. Это выглядело чертовски формально, почти буднично, но внутри у Ландо всё пело. Они просто перекинулись парой слов, прошли мимо друг друга и никто из штата McLaren, никто из снующих мимо инженеров и механиков не догадывался, какой властью теперь обладает Ландо. У него был пропуск в личную крепость Оскара — в место, где сам хозяин-то еще толком не успел обжиться. За те несколько дней, что Ландо уже обживал солнечные улицы Монако, Оскар ни разу не вышел на связь. Тишина давила, заставляя Ландо то и дело проверять телефон, пока, наконец, не пришло уведомление. Оскар скинул адрес и коротко уточнил, в какое время завтра Ландо будет удобно принять курьеров. У Ландо на завтрашний день не было ничего, кроме пустоты и попыток занять себя: падел с друзьями, ленивый шопинг, какой-нибудь пафосный ужин или бесцельная прогулка по набережной. Он ответил моментально, почти слишком быстро: Подойдет любое время, бро. Я свободен. Как только адрес высветился на экране, Ландо тут же навёл справки. Сердце пропустило удар: Оскар не блефовал. Он действительно переезжал в дом прямо через дорогу. Ландо вышел на свой балкон, прищурился, оценивая расстояние. Если он просто выйдет выпить утренний кофе, он сможет видеть соседние балконы в доме Оскара. Сможет наблюдать за ним. Сможет... контролировать каждый его шаг, даже не выходя из собственной квартиры. Оскар сообщил, что договорился с логистами на полдень. Всё, что требовалось от Ландо — показать паспорт на ресепшене, чтобы суровые консьержи признали в нем доверенное лицо. На следующий день он заявился в лобби в непривычно презентабельном виде. Чистая, идеально отглаженная рубашка, дорогая туалетная вода — и всё это ради тридцатисекундного разговора с администратором. Женщина за стойкой, проверив документы, лучезарно улыбнулась: — Всё в порядке, мистер Норрис. Теперь, когда вы зарегистрированы в системе как доверенное лицо, вы можете приходить и уходить, когда вам будет угодно. Приходить, когда угодно. Эти слова отозвались в мозгу Ландо сладким эхом. Когда он впервые вставил ключ в замок и толкнул тяжёлую дверь, ему пришлось на секунду затаить дыхание. Он вошёл внутрь, чувствуя себя захватчиком, который ступил на неосвоенную территорию. Квартира дышала пустотой и свежим ремонтом. Мебели почти не было — лишь сиротливые коробки в углах и пара случайных предметов интерьера, которые Оскар, видимо, притащил в первую очередь. Но в центре гостиной, словно трон, возвышалось огромное коричневое кожаное кресло. Оно выглядело вызывающе старым, потёртым, покрытым сетью мелких трещинок, но при этом казалось чертовски удобным. До прихода курьера оставалось еще минут пятнадцать, и Ландо, не в силах сопротивляться искушению, опустился в него. Кожа кресла мягко подалась под его весом, обволакивая теплом. Ландо медленно, с каким-то мазохистским наслаждением рассматривал пустую комнату, которая совсем скоро наполнится запахом Оскара, его голосом, его вещами. Было так странно и вместе с тем пьяняще осознавать, что он — первый, кого сюда впустили. Если не считать, конечно, Марка Уэббера, будь он неладен. Быть в приоритете у Пиастри — это ли не высшая награда? Тишину прервал резкий звонок домофона, а через пару минут в дверь настойчиво постучали. Двое крепких мужчин затащили в квартиру несколько внушительных коробок, заклеенных скотчем с особой тщательностью. Ландо расписался в накладных, ставя своё имя рядом с фамилией Оскара и в этот момент чувство сюрреализма достигло предела. Он снова ощутил этот знакомый лихорадочный бред: он распоряжается имуществом Оскара в его отсутствие. Он только-только потянулся к телефону, чтобы отчитаться, как экран вспыхнул — входящий звонок. Звонил тот самый человек. Ландо замер, давая себе ровно пять секунд на панику, как перед стартовыми огнями. Вдох. Выдох. Контроль. — Привет, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я как раз собирался тебе написать. Всё в порядке, я принял коробки, они уже в гостиной. — О, здорово! — Ландо физически почувствовал, как Оскар улыбнулся на том конце провода. Этот тёплый тон был редкостью и Ландо жадно впитывал его. — Ты уже ушёл оттуда? Ландо пробыл здесь всего ничего. Он не сделал ничего предосудительного (пока что), не залез в чужой шкаф и не принюхивался к обивке мебели, но его всё равно накрыла волна иррациональной нервозности. Ему казалось, что его тайные желания просачиваются сквозь стены. — ...Еще нет, — выдохнул он после крошечной паузы. Оскар облегчённо вздохнул прямо в трубку: — Хорошо. Слушай, не мог бы ты по-быстрому вскрыть коробки? Просто проверь, ничего ли не пострадало при перевозке. Я туда упаковал кучу своих кубков и трофеев. Мало ли, как эти парни их трясли. — Да, дружище. Без проблем. Я всё проверю и напишу тебе, если найду хоть одну царапину. Когда Ландо нажал на отбой, на экране телефона осталось отчётливое пятно от нервного пота с его щеки. Пальцы подрагивали. Это был переломный момент. Оскар только что не просто доверил ему ключ — он предоставил ему прямой доступ к своим самым личным вещам, к своей истории, к своим победам. А ведь Ландо и так собирался заглянуть внутрь. Просто теперь у него было официальное разрешение. Ландо методично проходит по коробкам, вскрывая скотч с тихим, раздражающим треском, который в пустой квартире кажется оглушительным. Он проверяет сохранность вещей, как прилежный исполнитель: здесь кастрюли, звенящие нержавеющей сталью, там — тяжелые блины для штанги и эспандеры. Всё обычное, всё предсказуемо-оскаровское. Но вот последняя коробка, набитая мягкой одеждой, заставляет его сердце пропустить удар. Он не знает, какой бес тянет его за руку, почему ему вдруг до зуда в ладонях захотелось запустить пальцы в этот ворох ткани, перерыть сложенные футболки и худи. Под слоями хлопка он нащупывает что-то плотное. Черная сумка на шнурке. Ландо вытягивает её, и когда содержимое открывается его взгляду, он буквально теряет равновесие, оседая с колен прямо на задницу. Внутри — целый арсенал, о котором он даже не смел мечтать, но который подсознательно жаждал найти. Множество секс-игрушек. Гладкий фаллоимитатор, анальная пробка с холодным блеском металла, вибратор-пуля и — боже — даже тяжёлые наручники. Фаллоимитатор сделан из плотного силикона телесного цвета. Ничего кричащего, никакого пафоса, очень в духе Оскара — функционально и эффективно. Ландо достает его, чувствуя приятную тяжесть в руке и испуганно стреляет глазами по углам пустой комнаты. А вдруг здесь камеры? Вдруг Оскар прямо сейчас смотрит на этот позор через объектив? Страх только подстёгивает. Ландо судорожно спускает штаны, приставляя игрушку к своему вялому пенису, сравнивая размеры. Силикон чуть длиннее, чуть толще, но Ландо всегда был любителем вызовов и «работы на износ». В голове пульсирует навязчивая мысль: будь он сейчас в полной боевой готовности, он бы почти не уступал этой штуке. Почти. Он подносит его к лицу. А что ему ещё остаётся? В этой пустой квартире, в этом храме Пиастри, он — жрец собственного порока. От фаллоимитатора едва уловимо, почти призрачно пахнет чистотой и антибактериальным мылом и этот запах — прямое доказательство того, что вещь была в деле. Ею пользовались. От одной мысли о том, что этот самый предмет был внутри Оскара, растягивал его, заполнял его до предела, по телу Ландо пробегает такая яростная дрожь, что зубы начинают стучать. Прежде чем разум успевает выставить хоть какие-то барьеры, Ландо обхватывает губами податливую силиконовую головку. Он никогда раньше не делал минет. Никогда. Но с тех пор, как Оскар стал его навязчивой идеей, сцены, где он сосёт своему напарнику в самых неподходящих и рискованных местах — в моторхоуме, в задней части самолёта, в туалетах паддока — стали постоянными гостями его ночных кошмаров и фантазий. Он широко раскрывает рот, чувствуя, как растягиваются челюсти и проталкивает фаллоимитатор глубже, пока тот не упирается в заднюю стенку горла. К горлу подступает спазм, он вытаскивает игрушку, давясь и тяжело кашляя, а за ней тянется длинная, густая нить слюны. Ландо понимает, что это полное, беспросветное безрассудство, когда он снова забирается в то самое коричневое кожаное кресло Оскара. Фаллоимитатор зажат в одной руке, а вторая ныряет в расстёгнутые штаны. Он начинает мастурбировать, яростно и быстро, не утруждая себя полным раздеванием — так кажется грязнее, так кажется опаснее. Одной рукой он ласкает разгорячённую плоть, а второй снова и снова подносит игрушку к губам, обсасывая её, как чёртов леденец. Вкус пластика и силикона кажется ему божественным нектаром; он успешно убеждает себя, что за этим химическим привкусом скрывается истинный вкус самого Оскара. Он стонет — громко, бесстыдно, захлёбываясь собственным вожделением. Кляп, роль которого выполняет его собственная ладонь и зажатая во рту игрушка, лишь немного приглушает эти животные звуки. Всё дело в риске. В этой безумной, бьющей по шарам опасности. Оскар в другой стране, Оскар на базе, но призрак его присутствия здесь, в этих стенах, делает каждый рывок руки болезненно сладким. Он всегда может узнать. Всегда. Ландо кончает резко, сдавленно вскрикивая и в последний момент успевает накрыть головку ладонью, пытаясь поймать липкие брызги. Чёрт. Он всё-таки устроил беспорядок. Окутанный чувством вины и липкого стыда, он оглядывается и хватает первое, что попадается под руку — новенькое кухонное полотенце из коробки с посудой. Он вытирает руки, живот и кресло, понимая, что положить это полотенце обратно — значит подписать себе приговор. Он просто засовывает его глубоко в карман. Спотыкаясь, он доходит до раковины, тщательно промывает фаллоимитатор под струёй холодной воды, стараясь смыть все следы своего безумия. Он кладёт его обратно в чёрную сумку, затягивает шнурок и снова прячет в самую глубь коробки под слои одежды. Внутри него пустота и дрожь. Он сделал это. Он снова это сделал.***
Ландо буквально распирает от тихой, болезненной гордости за самого себя: в течение следующих двух Гран-при после того постыдного, лихорадочного инцидента с коробками в Монако ему удавалось виртуозно сохранять маску ледяного нейтралитета. Он был безупречен. Он был воплощением профессионализма, старательно вытравливая из памяти вкус холодного силикона и запах чужой спальни. И вот они снова в Монако. Оскар только что вырвал второе место — блестящий результат, который обычно для такого перфекциониста, как он, не является поводом для бурного восторга. Именно поэтому челюсть Ландо едва не встречается с полом, когда Оскар, вместо того чтобы запереться в номере с анализом телеметрии, вдруг заявляет, что хочет куда-нибудь сходить вечером. И не просто сходить, а по-настоящему выгулять свой успех. Клуб, в котором они оказались, забит до отказа. Музыка долбит по вискам, перемешиваясь с запахом дорогого парфюма и разлитого алкоголя. Обычно в таких условиях Ландо расцветает: он — центр притяжения, душа компании, парень, который перекинется шуткой с каждым встречным и ослепит своей улыбкой. Он обожает этот статус. Но сегодня всё идет наперекосяк. Здесь Оскар, и он подозрительно, пугающе весел. Ландо, охваченный странным оцепенением, изо всех сил старается слиться с интерьером и не привлекать к себе внимания — задача практически невыполнимая для главной звезды McLaren в сердце княжества. Он забивается в угол, потягивая коктейль и издалека, словно одержимый вуайерист, наблюдает за напарником. Оскар хихикает — по-настоящему, открыто! — делает селфи с другими пилотами и даже совершает какие-то ломаные, неуклюжие танцевальные движения, которые выглядят до чёртиков очаровательно. Ландо честно пытается отвлечься. Он вступает в бессмысленные диалоги, принимает шоты, которые ему то и дело подсовывают чьи-то руки, но его внутренний радар настроен на одну-единственную частоту. Он чувствует каждое движение Оскара у себя за спиной. Мир вокруг него уже заметно плывет от выпитого, когда плотная толпа тел внезапно расступается, и к нему, словно сквозь туман, выходит Пиастри. — Эй, — Оскар замирает прямо перед ним, глядя выжидающе и как-то слишком внимательно. В его глазах пляшут озорные чёртики и он явно заметил, что Ландо весь вечер ведет себя как напуганный шпион, держась на дистанции. — О, привет. Хорошо проводишь время? — выдавливает Ландо, многозначительно оглядывая Оскара. Тот едва заметно, почти грациозно покачивается на ногах и это зрелище заставляет сердце Ландо пропустить удар. — Да, — Оскар улыбается так широко, что Ландо кажется, будто в клубе включили дополнительный прожектор. — Знаешь, надо бы делать это почаще. Теперь, когда я официально твой сосед и живу здесь. Как будто Ландо нужно было это чёртово напоминание. Он эгоистично, почти злобно надеется, что Оскар просто бредит под влиянием алкоголя, когда говорит, что хочет чаще выползать из своей берлоги. Ландо никогда не видел его таким пьяным и это пугает. Но самое обидное, что даже в таком состоянии Оскар выглядит гораздо более собранным и статным, чем сам Ландо, у которого внутри всё плавится. — Берегись, парень, — шутит Ландо, пытаясь вернуть себе привычный тон обаятельного шутника. — Мы так быстро втянем тебя в этот разврат, что завтра ты уже будешь стоять за диджейским пультом. Оскар, вопреки обыкновению, не просто вежливо улыбается. Он смеётся — громко и искренне — над этой неуклюжей попыткой Ландо сострить. А затем происходит то, от чего у Норриса подкашиваются колени: Оскар наклоняется вперёд, практически врезаясь в его личное пространство, прижимается своим горячим плечом к его груди и смеётся прямо ему в ухо. Ландо чувствует его запах — смесь джина, мяты и того самого сводящего с ума естественного аромата кожи. Оскар тут же отстраняется, выглядя на секунду смущённым своим порывом, но улыбка не сходит с его лица. — Здесь так странно, — выдыхает Оскар, обессиленно откидываясь на спинку ближайшей кожаной кабинки и бесцеремонно вытягивая свои длинные ноги перед собой. Его тёмные волосы в беспорядке спадают на лоб, взгляд становится подернутым дымкой. Кажется, его накрыло новой волной опьянения прямо на глазах. Ландо понимает: это его шанс. Он делает шаг вперёд, выходя на свободное пространство прямо перед Оскаром, чтобы тот мог видеть только его. — Я могу провести для тебя персональную экскурсию, — предлагает он, и его голос звучит чуть более хрипло, чем хотелось бы. — Показать тебе все злачные места, где что находится, где лучшие бары... Оскар лениво поднимает голову, рассматривая Ландо снизу вверх так, будто видит его впервые. — Конечно. Звучит как план, — он делает небольшую паузу, и в его глазах вспыхивает вызов. — Но у меня условие. Вы не могли бы дать мне одну из ваших машин, мистер Норрис? Хочу ездить по Монако с таким же пафосом, как и ты. Ландо сам поражается тому, как молниеносно, почти раболепно он выстреливает своё согласие. Он, человек, который трясётся над каждым винтиком своих коллекционных машин и не доверяет руль даже проверенным людям, готов отдать Оскару ключи от любого своего зверя. Оскар сияет, его улыбка становится шире, и Ландо, чувствуя, как алкоголь развязывает язык, начинает упоительно перечислять все потаённые уголки Монако, все серпантины и панорамные площадки, которые Оскар просто обязан увидеть из окна суперкара. К концу этого монолога Ландо обнаруживает, что почти вжался в напарника. Его колени упираются в бёдра Оскара, сокращая дистанцию до опасного минимума. Болтовня стихает сама собой, захлёбываясь в тяжёлом, пропитанном электричеством воздухе клуба. Они просто смотрят друг на друга — глаза в глаза, зрачки Оскара расширены, и в них Ландо видит собственное лихорадочное отражение. Оскар выглядит слегка дезориентированным, его движения становятся тягучими. Маленькая ладонь Оскара вдруг поднимается и уверенно ложится на талию Ландо, притягивая его чуть ближе. — Меня дико клонит в сон, — бормочет он, и его голос вибрирует где-то у Ландо в груди. — Хочешь пойти домой... вместе? На часах едва пробил час ночи. Обычно в такие моменты Ландо только входит во вкус и готов кутить до первых лучей солнца, но сейчас всё это кажется мишурой. Оскар просит его. Оскар хочет, чтобы именно Ландо доставил его в целости и сохранности. — Пойдём, — выдыхает Ландо без тени сомнения и протягивает руку, помогая Оскару подняться. Он неохотно разрывает это физическое притяжение, когда они выходят из клуба, не удостоив ни одного знакомого даже коротким «пока». Весь мир сузился до одного человека, который сейчас едва держится на ногах. На улице прохладно, до их дома идти всего ничего, но Ландо быстро понимает: Оскар в стельку. Его обычно безупречная координация гонщика дала сбой — его ведёт в сторону и Ландо приходится крепко придерживать его под локоть. — Кажется, я за всю жизнь не видел, чтобы ты так накидывался, — озвучивает Ландо очевидное, стараясь придать голосу ворчливо-дружеский тон. Оскар останавливается на полпути, его взгляд на мгновение проясняется. — Да... просто пытался влиться в коллектив, — он икает и криво усмехается. — Стать настоящим засранцем из Формулы-1, ну, знаешь, как вы все. — Оскар замирает, видимо, испугавшись, что его слова прозвучали слишком остро. — Серьезно, Лан... спасибо тебе. За то, что всегда рядом. Ландо чувствует, как внутри всё переворачивается. Он стоит посреди пустынной улицы Монако и не находит слов. Но Оскару они и не нужны. Он делает шаг вперед и бросается в объятия Ландо, сжимая его так крепко, словно ищет спасения от шторма в своей голове. Он инстинктивно утыкается лбом в плечо Ландо, прячась от мира. — Всегда, — шепчет Ландо, и это звучит как клятва, которую он готов высечь в камне. Он будет рядом. В мыслях, в тени, за стеной — где угодно. Они стоят так слишком долго, нарушая все законы приличия и пространства. Рука Ландо собственнически покоится на талии Оскара. — Давай я отвезу тебя домой, герой. Ему приходится почти тащить Оскара на себе. С каждой минутой тело австралийца становится всё тяжелее, сонливость берет своё. Когда они наконец оказываются у двери Оскара, тот смотрит на Ландо мутными, молящими глазами. — Можешь подняться со мной? Проследи, чтобы я... ну, попал ключом в замок. И снял эти чёртовы ботинки. Оскар явно не понимает, что он делает. Он открывается Ландо с такой беззащитностью, будто тот — единственный человек во вселенной, которому позволено видеть его слабость. И Ландо делает то, что сделал бы «хороший товарищ»: ведёт его в спальню, усаживает на край огромной кровати и опускается перед ним на колени. Он стягивает с него обувь, чувствуя жар, исходящий от тела Оскара. Когда Ландо поднимает взгляд, веки Пиастри уже почти сомкнуты, он балансирует на грани отключки. Но прежде чем Ландо успевает подняться, Оскар резко дёргается вперёд, обхватывает лицо Ландо ладонями и делает немыслимое. Он целует его. Это длится всего несколько секунд — влажное, настойчивое давление губ в губы, пропитанное алкоголем и чем-то отчаянным. Ландо замирает, его сердце просто перестает биться от шока. Оскар отстраняется, смотрит на него косым, совершенно пьяным взглядом и бормочет: — Спокойной ночи, детка... После чего заваливается на кровать и мгновенно вырубается. Он понятия не имеет, что творит. Он перепутал меня с кем-то другим. Этого просто не было, — убеждает себя Ландо, стоя на коленях у кровати спящего напарника. Но губы до сих пор горят. Оскар спит в своем парадном костюме — белая рубашка, узкие джинсы, обтягивающие бёдра. Ландо понимает: раздевать его сейчас — это игра с огнём, в которой он точно сгорит. Он делает то, что диктует ему остаток совести: приносит стакан воды и таблетку ибупрофена, оставляя их на тумбочке. Когда он возвращается, Оскар уже пускает слюни на подушку, тихо и уютно похрапывая. Он свернулся калачиком, сложив руки на груди в форме сердца — нелепое, трогательное зрелище. И тут Ландо совершает поступок, о котором он пожалеет утром: он ложится рядом. Между краем кровати и спящим телом Оскара. Он лежит и смотрит. Наблюдает за каждым вдохом, готовый в любую секунду сорваться и убежать, если Оскар откроет глаза. Но тот не шевелится. Ландо придвигается на миллиметр ближе, закрывает глаза и чувствует тепло, исходящее от Оскара. Это почти физическая боль — быть так близко и быть так далеко одновременно. Проходит час. Ландо понимает: нужно убираться, пока солнце не выдало его присутствие. И как только его мысли принимают грязный оборот, а в паху начинает пульсировать знакомое, мучительное напряжение, он осознаёт: точно пора валить. Лежать в постели напарника с эрекцией — это уже за гранью любого товарищества. Ландо начинает медленно подниматься, но рука Оскара молниеносно, словно капкан, вцепляется в его запястье. — Можешь остаться, Лан... Просто ляг. Оскар даже не открывает глаз. Ландо, кивая самому себе как безумец, ложится на спину. Оскар, не глядя, нащупывает его руку, притягивает к себе и переворачивается на бок, заставляя Ландо прижаться к нему со спины. Оскар ёрзает, устраиваясь поудобнее, и его задница плотно упирается в эрекцию Ландо. Оскару либо слишком плохо, чтобы соображать, либо ему плевать. Он лишь плотнее прижимается к этому выпирающему бугру и что-то невнятно напевает себе под нос, прежде чем окончательно погрузиться в глубокий сон. Ландо лежит неподвижно всю ночь. Он не спит ни секунды. Он — живой труп, охраняющий покой своего личного божества. Следующее утро встречает Ландо тяжёлым молотом похмелья и стыда. Он выскользнул из квартиры до рассвета, чувствуя себя вором. Весь день он мерил шагами свою гостиную, убеждая себя, что это был разовый глюк системы. Он знает, что Оскар к нему неравнодушен. Он это чувствует. Но если Оскар испытывает к нему симпатию, то Ландо отвечает ему настоящим помешательством. Если бы Пиастри хоть на секунду заглянул в ту выгребную яму из похоти и собственничества, которая бурлит в голове Ландо, он бы бежал из Монако без оглядки. Ландо хочет не просто любви. Он хочет, чтобы Оскар нуждался в нём как в кислороде. Чтобы он зависел от него настолько, чтобы в его мире не осталось места больше ни для одной живой души. Это эгоистично? Да. Это больно? Невероятно. Но он не готов делиться Оскаром ни с кем. Телефон вибрирует. Сердце делает кульбит. Оскар: Ты вчера отвёз меня домой? Помнит. Черт, он что-то помнит. Ландо: Да, ты сам меня об этом попросил. (Технически — чистая правда). Оскар: О, хорошо. Я просто удивился, увидев воду на прикроватной тумбочке и понял, что был слишком в хлам, чтобы принести её сам. Я что, его смущаю? — думает Ландо. Да Оскар мог бы блевать на его коллекционные туфли и Ландо бы только ласково погладил его по голове. Ему становится чуть легче от мысли, что Оскар, кажется, не помнит тот поцелуй и ту ночь «ложкой». Ландо: Нет, всё нормально. Удачи с похмельем. Нужно прервать этот разговор. Нельзя давать ему повод копаться в памяти. Слишком опасно. Слишком близко к краю.***
В те долгие, изнурительные месяцы, что отделяли его от финала в Абу-Даби, Ландо превратился в виртуоза самообмана. Он изо всех сил вцеплялся в остатки своего обещания — не переступать черту, не выдавать себя, не разрушать тот хрупкий фасад дружбы, который они выстроили. Но, как и в самом начале этого безумного сезона, Ландо находил обходные пути, лазейки, через которые его одержимость просачивалась наружу, отравляя и одновременно питая его. Раньше его до белого каления раздражало, что его имя — Ландо Норрис — фигурирует в каждой чёртовой переписке, касающейся расписания Оскара. Он закатывал глаза, жалуясь на перегруженный почтовый ящик, ворчал, что уведомления о чужих тестах засоряют его пространство и мешают видеть действительно важную информацию. Ему вежливо объяснили: — Ландо, это вопрос прозрачности. Команда хотела, чтобы лидеры знали о шагах друг друга — если Пиастри идет в симулятор, Норрис должен быть в курсе. И наоборот. Справедливость, чёрт бы её побрал. Но теперь... теперь каждое такое письмо стало для него святым откровением, благословением свыше. Это был его личный радар. Ландо жадно впивался глазами в сухие строчки графиков, отслеживая каждый вздох Оскара, каждую неделю его жизни. Благодаря этому он знал с точностью до минуты, будет ли Оскар в Монако. И если в расписании значился Уокинг или спонсорское мероприятие в Мельбурне, Ландо понимал: территория свободна. Пришло время занять его место. Это превратилось в отлаженный, почти ритуальный процесс. Ландо пересекал вестибюль дома Оскара с видом полноправного владельца, каждый раз небрежно кивая вахтёрше. Та уже привыкла к звёздному соседу, считая их неразлучными приятелями, и Ландо это чертовски льстило. Сначала всё было невинно: он просто слонялся по пустой квартире, впитывая тишину. Сидел на диване Оскара, разваливался в его потёртом кожаном кресле, а потом... потом он начал зарываться лицом в его простыни, вдыхая остатки чужого тепла. С каждым разом он задерживался всё дольше. Его колотило от этого липкого, сладкого волнения; пульс зашкаливал, даже когда он был на сто процентов уверен, что Оскар на другом конце света. То, что задумывалось как невинный способ «поддерживать связь» в перерывах между гонками, мутировало в навязчивую, тёмную потребность усложнять игру. Сначала он просто спал в его постели, представляя, что Оскар рядом. Затем начал принимать душ в его ванной, втирая в свою кожу его дурацкие гели и шампуни, чтобы потом весь день пахнуть им. А где-то в промежутке между последними европейскими этапами он сорвался и начал мастурбировать прямо на его подушках, кусая губы, чтобы не стонать слишком громко в пустоту комнат. Он балансировал на краю, не позволяя себе лишнего — того, что невозможно было бы скрыть или отмыть. Хотя, если бы он дал волю тому зверю, что рычал у него внутри, он бы вытрахал в этой квартире каждый угол, каждую поверхность, оставляя свои метки повсюду. Но пока, окруженный призрачным ароматом Оскара, который, казалось, навечно впитался в ткань постельного белья, Ландо лгал себе, что этого суррогата ему достаточно. Уикенд в Абу-Даби обрушился на него лавиной. Чемпионат мира по крикету, бесконечные интервью, суета паддока — времени на то, чтобы зацикливаться на Оскаре, катастрофически не хватало. Но в глубине души это напряжение только подпитывало его решимость. И он сделал это. Он вырвал эту победу, выиграл гонку и принес McLaren долгожданный Кубок конструкторов. Эйфория была ослепляющей. И совершенно неважно, какой результат показал Оскар — сегодня они были единым целым. Под прицелом сотен телекамер рука Оскара по-хозяйски обвила талию Ландо, пока они, смеясь, чокались бутылками шампанского. Ландо чувствовал этот жар сквозь комбинезон и едва сдерживался, чтобы не задрожать прямо в прямом эфире. Это чувство триумфа — их общего триумфа — не отпускало его ни на секунду, даже когда они разъехались по отелям, чтобы сбросить пропитанную потом одежду и подготовиться к финальной вечеринке года. Команда арендовала лучший клуб и Ландо убеждал себя, что там, среди сотен знакомых лиц, ему будет гораздо проще игнорировать Оскара. Спрятаться в толпе. Быть душой компании. Он не торопился. Тщательно укладывал волосы, выбирал парфюм, критически осматривал себя в зеркале. Он клялся себе, что не заговорит с Оскаром первым, но это не мешало ему хотеть выглядеть так, чтобы у того перехватило дыхание при одном взгляде на него. Когда Ландо зашёл в клуб, вечер уже был в самом разгаре. Половина McLaren пребывала в состоянии радостного безумия: механики обнимались с инженерами, кто-то уже орал победные песни, повсюду звенели бокалы. Оскар, как ни странно, выглядел абсолютно трезвым. Он держался чуть в стороне от эпицентра хаоса, стоя в компании Зака Брауна и Андреа Стеллы. С бутылкой пива в руке, в полумраке клуба, он казался Ландо воплощением совершенства. Спокойный, уверенный, с этой своей мягкой, едва заметной улыбкой... Ноги Ландо сами, помимо его воли, понесли его в ту сторону. Его просто втянуло в гравитационное поле Пиастри. — А вот и наш герой! — Зак тут же заключил Ландо в свои фирменные медвежьи объятия, едва не раздавив ему рёбра. Андреа схватил его за щеки, снова и снова бормоча поздравления, его глаза светились гордостью. Оскар же просто протянул руку — его ладонь была сухой и тёплой — а затем притянул Ландо к себе для короткого, почти формального братского объятия. Ландо кожей почувствовал это мимолётное прикосновение. Внутри всё сжалось в тугой узел. Обменявшись дежурными любезностями и выслушав порцию благодарностей в десятимиллионный раз, Ландо извинился, сославшись на жажду и поспешил скрыться в толпе. Ему нужно было выпить. Срочно. Иначе он рисковал просто остаться стоять там, глядя на Оскара, как брошенный пёс. Он начал лавировать между гостями, принимая поздравления, но его затылок продолжал гореть — он чувствовал взгляд Оскара. Или ему просто хотелось так думать. Из-за бесконечных перемещений по пульсирующему танцполу, постоянных визитов к бару и остановок у высоких столов, Ландо медленно, но верно погружается в состояние липкого опьянения. Это именно то, чего он так отчаянно надеялся избежать — по крайней мере до тех пор, пока всё высшее руководство и, что важнее, Оскар не разойдутся по домам. Ему кажется, что он уже в пятый раз за вечер виртуозно ускользает из поля зрения напарника, растворяясь в толпе, как дым. Но удача — переменчивая дрянь. Оскар ловит его, стальная хватка пальцев смыкается на запястье Ландо прежде, чем тот успевает совершить очередной манёвр и позорно дезертировать. — Есть минутка? — голос Оскара звучит не как вопрос, а как приговор. — Прямо сейчас? — Ландо лихорадочно ищет путь к отступлению, его мозг, затуманенный алкоголем, выдаёт первую попавшуюся хуйню — Джон... Джон хотел, чтобы я с ним выпил. Это срочно. Звучит это паршиво и максимально неубедительно, учитывая, что Джон уже добрый час невменяемо скачет где-то в центре танцпола. Оскар не слушает. Он просто тянет его за собой, прокладывая путь сквозь плотную стену тел, и заталкивает в темный, душный угол клуба, скрытый от посторонних глаз тяжёлыми чёрными бархатными шторами. Ландо на секунду пронзает острый укол паранойи: вдруг кто-то заметил их внезапное исчезновение? Вдруг кто-то уже строчит пост в соцсети? Но свет прожекторов мигает слишком агрессивно, алкоголь льется рекой, и всем вокруг глубоко плевать на двух гонщиков, скрывшихся за занавесом. — Почему ты меня избегаешь? — Оскар бьёт наотмашь, прямо в лоб. Этот вопрос выбивает из Ландо весь воздух. Ему даже не приходится притворяться ошарашенным, когда он выдавливает из себя жалкое: — А? — Ты сбегаешь каждый раз, когда я подхожу ближе чем на три метра, — уточняет Оскар, делая осторожный, хищный шаг вперёд. Ландо пятится, его кеды скользят по полу, пока лопатки не впиваются в холодную стену. Это физическая реакция, неконтролируемая и позорная — тело Ландо буквально стонет от близости объекта своего желания, и этот факт пугает его до икоты. — И это не только сегодня, Лан. Ты оказываешься со мной в одной комнате только тогда, когда тебя заставляет контракт или расписание. — Я... я не знаю, что тебе сказать, Оскар. Понятия не имею, о чём ты вообще говоришь, — Ландо звучит как провинившийся школьник. Это самое слабое и трусливое оправдание, которое он когда-либо рождал. Оскар сокращает дистанцию до минимума. Его голос падает до опасного шёпота. — Это из-за Монако? Из-за того, что я поцеловал тебя? Он слегка ухмыляется, пытаясь сохранить привычную маску иронии, но Ландо видит — Пиастри на взводе. В глубине его зрачков пляшет неуверенность, которую он пытается скрыть за этой дерзкой полуулыбкой. Свести всё безумие последних месяцев, все взломы квартир, обнюхивание простыней и ночные судорожные оргазмы к одному-единственному пьяному поцелую в Монако — это значит обесценить всю ту бездну, в которую Ландо добровольно прыгнул. Он поднимает взгляд, вцепляясь в глаза Оскара, и едва слышно бормочет: — Нет. Дело вообще не в этом. — А я думал, ты этого хотел, — Оскар прижимает его к стене так плотно, что их лица разделяют какие-то жалкие сантиметры. Ландо чувствует запах его дыхания, жар, исходящий от его кожи. — Я не знаю, чего я хочу! — почти выкрикивает Ландо, и это — самая честная вещь, которую он произносил за весь год. Он хочет заполучить Оскара так сильно, что это граничит с физическим уродством. Но иметь Оскара — значит признаться в том, что он творил всё это время. Значит взглянуть в лицо своему безумию. Оскар истолковывает его смятение по-своему. Он наклоняется и во второй раз прижимается губами к губам Ландо. Но на этот раз это не мимолетный смазанный жест — Оскар властно обхватывает его талию, притягивая к себе, лишая малейшей возможности отстраниться. Руки Ландо безвольно висят вдоль туловища, как плети. Его разум на мгновение отключается, набитый ватой и дешёвым спиртом, и губы сами собой, в каком-то сомнамбулическом трансе, начинают отвечать на поцелуй. Сердце делает миллион ударов в секунду, кровь вскипает. Но через минуту реальность обрушивается на него ледяным душем. Всё его тело каменеет. Страх, липкий и чёрный, перебивает возбуждение. Ландо с силой отталкивает Оскара в грудь, так что тот едва не влетает в занавеску и шипит: — Какого черта ты творишь?! Оскар застывает, его глаза широко распахнуты, на лице — гримаса полного, абсолютного потрясения от такой резкой смены декораций. — Мы здесь со всей нашей чертовой командой! — Ландо переходит на ядовитый шепот, его трясет. — Ты что, блядь, гей? Оскар густо краснеет, его взгляд начинает метаться по тёмным углам, он выглядит так, словно его ударили под дых. — Э-э... я... — Да какая разница! — Ландо срывается с места, проскальзывая мимо него. — Я — не гей. Понял? Это полуправда, которая горчит на языке. Потому что Ландо никогда, ни разу в жизни не испытывал ничего подобного ни к одному живому существу — ни к мужчинам, ни к женщинам. Только к этому конкретному человеку, стоящему сейчас в тени бархатных штор. Он несётся к выходу, не разбирая дороги. Один из инженеров ловит его за плечо, втягивая в какую-то бессмысленную беседу о шинах или праздновании и Ландо приходится стоять, улыбаться и кивать, хотя его сердце бьётся где-то в районе горла, угрожая вырваться наружу. Через пару минут он краем глаза замечает, как Оскар выскальзывает из-за занавеса. Он идёт прямо к выходу — плечи опущены, взгляд в пол. Никто его не останавливает. И в этот момент Ландо чувствует, как внутри него что-то окончательно ломается.***
Зимние каникулы превращаются в бесконечный круг персонального ада. Ландо живёт в отвратительной, изматывающей рутине: он ест, спит, ходит на какие-то обязательные тусовки и... по-прежнему вскрывает квартиру Оскара. Он ведет себя как типичный пилот Ф-1, скрывая за маской успешности зияющую пустоту. В его голове, как заезженная пластинка, снова и снова прокручивается тот момент в клубе. Тот момент, когда он оттолкнул Оскара, хотя каждая клетка его тела умоляла схватить его за воротник и не отпускать никогда. От Оскара — ни звука. Полная радиотишина. Обычно они и так не особо переписываются в межсезонье, но сейчас эта тишина кажется оглушительной, она давит на перепонки, мешая спать. Ландо, если называть вещи своими именами, убит горем. И самое паршивое, что он сам возвёл этот эшафот. Он боится даже представить, что сейчас чувствует Оскар. В его ушах эхом звучит: Я думал, ты этого хочешь. Оскар был прав. Он был чертовски прав. Всё, к чему Ландо стремился раньше, теперь превратилось в пыль. Но он не может получить его. Не сейчас. Это слишком много значит для него, это слишком реально, слишком опасно. Одержимость выходит на новый уровень. Ландо мазохистски выслеживает каждый шаг Пиастри в соцсетях, проводит часы в его пустой квартире в Монако, развалившись на его кровати и пытаясь уловить остатки запаха. Но ситуация осложняется тем, что сам Оскар сейчас на другом конце планеты, в солнечной Австралии. И, судя по всему, он там не просто живёт — он наслаждается жизнью. Лента Ландо забита фотографиями счастливого Оскара. Вот он с друзьями, вот с семьёй, вот он просто гуляет по Мельбурну. На каждом снимке он улыбается своей спокойной, бесящей улыбкой. Кажется, то, что произошло между ними, не оставило на нем ни единой царапины. Всё становится настолько плохо, что Ландо едва может довести себя до оргазма, даже лежа в постели Оскара. Ему нужно что-то сокрушительное, какой-то взрыв, который избавит его от этой удушающей тревоги. И этот взрыв случается. В середине перерыва Ландо открывает Twitter и натыкается на целую пачку свежих фото Оскара. Пляж. Компания друзей. Лица, которых Ландо никогда не видел. Ярость и ревность вспыхивают в нем мгновенно, выжигая остатки рассудка. Его бесит не факт существования друзей у Оскара. Его бесит один конкретный человек, который на всех снимках ошивается рядом с Пиастри. Этот парень — полная противоположность Ландо. Высокий, на несколько дюймов выше Оскара, с рельефным телом, от которого так и веет уверенностью. У него длинные светлые волосы, собранные в хвост, и бицепсы, которые так и бугрятся под загаром. Но самое страшное — Оскар смотрит на него. Смотрит с тем самым восхищением, которое Ландо считал своей исключительной собственностью. Ландо находит ссылку на сайт папарацци и начинает буквально препарировать каждую фотографию. Он вбивает себе в голову безумную мысль: Оскар специально позвал этих стервятников. Он знал, что фото разлетятся. Он сделал это, чтобы уничтожить Ландо. На снимках они лежат рядом на полотенцах. Плещутся в океане. Играют в американский футбол на песке. Последние кадры добивают Ландо: этот белобрысый урод в прыжке валит Оскара на песок, обхватив его руками за талию, а Оскар... Оскар заливисто хохочет, запрокинув голову, пока они оба валяются в пылу игры. Ослепленный кровавой яростью, Ландо срывается с места и буквально топает через дорогу, врываясь в квартиру Оскара. Он не гордится тем, что происходит дальше. Он воет, как раненый зверь, круша всё на своем пути. Он срывает простыни с кровати Оскара, швыряет подушки в стены, выкидывает из шкафов одежду, превращая спальню в зону боевых действий. В конце концов он падает без сил в центре этого хаоса. Внутренняя плотина рушится и он заходится в рыданиях, которые не может сдержать. Он сам не понимает, почему плачет. Ведь это он, он сам оттолкнул Оскара. Он сам не справился. Когда слёзы высыхают, оставляя лишь саднящую пустоту, Ландо начинает методично, почти механически приводить комнату в порядок. Через час по нему уже не скажешь, что у него только что был самый страшный нервный срыв в жизни. Перед тем как выйти и закрыть за собой дверь, Ландо достаёт телефон и с остервенением удаляет из всех подписок и поисковых запросов фразу «Оскар Пиастри».
