two.
12 марта 2026 г., 22:52
Оставшуюся часть отпуска Ландо провёл в каком-то вакууме, в угрюмом, давящем молчании, которое он заботливо выстроил вокруг себя, как защитный кокон. Каждый раз, когда в голове всплывал образ Оскара, Ландо мысленно бил себя по лицу. К концу этого вынужденного затишья, когда Оскар — физически и ментально — остался где-то далеко позади, на другом конце земного шара, Ландо вернулся в Великобританию. Он чувствовал в себе новые, злые силы.
2025 год должен был стать его годом. Годом триумфа, в котором нет места для соплей и подглядывания в чужие спальни.
Его новое, ледяное безразличие во время предсезонной подготовки вызывало у руководства экстаз. Зак Браун и другие боссы не могли нарадоваться, бесконечно восхваляя повзрослевшего Норриса. То, что сам Ландо внутри себя называл трусливым избеганием и попыткой не сойти с ума, команда воспринимала как абсолютную, почти фанатичную самоотдачу гонкам. Благодаря этой броне из сосредоточенности Ландо теперь мог позволить себе роскошь общаться с Оскаром только по необходимости — сухие факты, телеметрия, командные установки.
На этот раз и у Оскара, кажется, не возникло никаких проблем с дистанцией. Он не навязывался, не искал встреч глазами, словно тот случай в Абу-Даби был просто помехой в эфире, которую он успешно отфильтровал.
Ландо держался на плаву, выверенно и чётко, вплоть до Гран-при Австралии. В Мельбурне всё было против него: толпы фанатов Пиастри, безумное внимание прессы к местному герою. Но Оскар был так поглощен домашним хаосом, что Ландо наконец-то смог выдохнуть и отойти на второй план, полностью зарывшись в собственные данные, смакуя цифры, как самое изысканное вино.
Несмотря на все кочки и преграды, гонка Ландо прошла по идеальной траектории, именно так, как он расписал в своей голове за неделю до старта. Он одержал свою первую победу в сезоне, и вкус шампанского на подиуме был чертовски сладким. А вот для Оскара домашний уикенд превратился в сущий кошмар в прямом эфире. Его вынесло с трассы и только чудом, на чистом упрямстве, ему удалось отыграть несколько позиций и вползти в очковую зону.
После финиша, когда адреналин еще жёг вены, Оскар подошёл к нему. Он выглядел уставшим, пыльным, но всё таким же непроницаемым. Поздравляя Ландо, он крепко пожал ему руку — короткое соприкосновение, от которого у Норриса по привычке зачесались ладони. Ландо уже собирался технично слиться и уйти к механикам, когда Оскар вдруг негромко спросил:
— Ты сегодня куда-нибудь идёшь? Я собирался пригласить нескольких друзей, отметить конец этого безумия, но я... честно говоря, не очень хорошо разбираюсь в местных клубах.
При одном только упоминании друзей Ландо мгновенно оживился. Внутри него снова подняла голову та самая зудящая потребность контролировать всё, что касается Пиастри.
Ландо уже успел во всеуслышание заявить, что в этом сезоне его единственная цель — титул. Никакого алкоголя, никаких тусовок до утра. Он не собирался повторять ошибки прошлых лет и напиваться до состояния овоща — это слишком сбивает настройки. Но сейчас ситуация требовала личного присутствия.
— Да, дружище. Я выберу место. Напишу тебе адрес позже, — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому скучающе.
«Позже» наступило примерно через пять минут после того, как он скрылся в моторхоуме. Ландо развил бурную деятельность: он собрал группу нужных людей и забронировал столик в самом пафосном, самом закрытом клубе Мельбурна. Отправляя Оскару адрес, он приписал: Скажешь на входе моё имя.
Это маленькое уточнение дало ему почти физическое ощущение власти. Оскар — в своём родном городе! — полагается на него, на Ландо, чтобы просто зайти в клуб. Это было глупо, ведь Пиастри пропустили бы даже на королевский приём в одних трусах, но Ландо упивался этим моментом.
К тому времени, как Ландо со своей свитой добрался до клуба, Оскар уже был там. Он стоял в плотном кольце людей, и Ландо почувствовал, как к горлу подступает тошнота: он узнавал большинство этих лиц. Он слишком долго и слишком тщательно разглядывал те самые фотографии папарацци, чтобы забыть их. Особенно его взгляд зацепился за мистера «Пучок на голове» — того самого долговязого красавчика с пляжа.
Несмотря на холодную войну между ними, Ландо был почти уверен (и эта уверенность грела его эго), что Оскар не делился их секретами с этой толпой. Ландо демонстративно вклинился в разговор, надевая свою самую ослепительную маску лучшего друга и наставника. Он хотел, чтобы эти люди видели: он — главный человек в жизни Оскара, даже если реальность была куда более изломанной.
— Ландо, товарищ Оскара по команде, — представлялся он каждому, пожимая руки с такой силой, что костяшки белели.
Его поздравляли, ему улыбались, но он едва это замечал. Его внимание было приковано к Оскару, который стоял чуть поодаль и увлеченно болтал с субъектом номер один из чёрного списка Ландо. Когда лимит вежливых рукопожатий был исчерпан, Норрис наконец направился к этой парочке. Но не успел он даже открыть рот, как Оскар сам перехватил инициативу, положив руку ему на плечо.
— Ландо, познакомься, это мой друг Оли.
Рука Оскара не просто лежала — она словно клеймила его. Пальцы чуть сильнее, чем нужно, впивались в ткань рубашки и этот жар прошивал Ландо до самого копчика. Оли, этот чертов викинг с хвостом, поприветствовал его небрежным: Привет, чувак, поздравляю.
Ландо он не просто не понравился — он вызывал у него желание немедленно провести дезинфекцию помещения. У этого парня был такой голос... грубый, хозяйский, уверенный. Полная противоположность суетливой энергии Ландо.
Кто-то из толпы окликнул Оскара, и тот, извинившись, отошёл, оставив Ландо наедине с Оли. Воздух между ними мгновенно стал плотным, как кисель.
— Похоже, вы с ним довольно близки, — процедил Ландо, глядя на то, как Оли расслабленно потягивает свой напиток.
Парень издевательски усмехнулся, покачивая головой.
— Не совсем. Мы вместе учились в начальной школе, но с тех пор почти не виделись. Вот, решили восполнить пробелы.
Почему-то эта информация ударила по Ландо еще больнее. Значит, это не старая, проверенная дружба, а свежий, искрящийся интерес? После всего, что было между ними в Абу-Даби, Оскар нашел себе замену из начальной школы?
— И что ты о нём думаешь? — Ландо пошёл в лобовую, его глаза сузились, а голос стал опасно тихим.
— О чём ты?.. Об Оскаре? — Оли окинул Ландо оценивающим, почти раздевающим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то хищное, наглое. Он сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Норриса. — Если ты спрашиваешь, не собираюсь ли я его трахнуть, то — да, я над этим активно работаю.
Ландо почувствовал, как внутри него что-то лопнуло. Гнев, чистый и первобытный, заполнил лёгкие вместо кислорода. Слышать, как этот тип говорит об Оскаре в таком тоне, как о куске мяса, который он планирует заказать на ужин, было невыносимо.
Парень подошёл еще ближе, нагло нависая над Ландо, и — верх наглости! — приобнял его за талию, словно они были старыми приятелями в баре.
— Но знаешь, я не привередливый. Я готов на всё, если ты тоже не против повеселиться.
Эта дерзость, этот гнилой подтекст... Оли не просто оскорбил Оскара, назвав его доступным, он посмел сделать предложение самому Ландо, считая его таким же лёгким уловом. Ландо толкнул его в грудь — резко, жёстко, выбивая воздух из лёгких этого ублюдка. На лице Оли на секунду застыло недоумение, но ухмылка тут же вернулась на место.
— Да ладно тебе, дружище. Не строй из себя недотрогу. Не может быть, чтобы ты был таким же ханжой, как твой маленький друг.
Это была последняя капля. Слово «маленький» в отношении Оскара прозвучало как смертный приговор. Ландо не думал о контрактах, о репутации, о завтрашних заголовках. Его правая рука, ведомая чистым инстинктом и накопленной за месяцы яростью, взмыла вверх. Удар пришёлся точно в цель. Глухой, влажный звук ломающегося хряща. Кулак Ландо врезался Оли прямо в переносицу.
Ландо никогда в жизни никого не бил по-настоящему. Боль в костяшках была острой, пульсирующей, но она приносила странное, извращенное удовлетворение. Оли охнул, закрывая лицо ладонями и сквозь пальцы тут же брызнула густая, ярко-алая кровь, заливая его рот и подбородок.
Мир вокруг словно застыл. Грохот басов стал приглушённым, как под водой. Все, кто стоял рядом, замерли, глядя на окровавленного парня и тяжело дышащего гонщика. Ландо сжал зубы, ожидая ответной подачи, готовясь к драке, но Оли только согнулся, скуля.
Вдруг чьи-то сильные руки обхватили Ландо за плечи, буквально вырывая его из этой сцены.
— Какого хрена ты творишь?! — прошипел знакомый голос прямо ему в ухо.
Оскар.
Ландо хотел закричать, объяснить, выплеснуть всё, что горело внутри, но Оскар уже оттолкнул его. С каким-то странным, почти болезненным выражением лица он бросился к Оли, обхватывая его лицо ладонями, пытаясь осмотреть рану. Ландо передёрнуло от этой картины. Видеть, как Оскар касается этого урода, заботится о нём... это было хуже любого удара.
— Твой товарищ по команде — гребаный маньяк! — выплюнул Оли, захлёбываясь кровью.
Ландо не стал дожидаться продолжения. Он развернулся и быстрым, рваным шагом направился к выходу, расталкивая толпу, которая расступалась перед ним, как перед зачумлённым.
Выйдя на ночной воздух Мельбурна, он жадно глотнул прохлады. Руки тряслись, костяшки ныли, сердце колотилось где-то в районе горла. Он прислонился к холодной кирпичной стене клуба, пытаясь унять дрожь. Достал телефон, пальцы мазали по экрану, пока он вызывал такси.
Дверь клуба со скрипом открылась. Ландо даже не оборачивался — он по вибрации воздуха, по запаху, по какому-то шестому чувству понял, что это Оскар. Он попытался слиться с тенью, уйти в темноту, пока его не заметили, но голос Пиастри разрезал ночь, как скальпель.
— Куда, мать твою, ты собрался?
Ландо замер, как пойманный зверь. Медленно, по миллиметру, он обернулся. Оскар выглядел так, будто сам только что прошёл через мясорубку. Волосы, обычно идеально уложенные, были растрёпаны, лицо горело от гнева, а на белоснежной рубашке расплывалось свежее, тошнотворно-красное пятно крови Оли.
Но самым страшным был взгляд Оскара. Его глаза блестели в свете уличных фонарей и Ландо с ужасом понял: он вот-вот сорвётся. То ли в крик, то ли в слёзы.
Ландо всегда кичился тем, что видит Оскара насквозь. Но сейчас он был в тупике. Ярость? Обида? Или... боже, неужели Оскару не всё равно?
Ландо спрятал ушибленную руку в карман, борясь с безумным желанием подойти и вытереть эту кровь с его рубашки. Но он заставил себя остаться на месте.
— Не хочешь объяснить мне, что это был за перформанс? — Оскар подошёл вплотную. Между ними было всего несколько сантиметров — зона поражения. У Ландо в груди всё стянуло, лёгкие отказывались работать.
— Твой друг вёл себя как последний придурок, — выдавил Ландо. Голос предательски дрогнул, прозвучав обиженно, как у ребенка. Оскар лишь вздёрнул бровь, его взгляд стал еще жёстче, требуя правды. — ...Он говорил о тебе всякое дерьмо, — добавил Ландо, отводя глаза.
Напряжение в плечах Оскара едва заметно спало, но гнев никуда не делся.
— И что именно он сказал?
Ландо сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Он не мог это произнести. Не мог признаться, что ударил человека из-за дикой, животной ревности. Что его взбесила мысль о том, что кто-то другой может касаться Оскара, думать о нём так, как думает сам Ландо.
— Теперь это не имеет значения, — бросил он, заметив, как к бордюру подкатывает его машина. — Просто будь начеку с теми, кого называешь друзьями.
С этими словами он рванул к такси, не оборачиваясь, чувствуя на своей спине обжигающий взгляд Оскара, который, он был уверен, будет преследовать его во снах всю оставшуюся жизнь.
***
Гонки сменяли друг друга безумным калейдоскопом из запаха палёной резины, слепящих вспышек и оглушительного рёва трибун. Ландо стабильно, почти пугающе ровно поднимался на подиум, забирая свои кубки, но побед... настоящих, первых мест, от которых кровь закипает в жилах, больше не было. Фортуна словно отвернулась от него, оставив лишь серебряный привкус разочарования на губах. А вот у Оскара они были. Четыре. Четыре чёртовых триумфа, которые врезались в память Ландо раскалённым клеймом. Каждый раз, когда Пиастри побеждал, он словно срывался с цепи. Он уходил из команды, исчезал с радаров механиков и инженеров, растворяясь в ночной жизни городов. Это было так чертовски на него не похоже, так не вязалось с образом спокойного, рассудительного австралийца, которого Ландо, как ему казалось, знал вдоль и поперёк. С другой стороны — Оскар никогда раньше не выигрывал чемпионат Формулы-1. Власть и успех меняют людей, они снимают предохранители и Пиастри, очевидно, решил выжать из своего момента всё до последней капли. Ландо каждый раз принимал приглашения на афтепати, он заставлял себя оставаться в игре, натягивая на лицо маску вежливого безразличия. Он всем вокруг — и прежде всего самому себе — твердил, что в этом году он слишком, просто запредельно сосредоточен на гонках, чтобы тратить время на глупости. Команде это шло на пользу: Ландо давал Оскару возможность проявить себя, не вставляя палки в колёса и не портя атмосферу своим иррациональным, колючим поведением. Он играл в благородство, пока внутри всё выгорало до пепла. Всё рухнуло в Имоле. Один из механиков подловил его в паддоке, когда Ландо только пришёл, настраиваясь на рабочий лад. Воздух был пропитан предчувствием грозы и лицо парня светилось от желания поделиться свежими сплетнями. — Слушай, Ландо, а где ты был в Майами? — спросил он, лукаво прищурившись. — Пропустил всё самое интересное. Оскар там был просто в ударе. Мы его таким никогда не видели. Выпивал, танцевал на столах, даже с кем-то целовался у всех на виду, вообще не шифруясь. Ландо уже чувствовал, как внутри него начинает ворочаться тяжёлый, холодный ком, он уже собирался бросить какую-нибудь колкость и закрыть эту тему навсегда, но тут механик выдал последний эпизод, который стал контрольным выстрелом. — Серьезно? — Ландо заставил себя выдавить кривую усмешку, хотя его пальцы судорожно сжались на лямке рюкзака. — И кто же была эта счастливица? Кто она? Механик хмыкнул, явно наслаждаясь произведенным эффектом. — Да в том-то и дело, что это была не она. Он был просто каким-то случайным знакомым. Кажется, один из друзей Карлоса, кто-то из его тусовки. В этот момент мир Ландо на долю секунды перестал вращаться. Все нервные окончания в его теле разом ожили, вспыхнули нестерпимой болью, словно его ударило током в десять тысяч вольт. Мышцы напряглись до предела, челюсти сжались так, что зубы скрипнули, сдерживая дикую, животную реакцию, которая рвалась наружу. — Ого, — выдохнул Ландо и этот звук больше походил на свист выходящего из котла пара. — Извини, дружище, я... я действительно зря это пропустил. Не успев договорить, он сорвался с места. Он почти бежал, не видя ничего перед собой, направляясь прямиком в комнату для гонщиков. В коридоре он едва не сбил с ног Оскара. Тот выходил из своей двери, выглядя каким-то потерянным, оцепенелым, словно сам пытался прийти в себя после бурной ночи или просто хотел побыть в одиночестве. Ландо пронёсся мимо него, обдав холодом и яростью, даже не взглянув в его сторону. Он ворвался в свою комнату, захлопнул дверь с таким грохотом, что, казалось, стены вздрогнули, и провернул замок. Всё. Конец связи. Ландо схватил единственную жалкую, плоскую подушку, оставшуюся на его крошечном диване, прижал её к лицу и закричал. Это был не крик — это был утробный, хриплый вой раненого зверя. Он не останавливался, он вкладывал в этот звук всю свою горечь, всю обиду, пока голос не сорвался окончательно, превратившись в сипение и он не начал судорожно хватать ртом воздух, чувствуя, как лёгкие горят. За все то время, что он был знаком с Оскаром... за все эти бесконечные, потраченные впустую часы, когда он зацикливался на нём, когда вдыхал запах его белья, когда пробирался в его квартиру как вор, когда дрочил до боли, представляя его кожу под своими пальцами — он ни разу, ни единой секунды не испытывал к нему злости. До этого момента. Сейчас Ландо был зол. Нет, он был в ярости. Он был зол на Оскара за то, что тот так легко отдался кому-то другому. Зол на себя за то, что он — жалкий кусок дерьма, который не может заявить свои права. И он был запредельно, до кровавых мальчиков в глазах зол на чёртова Карлоса Сайнса за то, что тот притащил этого придурка, за то, что позволил этому случиться, за то, что Оскар теперь осквернён чужими руками. И всё же, сквозь эту пелену ярости, пробивалась горькая, как полынь, правда. Это была его вина. Только его. Ландо не мог отделаться от удушающего ощущения, что он сам, своими собственными руками подтолкнул Оскара к этому. К этим случайным связям, к этому публичному саморазрушению. Ведь Оскар... он ведь хотел его. Он был достаточно смел, чтобы поцеловать его в Монако, достаточно честен, чтобы признаться в этом в Абу-Даби и поцеловать снова. Он сделал шаг. Он подставился. А Ландо? Ландо, этот трусливый, перепуганный мальчик, которого Оскар почему-то считал кем-то важным, просто оттолкнул его. Он заставил Оскара думать, что его чувства — это нечто грязное, постыдное, неправильное. Хотя на самом деле это сам Ландо уже давно тонул в дерьме, захлёбываясь собственным вожделением. Эта мысль промелькнула у него в голове, ядовитая и острая, прежде чем он успел ее подавить своим фальшивым морализаторством. Если я не могу получить Оскара, то и никто другой, блять, не должен. Эта фраза прозвучала в его черепе так чётко, так пугающе правильно, что Ландо мгновенно протрезвел. Весь хмель обиды улетучился, оставив после себя лишь холодную, расчётливую решимость. Ландо долго, пугающе долго смотрел на себя в крошечное, мутное зеркало, прибитое к стене. Его лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели. Он чувствовал, как его ярость, до этого хаотичная и разрушительная, начинает течь в нужное русло. Она превращалась в топливо. В его личный закись азота. Вот и всё, да? Жребий брошен. От того, что он уже натворил в своей голове, от той одержимости, что пустила корни в его душе, уже не отвертеться. Пути назад нет. Но Имола не принесла облегчения. Все старания, вся эта выкрученная на максимум злость были напрасны. К концу уикенда Ландо по-прежнему стоял на второй ступени подиума, глядя в спину Оскару. Его пальцы сжимали холодный металл кубка, а мысли были заняты тем, чьи губы касались Пиастри в Майами. Второе место. Опять. И на трассе, и, кажется, в жизни Оскара. Но Ландо больше не собирался мириться с серебром.***
К вечеру понедельника Ландо возвращается в Монако. Этот город, залитый неоном и пахнущий запредельно дорогими яхтами, встречает его привычным душным спокойствием. Гран-при Монако начнется уже в эти выходные, домашняя гонка, адская концентрация, так что у него есть всего пара дней призрачного отдыха. Короткая передышка перед тем, как нацепить на лицо маску невозмутимого профессионала и снова изображать ледяное спокойствие под прицелом сотен камер, которые будут ловить каждый микродвижение его зрачков. Всю ночь, ворочаясь на своих простынях, которые кажутся ему слишком холодными, Ландо убеждает себя, что с Оскаром покончено. Выжжено. Стёрто. Всё. Оскар явно, демонстративно двинулся дальше, перешагнув через него. Он продвинулся так далеко в своей новой, разгульной жизни чемпиона, что теперь ему совершенно не западло перепихнуться с каким-то случайным парнем, едва ли не на глазах у всей команды, прямо под носом у инженеров, которые еще вчера обсуждали его телеметрию. Эта мысль жжёт Ландо изнутри, как глоток чистого спирта. Во вторник утром, ведомый каким-то мазохистским импульсом, Ландо направляется к квартире Оскара. Его не было на общем рейсе и Ландо тешит себя надеждой, что товарищ по команде ещё не в стране, ещё где-то там, зализывает раны или празднует победу в чужих объятиях. Цель этого визита, как он сам себе внушает, — великая и трагичная. Он пришел попрощаться. Поставить жирную точку. Он потратил слишком много чёртовой энергии, слишком много литров адреналина и желчи на то, чего никогда не случится. Хватит. Пора завязывать с этой одержимостью. Его рука, подрагивая от нервного напряжения, уже ложится на холодный металл ручки двери Оскара. Пальцы сжимаются, он готов нажать, готов войти в этот храм своего личного безумия в последний раз... как вдруг замок щёлкает. Ручка проворачивается сама по себе под его ладонью. Дверь внезапно, стремительно распахивается и Ландо оказывается нос к носу с самим Оскаром. Оскар почти врезается в него, по инерции делая шаг вперёд. Он явно не ожидал увидеть здесь, на своём пороге, живое воплощение своего товарища по команде, застывшее в позе вора-домушника. — Ландо? — Оскар замирает, его брови взлетают вверх, в глазах мелькает искреннее замешательство. — Что ты здесь делаешь? Воздух между ними мгновенно становится густым и вязким. Ландо чувствует, как в горле пересыхает, пытаясь нащупать хоть какой-то разумный, мало-мальски адекватный ответ, он выдаёт первое, что приходит в голову: — Привет, приятель! — Его голос звучит неестественно высоко, скрипуче, как несмазанные петли. — Я просто... мимо проходил. Зашёл вот, хотел поговорить. Боже, как же жалко и лживо это звучит. Ландо сам чувствует, как от его слов несёт фальшью за милю. Глаза Оскара расширяются еще сильнее. Мысль о том, что Ландо хочет поговорить после всех этих недель ледяного молчания и угрюмых взглядов в сторону, кажется ему чем-то из разряда фантастики. На самом деле Ландо, конечно, ни о чём говорить не хочет. Он просто отчаянно пытается выиграть время, чтобы не провалиться сквозь землю прямо здесь, на коврике у двери. Он ни за что на свете не сможет признаться в истинной причине своего визита. Я зашёл попрощаться с твоей кроватью, Оскар. Ну, знаешь, с той самой, на которой я представляю тебя каждую ночь, когда дрочу до боли в суставах, задыхаясь от твоей недосягаемости. Вместо этого он просто стоит и глупо улыбается, чувствуя, как по спине стекает капля холодного пота. — Я сейчас собираюсь позавтракать с Марком, — Оскар поправляет ремешок часов и Ландо невольно вздрагивает при упоминании его менеджера. Марк Уэббер — еще один барьер, еще один человек, который оберегает этот австралийский феномен от дурного влияния Норриса. Ландо чувствует укол резкого, почти детского раздражения. — Поговорим позже? Может, вечером? Ландо просто кивает, как китайский болванчик, не в силах выдавить больше ни слова. Всё его «великое прощание» обернулось пшиком. Он разворачивается и вместе с Оскаром выходит на улицу, в слепящий свет монакского солнца. Они идут рядом несколько метров и Ландо чувствует плечом его тепло, слышит его размеренное дыхание. В конце концов, прощания — это действительно для слабаков. А Ландо... Ландо еще повоюет. Даже если эта война происходит только в его воспалённом мозгу.***
В воскресенье вечером Ландо не просто чувствует себя хорошо — он парит где-то в стратосфере, высоко над облаками, выше, чем летают частные джеты. Потому что теперь, наконец-то, Ландо Норрис может с гордостью, с каким-то почти болезненным восторгом сказать всему миру: он — победитель Гран-при Монако. Княжество пало к его ногам и этот золотой кубок в руках ощущается тяжелее и правильнее всего, что он держал в жизни. С того самого мгновения, как взмахнул клетчатый флаг и до текущей секунды Ландо буквально купается в ослепительных лучах славы своей победы. Он задыхается от этого сияния. Сейчас он в центре внимания, он — солнце, вокруг которого вращается какой-то заурядный, пафосный монегаскский клуб, чьё название он забудет завтра же. Его окружают самые важные люди, спонсоры, друзья, какие-то модели, чьи лица сливаются в пёстрое пятно, — и это правильно. Так и должно быть в лучший вечер его жизни. Это его заслуженный триумф, его личный экстаз. Но, несмотря на толпу, отсутствие Оскара бьёт по глазам острой, невидимой спицей. Ландо замечает эту пустоту сразу, как только входит в зал, но он дает себе клятву: он не позволит этому факту, этому тихому австралийцу испортить себе праздник. Он буквально дрожит от возбуждения, адреналин всё еще гуляет по венам, смешиваясь с дорогим шампанским, а на лице застыла широкая, почти судорожная улыбка победителя. Щёки ломит от этого выражения счастья, но остановиться невозможно. Уровень серотонина в его организме зашкаливает так сильно, что все предохранители плавятся. И когда Оскар всё-таки заходит в клуб — неброско, как всегда, словно пытаясь слиться с тенями у входа, — Ландо не раздумывает ни секунды. Он бросается к нему сквозь толпу, сокращая дистанцию в два прыжка и просто сгребает его в охапку, обнимая так крепко, словно хочет впечатать его в себя. — Поздравляю, дружище, — полушутя, а может, с какой-то скрытой, едва уловимой горечью шепчет-бормочет Оскар ему прямо в ухо. Ландо замирает на миг. Он до одури наслаждается этим моментом: вспышками камер, чужим вниманием и — больше всего — плотным, реальным ощущением тела Оскара рядом с собой. Тепла его груди, запаха его парфюма, смешанного с чем-то неуловимо пиастриевским — Спасибо. И... спасибо, что пришёл, — выдыхает Ландо. Он говорит это искренне, без тени иронии. То, что Оскар сегодня здесь, в его честь, — это гораздо больше, чем Ландо может сказать о самом себе. Особенно если вспомнить, как он кривился и исходил ядом, когда речь заходила об успехах Оскара в этом году. Когда Ландо нехотя отстраняется, он видит, что Оскар робко, почти неуверенно улыбается ему. Тот открывает и снова закрывает рот, его кадык дёргается, словно он борется с какими-то словами, которые рвутся наружу, но застревают в горле. — Что? — подталкивает его Ландо, его глаза блестят от вызова и любопытства. Оскар прикусывает нижнюю губу — эта его привычка всегда заставляла Ландо пялиться на его рот дольше, чем положено по протоколу. — Ты... всё еще хочешь поговорить? — наконец спрашивает Оскар, глядя прямо в глаза. Ландо каменеет. Весь его триумф, весь серотонин на мгновение превращаются в лёд. Его обдает холодом реальности. Поговорить? Сейчас? О том, как он подглядывал за ним? О том, как он чуть не убил его друга в Мельбурне? О той пропасти, что разверзлась между ними? Ландо быстро качает головой, отгоняя наваждение. — Нет, всё в порядке, — торопливо, почти панически отвечает он. Он неопределенно указывает большим пальцем через плечо, в гущу танцпола, где шумят люди. — Мне там... нужно срочно заняться одним важным делом. Команда ждёт, сам понимаешь. Он буквально сбегает. Отойдя на достаточное расстояние, Ландо всё-таки не выдерживает и оборачивается. Оскар стоит ровно на том же месте. У него такой потерянный, такой растерянный вид, что у Ландо на секунду сжимается сердце. Но через мгновение Оскар встряхивается, словно сбрасывает оцепенение и направляется к бару одиноким, чётким шагом. Остаток вечера проходит как в тумане. Оскар больше не приближается, он держится в стороне, на самой периферии праздника. А Ландо... Ландо отдается во власть бесконечных похвал. Он впитывает лесть, поздравления, тосты, он позволяет этому шуму занять все мысли до отказа. В этой эйфории он почти — почти — не думает об Оскаре. Почти не ищет его глазами в толпе каждую минуту. Так продолжается до тех пор, пока душная клубная ночь не начинает медленно, неохотно сменяться сизым ранним утром. Толпа редеет, люди начинают расползаться по своим виллам и яхтам. Но для Ландо еще рано. Внутри него всё еще горит этот неестественный огонь, ему нужно еще несколько часов этого безумного веселья, чтобы не оставаться в тишине. Ландо собирается подойти к стойке, чтобы взять еще один напиток, когда перед ним, словно из ниоткуда, возникает Оскар. Он выглядит трезвым, собранным и пугающе холодным. — Я пойду, — коротко бросает он. И, не дав Ландо возможности вставить хотя бы «пока» или «увидимся», Оскар разворачивается на пятках и направляется к выходу. Его спина кажется прямой и неприступной, как скала. В этот момент Ландо чувствует странный рывок в груди. Словно к его сердцу привязана невидимая, грубая верёвка, другой конец которой зажат в кулаке уходящего Оскара. И чем дальше тот отходит, тем сильнее натягивается эта нить, впиваясь в плоть, мешая дышать. Ландо совершенно не контролирует себя. Его ноги сами, вопреки здравому смыслу и гордости победителя, несут его вслед за Оскаром, к выходу из клуба. К тому времени, как Ландо вываливается на улицу, Оскар уже прошагал добрую половину пути к своему дому. Его силуэт чётко виден в предрассветных сумерках Монако. Ландо ускоряет шаг, почти бежит, пытаясь его догнать, но когда между ними остается всего несколько метров, он резко замедляется. Что-то мешает ему. Какой-то невидимый барьер, страх или остатки благоразумия не позволяют просто сократить это расстояние и окликнуть его. Если Оскар и замечает преследование — а он не может не слышать шагов Ландо в этой звенящей утренней тишине, — он никак этого не показывает. Он просто продолжает свой неторопливый, размеренный путь, засунув руки глубоко в карманы куртки. Монако ещё не спит окончательно. Каждый раз, когда мимо них по узким улицам проезжает редкая машина, окна опускаются. Люди узнают Ландо, они кричат его имя, приветствуют его, радуются победе своего кумира. Ландо механически кивает им, но его взгляд приклеен к затылку идущего впереди человека. Кажется, даже этого народного ликования недостаточно, чтобы Оскар хотя бы обернулся или сбил шаг. Когда Оскар замирает на перекрёстке, ожидая зеленого сигнала, Ландо тоже замирает, как вкопанный, в пяти метрах позади. Когда Оскар снова начинает идти — Ландо послушно следует за ним. Они проделывают этот странный, почти ритуальный трюк всю дорогу. Мимо спящих бутиков, мимо припаркованных суперкаров, через вестибюль дома, вверх по лестнице. Ландо задерживается в конце длинного коридора, прижимаясь к стене, пока Оскар возится с ключами. Он слышит отчетливый щелчок, видит, как дверь открывается, и позволяет ей захлопнуться. Тишина. Ландо стоит несколько секунд, борясь с желанием уйти. Но потом он, словно в трансе, подкрадывается ближе. Его взгляд падает на замок. Дверь не заперта. Она приоткрыта на крошечную щелочку. Недвусмысленное, молчаливое, почти издевательское приглашение. Сердце Ландо пускается в галоп, ударяя в рёбра с такой силой, что становится больно. Он толкает тяжелое полотно двери, входит в квартиру и закрывает её за собой. Он отрезает их от всего мира. Оскар уже не стоит. Он развалился в глубоком кресле в центре гостиной, закинув голову. Его глаза прикованы к двери, он не сводит с Ландо пристального, тёмного взгляда. Он ждал его. Он знал, что Ландо придёт. Между ними в комнате вибрирует такое напряжение, что кажется — коснись воздуха, и посыплются искры. — И всё-таки ты пришёл, — негромко произносит Оскар, и его голос в этой тишине звучит как раскат грома. — Запри дверь, — приказывает Оскар. Его голос звучит непривычно низко, в нем нет и следа той мягкости, к которой Ландо привык за годы совместных брифингов. Это голос человека, который точно знает, что жертва уже в капкане. Ландо слушается беспрекословно. Пальцы едва попадают по защелке, металл лязгает, отсекая их от остального Монако, от триумфа, от вспышек камер. Теперь есть только эта комната, запах дорогого одеколона Оскара и тяжёлое, рваное биение сердца Ландо, которое, кажется, слышно даже соседям снизу. — Иди сюда. Ландо делает шаг, другой. Ноги кажутся ватными, чужими. Он подходит и встаёт прямо перед креслом, в котором Оскар развалился с поистине королевской небрежностью. Ландо задыхается, хотя в комнате достаточно кислорода. Его грудная клетка ходит ходуном, а перед глазами плывут цветные пятна — смесь адреналина после гонки и первобытного страха перед тем, что сейчас произойдет. — Что ты здесь делаешь, Ландо? Вопрос хлещет, как мокрое полотенце. В нем сквозит ирония, почти издёвка. Действительно, что он, победитель сегодняшнего дня, делает в этой квартире в четыре утра, дрожащий и жалкий? — Я… я не знаю, — выталкивает он из себя, запинаясь на каждом звуке. Язык прилип к нёбу. Он выглядит как побитая собака, которая приползла к хозяину, несмотря на то, что её выгнали на мороз. — Встань на колени, — чеканит Оскар. У Ландо округляются глаза, зрачки расширяются, поглощая радужку. Шок прошибает его до кончиков пальцев, но тело реагирует быстрее мозга. Он опускается. Колени с глухим стуком встречаются с паркетом. Это движение ощущается как окончательная капитуляция. Он теперь ниже Оскара — и физически, и ментально. Оскар подаётся вперёд, придвигаясь к самому краю сиденья. Его разведенные бёдра оказываются в считанных сантиметрах от лица Ландо. Запах джинсов, тела и чего-то острого, мужского бьёт в нос, заставляя голову тяжелеть. Ландо, ведомый каким-то неосознанным, почти ритуальным порывом, утыкается лбом в колено Оскара. Ткань брюк кажется грубой на его разгорячённой коже. Он поднимает глаза, глядя на Оскара снизу вверх — невинно, преданно и совершенно потерянно. Нежная, на удивление холодная ладонь Оскара ложится на его щеку, почти ласково обхватывая лицо. Ландо замирает, боясь даже дышать, пока Оскар вглядывается в его глаза, словно анализирует данные телеметрии, ища малейший сбой в программе. Через мгновение нежность испаряется. Пальцы Оскара с силой впиваются в челюсть Ландо, сжимают подбородок так жёстко, что кости протестующе стонут. Ландо почти надеется, что завтра увидит в зеркале синяки — вещественное доказательство того, что это не сон, что Оскар действительно так грубо владеет им. — Чего ты хочешь, Ландо? — Оскар задаёт этот вопрос снова и в его глазах вспыхивает что-то тёмное, властное. В этот момент Ландо способен на честность, которая пугает его самого. Весь мир сузился до этого кресла и этого человека. — Тебя, — скулит он, и этот звук, тонкий и жалобный, окончательно разрушает остатки его достоинства. — Хочу тебя. Оскар резко дёргает его за лицо вверх, заставляя выпрямиться. Ландо едва не вскрикивает, когда тепло чужого бедра исчезает с его щеки. Он чувствует себя обделённым, брошенным. Другой рукой Оскар начинает возиться с металлической пуговицей своих джинсов. Звук расстёгивающейся молнии в тишине комнаты звучит как выстрел стартового пистолета. Ландо в предвкушении, граничащем с агонией, прикусывает губу до крови. Когда Оскар замирает, просто положив руку на расстегнутую ширинку и не предпринимая больше никаких действий, Ландо издаёт короткий, растерянный звук, похожий на всхлип. Он не понимает этой заминки. Ему нужно продолжение, ему нужно это здесь и сейчас. Руки Ландо заметно дрожат, когда он сам тянется вперёд. Он убирает руку Оскара — та кажется тяжёлой и неподатливой — и трясущимися пальцами разводит края ткани. Когда он видит, как полутвёрдая эрекция Оскара, обтянутая тонким хлопком трусов, упирается прямо ему в лицо, он судорожно отдёргивает руки и кладёт их на свои колени. Он замер, как солдат перед генералом, ожидая, когда ему позволят коснуться этого божества. Оскар коротким движением приподнимает бёдра, стягивая штаны и боксеры ровно настолько, чтобы его член освободился и почти ткнулся Ландо в нос. — Ух ты... — выдыхает Ландо. В его голосе нет места для притворства или гордости — только чистый, незамутнённый благоговейный трепет. Он никогда не видел ничего подобного так близко. Раньше это было чем-то далеким, теоретическим, спрятанным за разговорами в паддоке и шутками Карлоса. Но это? Это реально. Это живое. — Ты идеален, — шепчет он, не в силах отвести взгляд. На самом деле, если бы Ландо сохранил хоть каплю объективности, он бы понял, что член Оскара не какой-то мифический монолит. Он розовый по всей длине, влажный от первой смазки на головке, среднего, вполне человеческого размера — чуть меньше, чем у самого Ландо. Но для Норриса в эту секунду он кажется венцом творения. Его воображение, подпитываемое месяцами воздержания и фантазий, не смогло бы нарисовать ничего более возбуждающего. При звуке этого искреннего, почти фанатичного комплимента взгляд Оскара на секунду смягчается, а по бледным щекам разливается едва заметный розовый румянец. Но он тут же берёт себя в руки. Лицо снова становится суровым, непроницаемым. Он грубо обхватывает ладонью затылок Ландо, запуская пальцы в его кудри и с силой притягивает его голову к своему члену. Ландо инстинктивно приоткрывает рот. У него нет опыта. Он никогда не делал этого раньше. Сама мысль о том, чтобы взять в рот мужской член, еще год назад заставила бы его нервно хихикать, но сейчас... сейчас он жаждет этого. Он хочет осквернить себя этим, хочет почувствовать вкус Оскара. Он неумело обхватывает горячую головку губами. Первый контакт обжигает. Язык Ландо испуганно дёргается, не зная, что делать. Он чувствует резкий, соленый вкус предэякулята, который моментально заполняет рот и этот вкус кажется ему самым изысканным нектаром. Оскар издаёт низкий, вибрирующий гул где-то глубоко в груди. Этот звук подстёгивает Ландо. Он пытается насадиться глубже, преодолевая сопротивление собственных мышц, подавляя рвотный рефлекс, который кажется досадной помехой. Его чувства перегружены до предела: тяжесть чужого члена на языке, жёсткая хватка пальцев Оскара в его волосах, запах возбуждения и осознание того, что он — Ландо Норрис, король Монако — сейчас стоит на коленях и сосёт у своего напарника. Он не знает, как это делать правильно. Он прикусывает плоть зубами, слишком сильно сжимает челюсти, но Оскару, кажется, плевать на технику. Его пальцы на затылке Ландо сжимаются еще сильнее, направляя его движения, заставляя заглатывать глубже, до самых гланд. Ландо давится, его глаза слезятся, слёзы текут по щекам, смешиваясь со слюной, пачкающей бедра Оскара, но он не останавливается. Он хочет больше этой грязи, больше этой невозможной, неправильной близости. Он хочет задохнуться этим моментом. Тяжелая, собственническая ладонь Оскара мёртвым грузом остаётся на затылке Ландо, пока тот, борясь с собственным телом, пытается заглотить чужую плоть. Оскар не двигается, не насаживается — он просто сидит, позволяя Ландо самому исследовать эту новую, пугающую территорию. Когда горячий, пульсирующий член оказывается во рту наполовину, горло Ландо не выдерживает. Оно сжимается в паническом спазме, он давится, чувствуя, как слёзы снова вскипают в уголках глаз. Он отчаянно пытается продолжать, хочет доказать, что он достоин, что он может, но природа берет своё. Тщетно. Ландо приходится позорно отстраниться, чтобы перевести дух и он резким, почти испуганным движением смахивает руку Оскара со своих волос. Оскар не злится. Наоборот, он издаёт тихий, довольно жестокий смешок, глядя сверху вниз на это жалкое зрелище: на мутные от слёз глаза Ландо, на его вздымающуюся, обтянутую дорогой тканью грудь, на его дрожащие губы. В этом смехе — всё превосходство чемпиона над проигравшим. Ландо чувствует, как щёки обжигает густой, позорный румянец. Он судорожно вытирает лицо тыльной стороной ладони, пытаясь избавиться от предательских слёз и ниточки слюны, тянущейся к подбородку. Он не может заставить себя поднять взгляд, не может посмотреть Оскару в глаза — слишком много там сейчас силы, которой у Ландо нет. Он опускает голову, глядя на свои колени и едва слышно признается, голосом, сорванным от кашля: — Я никогда раньше... никогда раньше такого не делал. — Я знаю, — голос Оскара звучит ровно, почти обыденно, но следующее предложение бьет под дых. — Ты ведь не гей, Ландо. Эти грубые, прямолинейные слова лишают Ландо последних остатков уверенности. Плечи безвольно опускаются, он чувствует себя разоблаченным, голым, ненужным. Но Оскар, кажется, решает сжалиться. Его рука снова тянется к Ландо, но на этот раз мягче, почти заботливо. Он направляет его рот обратно к своему члену, едва ощутимо поглаживая затылок, и шепчет, как наставник неопытному ученику: — Не торопись. Просто не торопись, детка. Медлить? Медлить — это последнее, на что сейчас способен Ландо. Он вдруг ощущает, как в его собственных штанах всё пульсирует и горит. Годы тоски, месяцы зацикленности, часы, проведённые за разглядыванием фотографий Оскара — всё это скопилось внизу живота тяжёлым, раскаленным свинцом. Но сейчас его собственное желание отходит на второй план. Больше всего на свете, до дрожи в костях, он хочет доставить удовольствие Оскару. Он готов игнорировать себя, готов стереть свою личность в порошок, пока Оскар хочет видеть его здесь, внизу, на коленях. Он пробует снова. Осторожно, кончиком языка облизывает розовую, влажную головку, пробуя на вкус саму суть Оскара. Затем, набравшись храбрости, обхватывает его губами. На этот раз он не спешит. Медленно, по миллиметру, Ландо опускается ниже, проводя горячим языком по стволу, чувствуя каждую венку, каждую пульсацию крови под тонкой кожей. Почему-то, хотя член Оскара буквально находится у него во рту, Ландо кажется, что он всё еще не может по-настоящему дотронуться до него. Ему мало этого контакта. Но он боится испортить момент. Он заводит руки за спину, сцепляя пальцы в замок, чтобы не поддаться искушению и не начать лапать ни Оскара, ни самого себя. Он хочет быть чистым инструментом в чужих руках. Оскару, должно быть, нравится эта неумелая, но отчаянная преданность. Он запрокидывает голову, цепляясь пальцами в обивку кресла и из его горла вырывается хриплый, надтреснутый стон: — Блядь... Ландо... Вот так. Именно так, детка. Хороший мальчик. Услышав это ласковое, запретное прозвище, почувствовав, как Оскар одобряет его действия, Ландо окончательно расслабляется. Преграда внутри него рушится. Он стонет прямо в пах Оскара, не размыкая губ и этот звук тонет в плоти. От вибраций, которые Ландо создаёт вокруг его члена, бедро Оскара дёргается в конвульсии. На этот раз рука на затылке Ландо не просто лежит — она удерживает его на месте, задавая жёсткий, неумолимый ритм. Горло Ландо издает влажный щелчок каждый раз, когда Оскар входит глубже, заполняя его до отказа, заставляя задыхаться от близости и похоти. Это порно с привкусом обожания. Грязное, мокрое, неправильное, но такое необходимое им обоим. Ландо чувствует, что он вот-вот сорвётся. Что еще несколько таких глубоких движений — и он кончит в свои джинсы, просто от звука голоса Оскара. К счастью или к сожалению, Оскар чувствует предел раньше. Он резко, почти грубо хватает Ландо за волосы и оттаскивает от себя. Ландо стонет — от боли в корнях волос и от резкого лишения удовольствия одновременно. Оскар ухмыляется, глядя сверху вниз на раскрасневшегося, задыхающегося Ландо. В его взгляде — смесь торжества и чего-то очень личного, глубокого. — Ну что? Это всё, что ты себе представлял в своих мечтах? — спрашивает он с многозначительным прищуром. Ландо на секунду замирает. В голове вспыхивает воспоминание: он в этом самом кресле, в этой самой комнате, несколько месяцев назад... сосёт силиконовый фаллоимитатор, представляя, что это Оскар. Позорная, извращённая тайна. Ему кажется, что Оскар каким-то шестым чувством, по тому, как Ландо смотрит на него, всё понял. Хотя это невозможно. Оскар просто кивает сам себе и улыбается — на этот раз почти тепло. Он встаёт, небрежным движением подтягивая штаны и скрывая свою эрекцию. Он протягивает руки и хватает Ландо за плечи, помогая тому подняться с колен. Ноги Норриса подкашиваются, он едва стоит, опираясь на сильные руки Оскара. Они стоят лицом к лицу. Между ними — считанные дюймы, пространство, пропитанное запахом секса и пота. Оскар снова испытующе смотрит на него, изучая каждую чёрточку его лица, словно заново знакомится. Сейчас между ними вибрирует какая-то особая, интимная близость, которой не было еще пару минут назад. Это уже не просто напарники. Это что-то гораздо более опасное. На лице Оскара на долю секунды застывает странная, почти болезненная нерешительность. Он замер, застигнутый врасплох собственной властью, словно сам не до конца осознаёт, как далеко зашёл этот ночной марафон. Ландо чувствует эту заминку каждой порой своей кожи и внутри него вспыхивает отчаянная, злая смелость. Он больше не хочет ждать милости. Он решает взять всё, что осталось от его гордости и превратить это в атаку. Ландо резко сокращает то ничтожное расстояние, что их разделяло и буквально впивается в губы Оскара. Это не нежный поцелуй — это столкновение, потребность, граничащая с безумием. Он обхватывает Оскара за талию, пальцы судорожно цепляются в ткань его футболки, сминая её. Ландо лихорадочно облизывает чужие губы, настойчиво просовывает язык внутрь, чувствуя там собственный вкус — вкус своего недавнего коленопреклоненного позора, смешанный с солью и сладостью Оскара. В голове пульсирует единственная, паническая молитва: Только не оттолкни. Только не брезгуй мной теперь, когда я весь пропитан тобой. Но Оскара это, кажется, не просто не отталкивает — это его по-настоящему заводит. Он издает приглушённый рык в самый рот Ландо и прижимается к нему всем телом, давая почувствовать твёрдую, требовательную эрекцию. Ландо ведёт от этого жара, он плавится, как воск. А затем между ними, точно змея, проскальзывает рука Оскара. Ландо вздрагивает, едва не вскрикивая, когда чувствует грубое, собственническое прикосновение к тугой выпуклости в своих штанах. Пальцы Оскара уверенно обхватывают его через деним, сминая член и Ландо непроизвольно начинает тереться о его ладонь, выгибаясь навстречу, как течная кошка. Давление уже настолько невыносимое, что он готов кончить прямо так, от одного этого движения. Оскар резко отстраняется. Он обрывает поцелуй именно в тот момент, когда Ландо окончательно теряет связь с реальностью. Не давая ему опомниться, Оскар хватает его за руку — хватка стальная, не терпящая возражений — и ведёт за собой в святая святых. В спальню. Ландо переступает порог и его обдаёт знакомым запахом. Он провел здесь слишком много часов в своих фантазиях, он знает каждый изгиб этих теней, но сейчас всё иначе. Сейчас он здесь не вор, а пленник. Не зная, куда деть руки, он нелепо топчется у изножья огромной кровати, чувствуя себя лишним в собственной мечте, пока Оскар коротким кивком не велит ему: — Ложись. Ландо забирается на матрас, его движения рваные, неуклюжие. Он прислоняется спиной к холодному изголовью, подтягивая колени, и ждёт, замирая от каждого шороха. Оскар на мгновение исчезает из поля его зрения, пригибаясь к полу. Слышно, как он что-то ищет под кроватью и этот шорох отзывается внизу живота Ландо тягучим предвкушением. Когда Оскар выпрямляется, в его пальцах, лениво покачиваясь, свисает черный шелковый шнурок. Тот самый. Из той самой сумки. — Помнишь это? — Оскар насмехается, его голос сочится ядом и торжеством. У Ландо перехватывает дыхание, лёгкие словно сводит судорогой. Осознание бьет наотмашь: Оскар знает. Он каким-то невозможным образом узнал, что Ландо пробирался сюда, что он вскрывал его заначки, что он развлекался с его набором секс-игрушек, представляя на их месте его руки. Ландо открывает рот, чтобы что-то соврать, как-то оправдаться, но слова застревают комом в горле. К счастью, Оскар не даёт ему шанса опозориться еще больше. Он забирается на кровать, придавливая матрас своим весом и решительно раздвигает колени Ландо, вставая между ними на колени. — Ты был очень, очень плохим мальчиком, Ландо. Эта фраза звучит как грёбаная цитата из самого дешёвого, затёртого порно, которое только можно найти в сети. Это должно быть смешно. Но Ландо не смешно. У него колом встаёт в штанах от этого тона, от этого взгляда, от осознания собственной никчёмности. Оскар замечает эту реакцию и его губы кривятся в понимающей, хищной ухмылке. Если он и в ярости от того, что Ландо творил в его отсутствие, то эта ярость замешана на густом, извращённом возбуждении. Оскар снова тянется к сумке и в тишине комнаты раздаётся отчетливый, леденящий душу металлический звон. Наручники. — Непослушные мальчики не заслуживают того, чтобы их трогали. Тебе так не кажется? — Оскар вертит блестящие кольца в руках и Ландо видит в них своё отражение — разбитое и жаждущее. Он даже не представляет, насколько «непослушным» считает его Оскар. То, что он уже натворил — это стояние на коленях, этот поцелуй с привкусом спермы — уже вызывает у Ландо волну жгучего, сладкого стыда. А ведь есть еще тайны, которые он прячет глубже. И снова он не находит в себе сил на протест. Он просто безмолвно кивает, признавая свою вину, принимая приговор. — Мне нужно услышать, как ты это произносишь, — настаивает Оскар, наклоняясь ниже. Его дыхание щекочет кожу Ландо, вызывая табун мурашек. — Скажи это. Скажи, что ты заслужил то, что я сейчас с тобой сделаю. Ландо облизывает пересохшие губы, глядя в тёмные, бездонные глаза своего напарника. — Я... я заслужил, — шепчет он и этот шепот звучит как клятва на крови. — Делай со мной что хочешь. Пожалуйста. — Сначала надо тебя раздеть, — бормочет Оскар. Его голос звучит низко, почти безжизненно, но в этой монотонности Ландо слышит рокот надвигающегося шторма. Руки Оскара — быстрые, уверенные, не знающие сомнений — вцепляются в ткань рубашки Ландо и задирают её вверх, оголяя живот, грудь, ключицы. Не давая ему опомниться, Оскар резко и больно щипает его за сосок, крутя кожу между пальцев. От этого неожиданного, острого укола боли, прошившего тело до самого паха, Ландо хочется выгнуться дугой, заскулить и начать извиваться на простынях, но он делает над собой титаническое усилие. Он до хруста сжимает мышцы пресса, замирая, позволяя Оскару вскрывать себя, как консервную банку. Он хочет быть послушным. Он хочет, чтобы Оскар делал с ним абсолютно всё, что только придёт в его светлую, извращённую голову. Отбросив дорогую рубашку Ландо куда-то в сторону, как ненужный мусор, Оскар принимается за себя. Он стягивает брюки, избавляется от белья, и в звенящей тишине комнаты звук шлепка его полностью эрегированного, тяжёлого члена по животу разносится оглушительным эхом. Ландо жадно сглатывает, его взгляд приклеен к этой пульсирующей плоти. Оскар медленно облизывает губы, глядя на Ландо так, словно собирается прямо сейчас прильнуть к нему, утонуть в поцелуе. Но вместо этого он делает то, от чего у Ландо холодеет в затылке. Оскар перехватывает его руки, заводит их далеко над головой к тяжёлому, резному изголовью кровати. Раздается сухой, окончательный щелчок. Холодный металл наручников впивается в левое запястье, Оскар ловко продевает цепь сквозь щели изголовья и защёлкивает второе кольцо на правой руке Ландо. Норрис пробует пошевелиться, дёргает руками — чисто инстинктивно, чтобы проверить границы своей новой клетки. Цепь натягивается, металл лязгает о дерево. Всё. Он привязан. Он распят на этой кровати, лишённый возможности закрыться, оттолкнуть или даже коснуться себя. Осознание того, что он теперь полностью, до последнего вздоха, находится во власти Оскара, вырывается из его груди тяжёлым, рваным вздохом облегчения. — Всё в порядке? — спрашивает Оскар. Он всё еще чертовски любезен, даже когда лишает тебя свободы. — Лучше... лучше не бывает, — выдавливает Ландо. Голос сиплый, едва слышный, но в нём столько искренности, что она кажется почти непристойной. Оскар коротко подмигивает ему — этот жест кажется Ландо верхом издевательства — и окончательно раздевается, сбрасывая остатки одежды в одну общую кучу с вещами Ландо. Норрис наблюдает за этим с каким-то безумным, лихорадочным восторгом. Обычный вид одежды Оскара, перемешанной с его собственной на полу, заставляет его внутренности скручиваться от отчаяния и похоти. Это выглядит так правильно. Так окончательно. Ландо широко раздвигает ноги, его бёдра дрожат от перенапряжения, он словно подставляет себя, приглашая Оскара вернуться и закончить начатое. — Ты... ты собираешься меня трахнуть? — спрашивает он, задыхаясь. Во всех тех бесчисленных, потных фантазиях, что мучили его месяцами, трахал всегда Ландо. Он всегда был тем, кто берёт, кто доминирует. Но сейчас, глядя на Оскара снизу вверх, он понимает: он не просто не против быть снизу. Он жаждет этого. Он хочет, чтобы Оскар втрахал его в этот матрас, чтобы он заполнил его собой до предела. Но Оскар лишь медленно качает головой. — Не совсем. Он возвращается на кровать, матрас прогибается под его весом, но вместо того, чтобы нависнуть над Ландо, Оскар разворачивается к нему спиной и встает на четвереньки, выставляя зад прямо перед лицом Норриса. И тут Ландо видит это. Между бледных, напряжённых ягодиц Оскара поблескивает черное пластиковое основание анальной пробки. — О, чёрт... — стонет Ландо, его голова бессильно падает на подушку. С тех пор, как он залез в ту сумку и узнал о существовании этой игрушки, она преследовала его в каждом сне. Видеть её сейчас, внутри живого, настоящего Оскара — это слишком. Это за гранью. — Вставил это только ради тебя, — бормочет Оскар, не оборачиваясь. Его рука уходит назад, пальцы нащупывают самое широкое кольцо основания. Он начинает медленно, с каким-то утробным стоном водить пробку в себе: вводит её до упора и вынимает обратно почти полностью, заставляя металл влажно хлюпать в растянутых мышцах. Ландо вздрагивает, его буквально подбрасывает на кровати от этого зрелища. Он понимает: Оскар мастурбировал с этой штукой перед тем, как уйти в клуб, он думал о Ландо, он готовил себя, пока Норрис сходил с ума от ревности. Оскар вытаскивает пробку полностью. Ландо, не моргая, смотрит на то, как анус Оскара — розовый, влажный, поблескивающий от смазки — сначала беспомощно раскрывается, а затем судорожно, мелкими толчками начинает сжиматься, пытаясь вернуть утраченную полноту. Это самое грязное и самое прекрасное, что Ландо видел в своей жизни. Оскар оборачивается. В его руке — та самая пробка, которую он только что вытащил из себя. Ландо видит её блеск, видит тягучую нить смазки, и в панике кричит: — Подожди! Оскар замирает, вопросительно приподняв бровь. Он медлит долю секунды, а затем небрежно отбрасывает пробку на простыни. Ландо, не дожидаясь приглашения, широко, до боли в челюсти открывает рот. Он не говорит ни слова, но весь его вид, его сорванное дыхание, его слезящиеся глаза — всё это одна большая мольба. Он просит угостить его. Просит позволить ему почувствовать вкус того, что только что было внутри Оскара. В любой другой ситуации, в любом другом мире он бы сгорел со стыда от такой просьбы. Но не здесь. Не сейчас, когда он прикован наручниками, когда он — собственность, когда он готов жрать из рук своего хозяина любую грязь, лишь бы она принадлежала Оскару. Оскар ухмыляется — на этот раз почти ласково, как хозяин, решивший поощрить верного пса — и подаётся вперед. — Я так и знал, — самодовольно, с какой-то ленивой победоносностью поддразнивает Оскар. Его взгляд — тяжёлый, липкий — не отрывается от губ Ландо, пока он медленно, смакуя каждое движение, засовывает затычку прямо ему в рот. Ландо морщится, чувствуя на языке сложный, тошнотворно-возбуждающий вкус: смесь синтетической смазки, резины и того самого острого, мускусного запаха, который пропитал металл за те часы, что он грелся внутри Оскара. Его губы растягиваются, челюсть ломит, но он не отстраняется. Он зажмуривается, впитывая этот чужой жар, это вещественное доказательство их порочной связи. Оскар вытаскивает пробку слишком резко, с влажным чмоканьем. Язык Ландо в каком-то животном замешательстве на долю секунды тянется вслед за ней, ища продолжения. Оскар, не глядя, нащупывает на прикроватной тумбочке флакон со смазкой. Щелчок крышки — и холодный гель льется ему в ладонь. Оскар обхватывает горячий, до предела натянутый член Ландо, распределяя скользкую массу от самого основания до пульсирующей головки. От этого первого, прямого прикосновения к обнажённой плоти бёдра Ландо дёргаются в судороге. Из его груди вырывается стон — слишком громкий, слишком надрывной для такой простой, почти механической мастурбации. Он выгибается навстречу руке, но Оскару явно не нужна эта лишняя суета. Он жёстко сводит ноги Ландо вместе, буквально запечатывая его бёдра и усаживается сверху, придавливая его своим весом, чтобы тот не смел ёрзать. — Успокойся, Лан... — шепчет Оскар и в этом шёпоте больше угрозы, чем нежности. — Просто расслабься. Я тебя держу. Я тебя полностью контролирую. Ландо бессильно откидывается на матрас, задыхаясь от собственной беспомощности. Оскар приподнимает бёдра, его лицо сосредоточено, как перед решающим поворотом на трассе. Он направляет головку члена Ландо к своему анусу, который всё еще горит и пульсирует после пробки. Оскар медленно, мучительно плавно начинает опускаться. Ландо чувствует, как тугое мышечное кольцо Оскара сначала сопротивляется, а затем, побеждённое смазкой и напором, начинает неохотно растягиваться, пропуская его внутрь. Они оба дышат рвано, в унисон, через эту боль и удовольствие, пока задница Оскара наконец не прижимается плотно к лобку Ландо. В этот миг, когда они наконец сливаются воедино, весь туман в голове Ландо мгновенно рассеивается. Мир обретает резкость, граничащую с безумием. Всё встаёт на свои места. Человек, которым он восхищался до дрожи, на которого молился в тишине своих одиноких ночей — вот он. Прямо здесь. Живой, тяжёлый, потный, он сидит на нём верхом и медленно покачивается взад-вперёд, втираясь в него, заставляя их гореть. Оскар именно такой, каким Ландо его себе представлял: крепкий, надёжный, немного грубоватый в своих движениях, но при этом обладающий какой-то пугающей, скрытой нежностью. Ландо инстинктивно пытается вскинуть руки, чтобы обхватить Оскара за талию, притянуть ближе, почувствовать его кожу под ладонями... и с глухим звоном врезается в реальность. Металл наручников натягивается, впиваясь в запястья, цепь лязгает об изголовье. — Оскар... Оскар, пожалуйста... — с трудом выдыхает он. Он сам не понимает, о чем молит: освободить его или, наоборот, приковать еще крепче. Его бёдра дергаются в жалкой попытке приподняться, но ноги Оскара, словно тиски, прижимают его к матрасу, не давая ни единого шанса на самостоятельное движение. Оскар медленно проводит ладонями по напряжённым бицепсам Ландо, фиксируя его, хотя бежать тому некуда. Он наклоняется, обжигая шею Ландо своим дыханием, и начинает покрывать её влажными, жадными поцелуями. Он не скачет, не торопится — он просто плавно вжимается в него, заставляя Ландо чувствовать каждый миллиметр их соприкосновения. — Ты не должен кончать, пока я не разрешу, — шепчет Оскар прямо в ушную раковину, обдавая её жаром. — Ты меня понял? — Я бы... я бы никогда больше не кончил, если бы ты мне запретил, — автоматически, с какой-то фанатичной преданностью вырывается у Ландо. Слова льются сами, он даже не успевает их обдумать. Оскар коротко, издевательски хихикает. — Ну да, конечно. Посмотрим, как заговорит твоё тело. Похоже, он воспринимает это как личный вызов. Его движения становятся более целенаправленными, более жёсткими. Он выпрямляется в седле и начинает двигаться бёдрами, заставляя член Ландо раз за разом погружаться в него до самого упора. Его руки блуждают по торсу Норриса, очерчивая рёбра, а сам он смотрит на него сверху вниз — зачарованно, почти с научным интересом. — Знаешь, Лан... я всегда думал о том, каково это будет — сидеть на тебе вот так, — говорит Оскар. Его голос звучит пугающе непринужденно, учитывая, что он буквально насаживается на член напарника. — Я тоже... я тоже думал о том, как это будет, — выталкивает Ландо, пытаясь сохранить хотя бы видимость самообладания, хотя внутри него всё кричит от восторга. Он знал. Он гребаный пророк собственного падения. — Правда? — Оскар прищуривается. — И о чем же именно ты думал, чемпион? О том, чтобы владеть тобой. О том, чтобы сломать твою выдержку. О том, чтобы ты просил еще. Но Ландо выбирает путь наименьшего сопротивления, выдавливая более нейтральную правду: — Вот так. В твоей постели. И я... я сделаю с тобой всё, что ты только захочешь. Он сам поражается тому, как ровно звучит его голос в этой оглушительной тишине, нарушаемой только шлепками тел. Оскар ухмыляется, и Ландо чувствует, как его анус внутри сжимается еще крепче, словно в подтверждение его слов. — Да неужели? Похоже, тебе действительно очень нравится эта кровать, Ландо. От этого обвинения, брошенного так прямо, Ландо на мгновение замирает, его сердце пропускает удар. Оскар чувствует эту заминку каждой клеточкой. Его рука скользит вверх по шее Ландо, пальцы грубо обхватывают челюсть, заставляя его смотреть прямо в глаза — в эти холодные, всевидящие бездны. — Давай, Ландо. Выкладывай всё. Расскажи мне во всех деталях, что ты здесь натворил, пока меня не было. Лицо Оскара становится пугающе жёстким, вызывающим. Ландо пытается закрыть глаза, пытается спрятаться в темноте, качая головкой. — Ты не хочешь этого знать. Тебе станет противно... — Вот в чем дело, детка, — рука Оскара сжимается на челюсти до боли, — я правда хочу это знать. Каждую грязную подробность. Он ждёт, пока Ландо снова посмотрит на него. Наклоняется, касается его губ мимолетным, обманчиво нежным поцелуем, и, когда Ландо на секунду расслабляется, наносит сокрушительный удар: — Я знаю, что ты бывал здесь. Много раз. Я чувствовал твой запах в спальне, Лан. Ландо сглатывает комок в горле. Сопротивляться бесполезно. Правда рвется наружу, как плотина, которую прорвало. — Да, — бормочет он. — Я не просто так ошивался у твоей двери. Оскар вознаграждает его за эту кроху честности, насаживаясь на него с новой силой, глубже и резче. — Расскажи мне. Начни с самого начала. С того момента, как ты впервые решил, что ты имеешь право на мои вещи. Больше ничего не остаётся. Ландо позволяет себе окончательно раствориться в этом жарком, извращённом моменте. Он смотрит на Оскара, который возвышается над ним, как бог, требующий кровавой жертвы, и начинает свою исповедь. — Начну с самого начала... — Ландо облизывает губы, чувствуя, как слова обжигают горло. — Я стащил твоё грязное белье. Тогда, в Уокинге, когда ты попросил меня полить твои чертовы цветы. Я нашел корзину и просто... не смог уйти с пустыми руками. Оскар крепче сжимает его плечи, его дыхание сбивается. — Я нюхал его. Часами. Я дрочил на него, представляя, что этот запах — это ты прямо сейчас. Оно до сих пор у меня, Оскар. Спрятано в моей спальне. Я до сих пор утыкаюсь в него лицом, когда не могу уснуть. Оскар издаёт тихий, утробный стон, продолжая плавно двигаться на нём. — Что ещё? Не останавливайся. — Когда ты попросил меня принять те коробки и заглянуть в них... я нашёл твою сумку. Эту чёрную сумку с игрушками. — Ландо видит, что Оскар не удивлен. Он знал. Этот ублюдок всё знал. — Я сосал твой фаллоимитатор, Оскар. Прямо здесь, в гостиной. Я представлял, что это ты входишь в меня, пока я ласкал себя на твоём кресле, глядя на твой гоночный шлем. — Чёрт возьми... — Оскар сжимает его бёдра так сильно, что у Ландо перед глазами вспыхивают искры. — Это так чертовски извращенно, Лан. И так круто. Признания Ландо действуют на Оскара как мощнейший афродизиак. Он начинает двигаться быстрее, его анус сжимает член Ландо в ритмичных, жадных спазмах. И Ландо продолжает, его уже не остановить, он хочет вывернуть себя наизнанку. — Когда ты поцеловал меня в Монако... это было всё, о чем я мечтал. Но когда ты отключился, я... я не ушёл. Я всю ночь лежал в постели рядом с тобой, прижимаясь своим стояком к твоему бедру. Я слушал твоё дыхание и сходил со ума от того, что ты так близко и так далеко. При упоминании того поцелуя Оскар впивается пальцами в грудь Ландо, оставляя красные следы. — После этого я чувствовал себя таким виноватым. Словно я изнасиловал твое доверие. Вот почему я так испугался в Абу-Даби, вот почему я бегал от тебя. Я не хотел, чтобы ты увидел в моих глазах, какой я урод. — Ты действительно причинил мне боль своим холодом, — Оскар замирает на секунду, кожа под его глазами розовеет от прилива крови. — Но мне было бы плевать на всё остальное, Лан. — Я еще не закончил! — предупреждает Ландо, его голос срывается на крик. — После Монако я приходил сюда регулярно. Месяцами. Твой код от двери — я выучил его как свои пять пальцев. Я не просто дрочил в твоей постели, Оскар... Я жил здесь, пока тебя не было. Я спал здесь на твоей подушке, я принимал душ в твоей ванной, вытирался твоим полотенцем. Я пометил каждый угол этой квартиры своей нуждой в тебе! Оскар застывает в шоке, его тело напрягается до предела. Он смотрит на Ландо так, словно видит его впервые — настоящего, безумного, одержимого. — Это так чертовски странно, Ландо... — стонет он, и в этом стоне — абсолютное, запредельное возбуждение. Он набирает бешеную скорость, по-настоящему оседлав Ландо, вбивая его в матрас, на котором Норрис так долго спал в одиночестве. Теперь они здесь оба. И правда наконец-то освободила их, чтобы уничтожить окончательно. — Когда я увидел тебя с этим парнем в клубе... когда я услышал ту мерзость, которую он о тебе наговорил, я чуть его там же не прикончил, — цедит Ландо сквозь зубы и его голос вибрирует от застарелой, непереваренной ярости. Оскар реагирует мгновенно. Он подаётся вперед, перехватывает Ландо за горло, не сжимая до удушья, но властно прижимая к себе. Из его груди вырывается надтреснутый, влажный стон. — Когда я услышал, что ты целовался с каким-то случайным парнем, я чуть не сорвался, Оскар. Я едва не разнес всё вокруг. Оскар вдруг смеётся — коротко, горько, запрокидывая голову и открывая беззащитную линию шеи. Ландо смотрит на это, и его пальцы в наручниках судорожно дёргаются; ему до безумия, до физической боли хочется дотронуться до него, ощутить пульсацию жилы на этой шее. — Почему ты так одержим мной? — шепчет Оскар, глядя ему прямо в душу своими невозможными глазами. Вот оно. Вся суть, обнаженная и липкая. Ландо Норрис неизлечимо, патологически одержим Оскаром Пиастри. Это его диагноз, его религия и его проклятие. Ландо с силой упирается ногами в матрас, напрягая все мышцы, и наваливается на Оскара всем своим весом, накрывая его, заставляя его тело прогнуться. Глаза Оскара закатываются, он до крови прикусывает нижнюю губу, а затем, словно сдаваясь этой дикой энергии, тянется к изголовью. Щелчок. Еще один. Он освобождает запястья Ландо от металла. — Тебе нельзя... — предупреждает Оскар, но в его голосе нет уверенности, только затухающее эхо приказа. — Нельзя кончать без моего слова. Почувствовав свободу, Ландо не тратит ни секунды. Он вырывает руки из плена и железной хваткой вцепляется в пояс Оскара, рывком переворачивая его под себя. Он чувствует себя абсолютно, пугающе свободным — и от наручников, и от той невыносимой тяжести признаний, которые он только что выблевал из себя. Оскар, кажется, более чем доволен этой сменой ролей. Он улыбается — дерзко, приоткрыв рот, ловя ртом воздух — и сам прижимает свои колени к плечам, раскрываясь, подставляясь, отдавая себя на растерзание. Ландо по-звериному набрасывается на него. Он зарывается лицом в изгиб шеи Оскара, глубоко, до головокружения вдыхая его запах — пот, гоночный адреналин и что-то неуловимо сладкое, человеческое. — Я так одержим тобой, — шепчет Ландо, покрывая его шею лихорадочными, кусачими поцелуями. Ему хочется оставить на этой бледной коже чёрные метки, засосы, следы своих зубов, чтобы завтра все знали, чья это территория, но он всё еще балансирует на грани дозволенного. — Даже больше, чем просто одержим, — он издает сухую, самокритичную усмешку. — Ты — это всё, о чем я думаю. Каждая грёбаная секунда моей жизни забита тобой. Ты — мой белый шум. — Да? — Голос Оскара становится всё выше, тоньше, срываясь на придушенный вскрик, чем быстрее и яростнее Ландо входит в него. — Что тебе нужно, детка? Проси. Я дам тебе всё. Я твой. Честность сейчас — это единственный способ не сойти с ума. Ландо прижимается своим лбом к его, заглядывая в самую глубину зрачков, и выдыхает всё то грязное, темное, что копилось в нем месяцами: — Я хочу владеть тобой, Оскар. Понимаешь? Безраздельно. И я хочу, чтобы ты владел мной так же. Я хочу, чтобы ты нуждался во мне, как в кислороде. Чтобы ты требовал, чтобы ты просил меня сделать для тебя что угодно. Я сделаю. Любую грязь, любую прихоть. Только будь моим. Оскар кивает, его лицо искажено удовольствием, он жадно ловит каждое слово. Ландо чувствует, как горячие губы Оскара скользят по его собственным, когда тот выдыхает в самый рот: — А теперь... я хочу, чтобы ты довёл меня до оргазма. Сейчас же. Это приказ, который Ландо готов выполнять вечно. Он начинает жёстко, ритмично трахать его, вбиваясь в податливое тело Оскара с такой силой, что кровать ходит ходуном. Он сплевывает в свою ладонь, обхватывает ею член Оскара и начинает дрочить ему в такт своим толчкам — мокро, грубо, не щадя. Ландо впадает в какой-то транс. Он не сводит глаз с раскрасневшегося, почти неузнаваемого лица Оскара. Он видит, как трепещут его ресницы, как судорожно сжимается его анус вокруг его собственного члена, как с искусанных губ срываются один за другим сладкие, позорные стоны. Самоконтроль Ландо натянут как струна — он чувствует, что он сам на грани, что его собственный пик уже бьёт в виски, но он держится. Он должен выполнить приказ. Внезапно Оскар резко открывает глаза — в них только чистый, незамутнённый экстаз. Он запрокидывает голову, выгибается дугой и выкрикивает имя Ландо так, словно это единственное слово во вселенной. Мышцы его зада сжимаются вокруг члена Ландо в мертвой хватке и Оскар кончает — мощными, горячими толчками прямо на пальцы Ландо, пачкая его руку, живот, простыни. Ландо продолжает двигаться. Он не может остановиться, его тело превратилось в отлаженный гоночный болид, у которого отказали тормоза. Он всё еще внутри, он чувствует каждое сокращение внутри Оскара, и это доводит его до абсолютного безумия. Оскар, совершенно обессиленный, насквозь пропотевший и опустошенный, откидывается затылком на влажные простыни. На его губах играет едва заметная, сытая и невероятно довольная ухмылка. Он больше ничего не говорит, у него просто нет на это сил, он просто наблюдает — жадно, не моргая — как Ландо, его золотой мальчик и его персональный кошмар, начинает разваливаться на куски прямо над ним. Голос Ландо дрожит, он звучит неестественно высоко, тонко и бесконечно уязвимо, когда он, наконец, решается озвучить свою самую главную нужду. Горло перехватывает, а внизу живота всё еще пульсирует невыносимый, нерастраченный огонь. — Можно... Оскар, пожалуйста... можно мне тоже? Можно мне кончить? Оскар медлит. Он делает вид, что всерьёз размышляет над этим вопросом, его глаза прищурены, а пальцы лениво вычерчивают круги на бедре Ландо. — Хм... — тянет он, и этот звук кажется Ландо бесконечным. — Ты правда считаешь, что заслужил это после всего, что наговорил? От этого простого вопроса у Ландо снова, в какой уже раз за эту ночь, наворачиваются слёзы. Потому что внутри него сидит мерзкий, колючий голос, который шепчет: Нет, не заслужил. После всех этих краж, после слежки, после сосания силикона в одиночестве — он не уверен, что заслуживает даже крохи того тепла, которое Оскар ему сейчас даёт. Даже если Оскару, судя по его лицу, вся эта грязь пришлась по вкусу. — Я не знаю, — выдыхает Ландо и его губы начинают мелко дрожать. Одна одинокая, горячая слеза скатывается по щеке и падает на грудь Оскара. — Правда, не знаю. Оскар мягко, но настойчиво отодвигает его немного в сторону, меняя угол. — Всё в порядке, милый, — шепчет он, и в этом «милый» столько скрытой иронии и неожиданной нежности, что Ландо ведёт. — Тебе и не нужно знать. Я могу думать за нас обоих. Это звучит как подачка, почти как оскорбление его интеллекта, но Ландо сейчас плевать на гордость. Он окончательно теряет контроль. — Пожалуйста, Оскар... — он почти скулит, его движения становятся всё более хаотичными, небрежными, он просто хочет финала. — Мне это нужно. Слишком нужно. Мне нужен ты. Если он не кончит сейчас, он просто взорвётся или сгорит заживо. Ландо заставляет себя сбавить темп, он замирает, нависая над Оскаром и дрожит всем телом, как сухой лист на бешеном ветру. В какой-то момент он уже готов просто выйти, сдаться, признать поражение и закончить на сегодня, лишь бы прекратить эту пытку ожиданием. Но тут Оскар вдруг приподнимается на локтях, его глаза вспыхивают первобытным блеском. Он резко толкает Ландо в зад, прижимая его к себе, заставляя войти так глубоко, что искры сыплются из глаз. — Кончи в меня, Ландо, — приказывает Оскар. Просто, ясно, без лишних соплей. Как финишный флаг. И Ландо ломается. Он больше не может пошевелиться, он просто несколько раз судорожно дёргается, вжимаясь в Оскара до хруста костей и оргазм обрушивается на него, как тонна кирпичей, упавшая с высоты небоскреба. Это не просто удовольствие — это детонация. Ландо закрывает лицо руками и начинает рыдать навзрыд, громко, по-детски, сбрасывая с себя всё напряжение последних месяцев. Оскар не смеётся. Он просто молча гладит его по спутанным, влажным волосам, успокаивая этот шторм. — Спасибо... — всхлипывает Ландо, окончательно рухнув на грудь Оскара, чувствуя, как его сердце бешено колотится о его собственные рёбра. — Спасибо. Они лежат в этой оглушительной, ватной тишине очень долго. Член Ландо медленно становится мягким, слезы высыхают, оставляя на щеках соленые дорожки. В конце концов он неохотно откидывается на бок, чувствуя пустоту там, где только что была близость. Ему до боли хочется притянуть Оскара к себе, вжаться в его бок, согреться, но он всё еще не понимает правил этой новой игры. Он замер, боясь пошевелиться, и ждёт, когда Оскар возьмет на себя инициативу. Оскар поворачивается на бок, лицом к нему. Его рука тянется к Ландо и пальцы начинают невесомо, почти целомудренно гладить его по лицу, стирая остатки влаги. Ландо набирается смелости. Внутри него всё еще зудит вопрос, ответ на который может разрушить всё, но молчать больше невозможно. — Откуда... откуда ты всё это знаешь? — спрашивает он, стараясь не смотреть Оскару в глаза. Оскар мягко улыбается, щурясь от слабого света, пробивающегося сквозь шторы. — Ну, Лан... это было, скажем так, довольно очевидно. Дама на ресепшене в моем доме — очень бдительная женщина. Она вела подробный учёт, сколько раз ты сюда заходил, пока меня не было. Сообщала мне каждый раз, когда видела твою кепку в холле. Ты ведь не мастер маскировки, правда? К чёрту даму на ресепшене. Ландо в ужасе закрывает глаза и кивает. Это позор. Это просто эпический провал. — Я знал про черный пакет с игрушками, — продолжает Оскар и в его голосе слышится смешинка. — Потому что ты, в своей панике, положил его на самое дно коробки. Когда я переезжал и собирал вещи, я просто наткнулся на него и засунул между стопками одежды. Так что... я понимал, что ты его видел. Ландо сглатывает. Ладно, это объяснимо. — А остальное? — А что касается остального... — Оскар делает паузу, и его щёки внезапно розовеют. — То я понятия не имел ни о нижнем белье, которое ты воровал, ни о том, что ты творил с моим фаллоимитатором. Это ты мне сейчас сам выдал. С потрохами. Ландо чувствует, как земля уходит из-под ног. Несмотря на то, что Оскар только что принимал всё это с таким аппетитом, Норрис всё равно ощущает себя грязным, конченым уродом. Он едва может заставить себя поднять взгляд. — Ты, наверное, теперь точно считаешь меня полным психом. Конченым. Он ждёт приговора. Ждёт, что Оскар сейчас встанет, оденется и укажет ему на дверь, оставив наедине с его сумасшествием. — Да, — Оскар вдруг негромко, искренне смеётся. Ландо сжимается, готовясь к удару. — Ты абсолютный псих, Ландо. Он делает паузу, ловя взгляд Ландо, и его улыбка становится шире, теплее и как-то... роднее. — И именно это мне в тебе и нравится. Твоя одержимость. Ландо мгновенно оживляется, в его глазах вспыхивает искра надежды. — Серьёзно? Тебе... тебе правда всё равно? Ты не хочешь вызвать полицию или психиатров? Щёки Оскара становятся еще розовее. Он быстро, почти смущённо целует Ландо в кончик носа и шепчет: — А как мне могло быть не всё равно, идиот, если я сам всё это время тебя провоцировал? Оскар притягивает Ландо ближе, и на этот раз Норрис не сопротивляется. Он утыкается лбом в плечо Оскара, понимая, что в этой квартире психов как минимум двое. И это — самое лучшее, что могло с ним случиться в это воскресенье в Монако.
