Автограф

На кровати олимпийского чемпиона горой валялись цветы, на столе — недопитое шампанское и коробки с подарками от спонсоров, на полу — сброшенная олимпийская форма. А посреди всего этого бардака, как единственный островок спокойствия, сидел Петр Гуменник. Он устроился в кресле у окна с какой-то скучной русской книгой и видом, будто строчки — самое интересное, что есть в этом городе. Получалось плохо, потому что каждые тридцать секунд Илья врывался в его поле зрения с очередным телефонным разговором. — Мам! Мам, я выиграл! Да, золото! — Илья носился по комнате, накручивая на палец шнурок от олимпийского бейджа. Телефон зажат между ухом и плечом, руки жестикулировали. — No, no, it's real! I'm not kidding! — Он вдруг спохватывался и переходил на английский — родительская граница. — Yes, I'll send photos. Yes, with medal. And with… — Он покосился на Петра. — With a friend. Петр поднял бровь, но промолчал. — Okay, love you too! Bye! — Илья швырнул телефон на кровать и рухнул рядом, едва не придавив букет роз. — Ты представляешь? Я — олимпийский чемпион! — Представляю, — спокойно ответил Петр. Это и представлять не нужно, Илья на чистой жадности вывез командный зачет. Дикая красота прыжков и власть его величества. — Я же видел прокат. — Ах да, ты же видел. — Илья перевернулся на живот, подпер подбородок руками и уставился на Петра с совершенно дурацкой улыбкой. — И как тебе? — Достойно. — Достойно?! — Илья возмущенно сел. — Я там чуть аксель не запорол, а ты говоришь «достойно»! — Но не запорол же. — Петр перевернул страницу. — Значит, молодец. Илья хотел возмутиться дальше, но тут телефон снова зазвонил. — Да! — рявкнул он в трубку. Потом лицо изменилось, голос стал почтительным. — Oh, coach! Yes, thank you! Yes, I'm still in shock. — Он закатил глаза, показывая Петру, что хореотренер занудствует. — No, I won't go to any clubs tonight, I promise. Yes, I'll rest. What? No, I'm not alone. I have… a friend here. The Russian guy. — Он снова глянул на Петра. — Okay, I'll tell him. Thanks. — Что я должен услышать? — спросил Петр, когда Илья отключился. — Что ты за мной следишь и не даешь мне напиться. — Я не слежу. Я читаю. — В отличие от Ильи, Гуменник лишь в первом неловком тосте коснулся губами шампанского. Илью развязало еще пятнадцать минут назад. — Ага. — Малинин сполз с кровати и, пошатываясь, подошел к Петру. — А чего читаешь? — Блока. — Какой блок? — Его невинный, непонимающий значения предмета взгляд, совершенно бездуховного в контексте литературного движения, который преследует Петр, — Блок из Майнкрафта? — Неважно. — Петр закрыл книгу и посмотрел на Илью снизу вверх. Тот нависал над ним, взъерошенный, с золотой медалью на шее, которая болталась и поблескивала в свете ламп. — Ты чего хочешь? — Не знаю. — Илья улыбнулся. — Радоваться. Прыгать. Орать. Целоваться. Последнее слово повисло в воздухе. — С кем целоваться? — уточнил Петя ровным голосом. Но у Ильи снова зазвонил телефон, и он, мило улыбнувшись, отвернулся от него. — …Да, да, я помню про показательные! Нет, я не пью! — Папа. Илья закатил глаза к потолку и одновременно, не глядя, потянулся к Петру. Пальцы нащупали край свитера, дернули, отпустили, снова дернули. — Это просто шампанское, оно не считается! Петр сидел в кресле с книгой и продолжал искренне делать вид, что происходящее его не касается. Что Блок хоть и неуместен, но все еще красавчик, и он гораздо интереснее, чем пьяный олимпийский чемпион, который уже полчаса нарезал круги по номеру, втискивая телефонные разговоры между глотками шампанского и размашистыми автографами на всем, до чего дотягивался золотой маркер. Золотой маркер. Им он начал расписываться еще после награждения сборной на фотографиях, билетах, блокнотах — всем, что протягивают ему влюбленные в спорт и него самого зрители. С этим маркером Илья вернулся в номер и, исключительно влюблённый в себя, стал оставлять отметки на всем, что ему принесли в подарок. — Yes, yes, it was perfect! The quad Axel — boom! — Илья взмахнул рукой, едва не сбив бутылку, и тут же приземлился на подлокотник кресла Петра. Ближе. Теснее. — No, I'm not alone! I'm with… — Он покосился на Петра, демонстративно перевернувшего шестую страницу сборника стихов. — …a friend. Петр даже бровью не повел. Друзья? Друзья не делают то, чем они заняты уже полгода. Друзья не становятся исключением в день награждения. Илья выбрал его сегодня и выберет еще сотню раз. Малинин ткнул его пальцем в плечо. Петр не отреагировал. Илья ткнул сильнее. Ноль эмоций. — Okay, I'll call you later! Bye! — Телефон полетел на кровать. Илья развернулся всем корпусом к Петру и уперся подбородком ему в плечо. — Ты меня игнорируешь. — Я читаю. — Ты читаешь уже час. — Книга интересная. — Петя изо всех сил старался показаться лучше, спокойнее, будто в нем самом вся эта сумасшедшая кутерьма не вызывает того же азарта. — Я интереснее. — Это уже слишком. Петр медленно повернул голову. Посмотрел на Илью в упор. Тот дышал шампанским со счастливой улыбкой и наглостью, свойственной всем известным чемпионам, но обрастающей особым очарованием в лице, исключительно, Ильи. — Ты пьян, — констатировал Петр. — Сегодня можно. Я победил. Я олимпийский чемпион! — Это дает право напиваться? — В моем случае — да. — Илья уткнулся носом в шею Пети и шумно вдохнул. Петр дернулся, но не отстранился. — Ты вкусно пахнешь, — пробормотал Илья. С этого все и началось. С запаха, от которого проснулся, от которого снесло крышу еще в США. — Спокойствием? — Мылом. — Сексуально. — Илья ведёт рукой по его плечу ниже, цепляется за крупную вязку свитера и отбрасывает золотую медаль на низкий столик. — Илья. — Что? — Рука спустилась все ниже к бедру, затем к колену. — Руку. — Но Малинин не успел ничего ответить, как вдруг телефон зазвонил снова. — Твою ж… — Илья метнулся к кровати, схватил трубку и тут же переключился на профессионально-бодрый тон. — Yes, the contract is valid. Yes, I agree to go on tour on March 1st. Oh, yeah… yeah… yaaaah Петр наблюдал, как Илья, разговаривая, одновременно тянется к очередной коробке конфет, чтобы оставить очередной размашистый автограф в свою честь, затем снова потянулся к бутылке, чтобы долить уже тёплый напиток в бокал, и снова, выслушивая чей-то восторженный лепет, двинулся в сторону кресла. — Yes, the program was… — Илья плюхнулся обратно на подлокотник. — …historic! I know! Опрокинул залпом, кажется, немного подавился. Бедный Илья не умел пить, и от того его попытки казались только смешными. Но когда он чуть оправился, настырная рука сама собой потянулась к Петру. На этот раз — к лицу. Провела по щеке, задержалась на подбородке, погладила. Илья игрался, игрался с ним уже полгода. Терпеть такое — не знак силы, а лишь его бесконечной, человеческой слабости, но он, как и два месяца назад, перехватил запястье. — Ты серьезно? — Я разговариваю, — шепнул Илья с совершенно невинным лицом и продолжил в трубку: — Yes, I'll be at the rehearsal tomorrow! Of course! Он разговаривает. Разговаривает не с ним, соблазняет, кажется, даже не его самого, но все равно возвращается, выделяет из сотен людей именно его. Гуменника. Петр отпустил его руку. Илья тут же вернул ее обратно — теперь пальцы забрались в волосы на затылке, распустили приличную причёску и зарылись в распущенные пряди, перебирая их. Илье, кажется, больше всех людей вокруг нравилась эта прическа. — No, I don't need a doctor! I'm fine! — Малинин болтает, а сам смотрит на Петю. Только на Петю. В темных глазах Гуменника читается что-то среднее между раздражением и… нет, не раздражением. Чем-то другим. Илья наклонился и поцеловал его в уголок губ. Быстро и легко, как будто случайно. Петя замер, потянулся выше, продлить обещанный поцелуй. Но Малинин отпрянул, возвращаясь к какому-то паршивому важному диалогу. — Yes, I remember about the sponsors! — Илья уже повторяется, ему неинтересно, его губы снова хотят поцелуя ниже, у уха Петра, дыханием щекочет кожу. — I'll call them tomorrow! — Ты издеваешься? — раздражённо шепчет Гуменник. Он тоже, между прочим, занят, он читает! Илья моргает невинно. — No, I'm listening! Very carefully! Его рука скользнула по шее Петра вниз. К ключице. Остановилась. — Okay. Okay. Love you too. Bye. Телефон отправился в свободный полет на ковер. Илья развернулся, оседлал Петра прямо в кресле и прижался лбом к его лбу. — Я достал тебя? — Достал. — Сильно? — Невыносимо. — И что ты сделаешь? — Петр смотрел в эти наглые, счастливые, пьяные глаза и чувствовал, как внутри что-то закипает, его вечное спокойствие, сильное терпение, которым он так гордился, лопалось по швам. — Ты правда хочешь знать? — Очень. — Петр встал, а Илья, сидевший у него на коленях, охнул и вцепился в плечи, чтобы не упасть. — Эй! — Молчи. — Петр развернулся и опрокинул Илью в кресло, меняя их местами. Чемпион шлепнулся на подушки, раскинул руки, улыбнулся довольно. — Ты этого добивался? — Петр стянул свитер через голову одним движением. Бросил на пол. Навис над Ильей, уперевшись руками в подлокотники. — Я ничего не… — Трогал меня два часа. Дышал в ухо. Целовал, пока по телефону разговаривал. — Петр говорил тихо, но каждое слово падало на красные от возбуждения, победы и стыда щеки Ильи, как камни. — Думал, я железный? Илья смотрит на него снизу вверх. Грудь Петра совсем близко. Горячая. Можно дотронуться. Наконец-то они одни, наконец-то они по-настоящему одни, без всех этих звонков, блоков, сообщений. Илья ведет пальцами по ключице вниз, к сердцу. — Я думал, ты не выдержишь, — сказал он тихо. Илья сильный, Илья часто ведёт, часто сверху, часто главный, но, кажется, сегодня планы изменились. Сегодня олимпийское золото Милана под нейтральным спортсменом. — Не выдержал. — Он давно хотел, не просто сегодня, когда этот золотой мальчик взял медаль, а всегда, давно, он хочет Илью, того, кого невозможно не хотеть. — Чувствуешь? — Гуменник перехватил его руку, прижал к своей груди. — Сердце? — Да. — Бьется. — Сильно? — Илья кивнул, сердце билось о ребра, о его руку, горячее вечное сердце артиста. — Из-за тебя. — Петь? — Илья выдохнул. Глаза заблестели — то ли от шампанского, то ли от чего-то другого. — Что? — Рядом снова зазвонил телефон. — Да сколько можно… — Он дернулся, но Петр прижал его обратно. — Не бери. — Это хореограф! — Илья! Не бери. — Она важная! — Я важнее. — Илья замер. Посмотрел на Петра. На его серьезное лицо, на взгляд, который обещал всё, на что Илья провоцировал последние часы. — Ладно, — сказал он вдруг. — Но я потом скажу, что это ты меня отвлек. — Если сможешь. — Телефон затих. Илья выдохнул и вдруг дернулся вниз, на пол, подбирая из кучи упаковок золотой маркер. — Стой. — Что еще? — Автограф. — Где? — Илья ткнул пальцем ему в грудь. Прямо над сердцем. — Здесь. — Петр смотрел на него и на маркер. На наглую улыбку. — Ох… ладно. — Илья привстал в кресле, прикусил губу от усердия и с благодарностью, но не без доли гордости, стал выводить буквы. I-L-I-A Телефон снова зазвонил. Илья глянул мельком — кто-то из сборной. — Прости, Петруш, она не отстанет… Yes! I won! I know! — Все же ответил какому-то леваку в трубку, а сам продолжал выводить буквы на груди Петра. — No, I'm busy! Very busy! Петр стоял неподвижно, чувствуя, как золотой стержень скользит по коже. Как Илья дышит — часто, сбивчиво, но рука не дрожит. — Yes, I'll celebrate later! — Илья поставил точку, обвел автограф сердечком и, не отрываясь от разговора, лизнул золотую линию. Петр дернулся, шумно выдохнул. — Okay, gotta go! Bye! — Телефон улетел на пол. Илья откинулся обратно в кресло, довольно разглядывая свою работу. — Красиво, теперь ты мой подарок. — Ты ненормальный. — Петя наклонился и поцеловал его. Жестко, требовательно, со всей жадностью, ревностью и обожанием, которое Илья так долго провоцировал. Илья вцепился в его плечи, притянул ближе. — Ты мой, Петруш, весь без остатка, — выдохнул он, когда Петр оторвался на секунду. Петр посмотрел на золотые буквы у себя на груди. На разлохмаченного, счастливого Илью. На этот бардак из автографов, шампанского и именно его, ильинского безумия, в которое так просто влюбиться и так невозможно не любить, даже на расстоянии, даже не имея флага, просто любить. — Ах так, тогда теперь, — сказал Гуменник, опускаясь перед креслом на колени, — будешь делать, что я скажу. — А если не буду? Мне по статусу не положено. — Илья и вправду будто на троне, смотрел на него свысока, но вся его гордость рассыпалась о власть, с которой Гуменник смотрел на него. — Будешь. — Это угроза? — Обещание. — Тогда попробуй. — Илья улыбнулся. Широко, счастливо, довольно. Гуменник весь его, на коленях, перед ним, а Блок, какой-то странный русский Блок, забыт и брошен куда-то к свитеру. Телефон на полу снова завибрировал. Кто-то хотел поздравить олимпийского чемпиона, но олимпийский чемпион занят. Очень занят. Самым важным автографом в своей жизни. — Красиво, — повторил Илья, любуясь своей работой. На коленях Гуменник просто уместен, лучшая поза, чтобы любоваться сильными ногами, узкой талией и широкой грудью. Петр посмотрел вниз, на золотые буквы у себя на груди. Потом перевел взгляд на Илью. Тот сидел в кресле, разомлевший, счастливый, с золотым маркером в руке и взглядом таким хитрым, будто затевал исписать собой весь номер. — Ты доволен? — Очень. — Петр приподнялся и поцеловал его. Медленно, глубоко, смакуя. Илья выдохнул в поцелуй, приоткрыл рот, потянулся навстречу. Рука с маркером безвольно упала на подлокотник. Телефон на полу зазвонил снова. — Не бери, — шепнул Петр ему в губы. — Не беру. — Золотой мальчик. — Петр отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. В них плескалось что-то темное, тягучее, обещающее. — А теперь, — сказал он тихо, — я оставлю свои автографы. — Я никогда не видел твою подпись. Петруш, какая она? — Илья невинно протянул ему золотой маркер и захлопал глазами, честно-честно. — Увидишь. — Маркер не принял, только осмотрел кремовую рубашку с круглым воротничком. Федерация часто наряжает своего любимца. Илья для них самая красивая из кукол. И Петя очарован ей. Малинина невозможно не хотеть. Он наклонился к шее Ильи и прижался губами к тому месту, где бился пульс. Легко, пробуя на вкус. Потом чуть сильнее. Потом втянул кожу губами. — Петруш… — Илья дернулся, шумно выдохнул. — Что? — Петр оторвался, посмотрел на результат. На шее Ильи расцветало красное пятно — первый автограф. — Красиво, — повторил он слова Ильи. — Ты охренел? — Ты первый начал. — Петр наклонился к другому месту — чуть выше ключицы. Снова поцелуй, снова легкое покусывание, снова втягивание кожи. Илья зашипел, вцепился в его плечи, но не отталкивал. — Это… это увидят, — выдохнул он. — Кто? — Все. На индивидуальном… На пресс-конференциях. — И что? — Я олимпийский чемпион! — Олимпийские чемпионы не занимаются сексом? — Илья застонал — то ли от отчаяния, то ли от нарастающего возбуждения. Телефон зазвонил опять. Какой-то настойчивый спонсор. — Не бери, — повторил Петр, расстегивая верхнюю пуговицу на рубашке Ильи. — Я и не собирался. — Умница. Вторая пуговица. Третья. Мягчайшая дизайнерская рубашка распахнулась, открывая грудь, розовые мягкие бархатные соски, живот, прекрасные родинки, дорожку волос редких и светлых, уходящую вниз. Петр отстранился. Посмотрел. — Много места, — сказал он задумчиво. — Для чего? — Для автографов. — Гуменник наклонился к его груди. Поцеловал прямо над сердцем. Провел языком по коже. Прикусил. — Петь… — Илья выгнулся, вцепившись в подлокотники. — Еще. — Гуменник обожал вечно желающего Илью, и он хотел, страстно хотел дать ему всё, что он попросит. Потому сейчас двигался медленно, методично, оставляя за собой дорожку из поцелуев, укусов, засосов. Ключица. Плечо. Грудь. Каждое новое место — новый автограф. Красный, горячий, пульсирующий. Илья дышал часто, сбивчиво, запрокинув голову и прикусив губу, чтобы не закричать. Телефон звонил и замолкал, снова звонил и снова замолкал — где-то там, на полу, в другом мире. — Петруш, — выдохнул он. — Я… Я сейчас…Я хочу. — Рано. — Гуменник поднял голову, посмотрел на свою работу. Грудь и бледная шея Ильи в красных пятнах — его метках, его автографах. — Красиво, — сказал он довольно. — Ты садист. — Ты первый начал. — Петя усмехнулся и потянулся к ремню на джинсах Ильи. — А теперь, — сказал он, — будет самое главное. — Что? — Илья выгнулся под его руками, неосознанно раздвинул ноги еще шире. Привык уже сам ластиться под него. — Увидишь. — Пряжка звякнула. Джинсы ослабли. Петр стянул их вместе с бельем одним движением, оголяя бледную кожу бедер. Илья вздрогнул от холода и предвкушения, но музыка айфона снова отрезвила его. Петя собственник, ревнивец, эгоист, он выкинет телефон Ильи за дверь. Пусть там трезвонят. — Ненавижу. — Илья дернулся к телефону, но Петя не пустил, пусть орет, Малинин занят. — Расслабься, — приказал Петр. Он наклонился к внутренней стороне бедра. Самое нежное место и самое чувствительное. Поцелуй — легкий, как перышко. Илья дернулся. Еще поцелуй — чуть настойчивее. Илья застонал сквозь зубы, а потом Петр втянул кожу губами, оставляя очередной автограф — яркий, сочный, на самом интимном месте. — Петруш! — выдохнул Илья, но Гуменник не переставал исцеловывать его ноги. — Там же… Там же все увидят? — Если ты решишь перед кем-то так раздеться, то да. Но ты же не изменяешь мне? — И Илья поплыл. Он ведь влюблен, иначе бы не хотел так сильно, иначе бы ноги не дрожали от одного предвкушения. Он лежит в кресле, запрокинув голову, и чувствует, как реальность распадается на отдельные ощущения. Тепло губ Петра на внутренней стороне бедра. Шероховатость языка, проводящего по нежной коже. Легкое жжение там, где только что появился очередной засос. — Петь, — выдохнул он, не открывая глаз. — Петруш, ты меня с ума сведешь. Но Гуменник не ответил. Только прикусил кожу чуть сильнее, втянул, оставляя очередную метку. Выше. Еще выше. Туда, где Илья так давно твердый, готовый, пульсирующий в такт сердцу. Илья дернулся, когда горячее дыхание коснулось самого чувствительного места. Петр поднял голову ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. В сером взгляде плескалось что-то темное, голодное, окончательно обезумевшее от Малинина перед собой. — А ты против? — Я… — Илья сглотнул. — Нет. — Илья сам его захотел, сам выбрал, сам трогал, целовал, всё сам, и потому Петр опустил голову обратно. Илья зажмурился, вцепившись в подлокотники, когда губы сомкнулись вокруг него. Медленно. Вкусно. Опускаясь всё глубже, пока не стало трудно дышать. — Ох… — выдохнул Илья. Губы Пети горячие, влажные, его язык длинный, ласковый, удачно облизывал головку и ствол. — Ох, черт. А потом его рука дернулась сама собой. Золотой маркер, все еще зажатый в пальцах, требовал больше, требовал отпечатка. Илья открыл глаза, посмотрел на Петра — тот двигался ритмично, сосредоточенно, не отвлекаясь, — и вдруг улыбнулся. Безумно. Счастливо. Новая яркая буква. I. Петр дернулся, но не остановился. Только громче втянул воздух носом, продолжая вылизывать возбужденный член Ильи, самый красивый, самый правильный, идеальный для него член. Илья выводил медленно, с трудом удерживая руку ровно. Каждое движение губ Петра отзывалось дрожью, от которой буквы могли поплыть, но Илья старался. Очень старался. I. M. Золотые линии на красной мягкой коже. На левом плече, оставить бы его подписанным навсегда… — Ты мой, — прошептал Илья одними губами. Петр, согласный с ним, только ускорил темп, заставляя Илью выгнуться дугой. Третий автограф появился на шее Петра — сбоку, там, где бился пульс. Илья тянулся, изгибаясь в кресле, и выводил Q. — Петь… — выдох он. — Петруш, я сейчас… — Петр сжал пальцами его бедро — предупреждая, удерживая на грани, и продолжил. Илья застонал сквозь зубы, но руку не убрал. Q. G. Ультраси, что даются лишь ему. Бог квадов. Его титул. Его достижение. Его автограф на теле человека, который сейчас делал с ним невыразимо прекрасные вещи. Илья выгнулся, простонал его имя тонко, так сладко, и Петя принял Илью. Чуть отстранился, провел рукой по его члену, и все перед глазами Ильи окрасилось золотом. Это вырвалось неожиданно — даже для самого Малинина. Просто в какой-то момент волна накрыла с головой, и он уже не контролировал ничего: ни свое тело, ни то, куда попадает, ни то, как рука Пети замирает, чувствуя тепло на коже. — Ох… — выдохнул Илья, все еще дрожа, все еще приходя в себя. — Ох, черт. Петь, я… прости. Петр медленно открыл глаза. Его лицо, красивое, взрослое, аристократичное — сейчас в белых потеках. Ресницы длинные, черные — слиплись. На щеке медленно стекала капля. Он выглядел абсолютно неприлично, великолепно. Илья замер, ожидая реакции. Петр поднял руку, провел пальцем по щеке, собрал каплю, поднес к губам. Лизнул. Илья сглотнул. — Ты… — Автограф, — сказал Петр хрипло. Рука Петра скользнула по мокрой щеке, стирая последние разводы, но взгляд остался прежним — тёмным, тяжёлым, голодным. Илья сидит перед ним, всё ещё тяжело дыша, и чувствует, как под этим взглядом заново закипает кровь. — Не смотри так, — выдохнул он, но сам подался ближе. — Как? — Будто съесть хочешь. Петр усмехнулся — одними уголками губ — и резко развернул Илью спиной к себе. Тот даже охнуть не успел, как оказался прижатым грудью к спинке кресла, лицом в подушки, с задранными бёдрами и руками, вцепившимися в подлокотники. — Петь… — Расслабься. — Голос низкий, севший, почти неузнаваемый. Гуменник потрясающий в своей власти. Петр навалился сзади всем телом — горячим, возбуждённым, нетерпеливым. Илья чувствовал его член между своих ягодиц, чувствовал, как Гуменник дышит ему в затылок, чувствовал дрожь, которую тот уже не контролировал. — Ты думал, всё? — хрипло спросил Петр, прикусывая мочку уха. — Думал, что если ты кончил, на сегодня хватит? Илья зажмурился, но не ответил — только прогнулся сильнее, откровенно предлагая себя. Этого было достаточно. Пальцы Петра скользнули вниз, к его входу — мокрому, расслабленному. Илья планировал, Илья хотел, Илья ждал, когда Гуменник возьмет верх над ним, и это случилось именно сейчас. Именно когда они вот так, вместе, когда все очевидно, когда его прекрасный принц потерял голову. Гуменник не дурак, он ждал этого не меньше, он притворялся незаинтересованным в сексе, только чтобы извернуть его вот так, под себя, и зацеловать молочную кожу спины. — Терпи. — Влажный алый крем и два настойчивых пальца уже внутри Ильи. — Как мягко, — шепчет ему на ухо. — Я терплю. — Он готовился, он ждал. Пальцы Гуменника умные, они знают, как лучше, как мягче, как правильнее растянуть его. — Не нежничай. — Илья выгнулся под ним, чуть раздвигая ноги шире. А Петр все растягивал его, но уже заметно быстрее, почти грубо, достаточно, чтобы не сделать больно, но доставить удовольствие даже сейчас. Поцелуями, укусами в лопатки и плечи. Илья чувствовал, как внутри нарастает знакомое жжение, как мышцы поддаются, принимают, хотят большего. Он толкнулся бёдрами назад, насаживаясь на пальцы глубже. — Петь, хватит… давай уже… — Просишь? Сам олимпийский чемпион. Просит? — Прошу. — Илья умница, знает, что говорит. Петр вытащил пальцы и в ту же секунду вошёл членом — глубоко, до упора, одним резким толчком. Илья закричал от распирающей полноты, оттого, как правильно это было, как идеально Петр заполнял его, как горячо и тесно стало внутри. Петр замер на долгую сладкую минуту, давая привыкнуть, и Илья чувствовал, как пульсирует в нём чужой член, как бьётся жилка, прижатая к его стенкам. — Двигайся, — выдохнул Илья пьяным голосом, кажется, он окончательно поплыл. — Пожалуйста. Петр двинулся. Сначала медленно — пробуя, исследуя, находя ритм. Илья стонал в подушку, сжимая подлокотники, подаваясь назад в такт каждому толчку. Потом Петр ускорился — резче, глубже, почти зло. Влажные шлепки тел, сбитое дыхание, сдавленные стоны Ильи и тяжёлое, хриплое дыхание Петра. Где-то на полу снова зазвонил телефон, но этот звук утонул в общем обезумевшем желании. — Хорошо? — выдохнул Петр, наклоняясь к самому уху. — Да… да… Глубже… ещё… — Петр зарычал и вбился так, что Илья въехал грудью в спинку кресла. Рука Гуменника не ждала, скользнула по животу вниз, сжала член, уже снова твёрдый, пульсирующий, просящий. — Кончишь со мной, — приказал Петр. — Хочу вместе. — Да… — И Гуменник двинулся — быстро, глубоко, ритмично, попадая в идеальный темп. Илья чувствовал, как напряжение нарастает внутри, как низ живота сводит сладкой судорогой, как мир сужается до одной точки — до этого кресла, до этого тела сзади, до этих рук, сжимающих его член. — Петь, я… — выдохнул он, больше не в силах терпеть ласку губ и языка на шее, рук на члене и этих толчков внутри, он кончил первым — громко, выкрикивая имя Петра, заливая его пальцы и собственную грудь. И через секунду почувствовал, как Петр дёрнулся внутри него, замер, выдохнул — горячо, глубоко, освобождаясь. Петр вышел медленно, осторожно. Развернул Илью к себе. Тот сполз по спинке кресла вниз, садясь на пол, и Петр опустился рядом. Илья откинул голову назад, закрыл глаза. Губы распухли, на шее горели засосы, грудь, искусанная, в белых потеках, а в теле наконец-то жаркая, ласковая тяжесть. Он чувствовал, как Петр смотрит на него. Открыл глаза. Петя сидел рядом, поджав одну ногу, и разглядывал его с собственническим желанием. Он возьмет олимпийское золото ещё раз, ещё и ещё. — Что? — спросил Илья хрипло. — Ничего. — Ты так смотришь… безумно. Безумие. Везде, куда ни глянь, лежали листы упаковочной бумаги, картонки от подарков, обрывки лент. И на каждом — золотые росчерки. Ilia Malinin. С завитками, с сердечками, с дурацкими смайликами. Илья расписывался везде, до чего дотягивалась пьяная рука с маркером, и теперь ему точно принадлежало все в этом номере. Даже безумец, даже этот красивый мужчина. Петр потянулся к ближайшему листу, скомканному с одного края, но автограф в центре сохранился идеально. Буквы летели вперёд, размашистые, уверенные, с длинным хвостом под последней «n», уходящей назад к острой «М», а еще тут выделялось маленькое сердечко вместо точки над «i». — Красивый, — сказал он вслух. Илья, всё ещё лежащий рядом в куче бумаги, приоткрыл один глаз. — Что? — Автограф твой и правда красивый. — Все мои автографы красивые. — Этот — особенно. — Росписи на груди он не мог сохранить, как и Илья засосы. Замажет их, заклеит пластырями, со временем они сойдут. Ничего не останется, кроме воспоминаний. Петр повертел лист в руках. Плотная кремовая бумага, явно от какого-то дорогого подарка. С одной стороны — тиснение золотом, с другой — размашистое «Ilia Malinin». Идеально. — Дай сюда. Илья потянулся, сел, по-прежнему абсолютно голый, искусанный, зацелованный, помеченный, только его. Петр протянул лист. — Допиши что-нибудь. — Что? — Что хочешь, для меня. — Илья взял маркер, покрутил в пальцах. Посмотрел на Петра. Улыбнулся нагло, пьяно, с бесконечным обожанием. И начал писать. Сначала внизу, под автографом, вывел ровными печатными буквами: for Petr. Петя кивнул — хорошо, красиво. А потом Илья перевернул лист. На обратную сторону. И, не отрывая взгляда от Пети, медленно, смакуя каждую букву, написал поперёк золотого тиснения:

Самый горячий язык Милана. Самые сладкие губы на олимпиаде.

Петр замер. Илья дописал: P.S. Задница и член тоже неплохи. И в самом низу, совсем мелко: хочу еще. Он протянул лист Петру, сияя, как наполированная золотая медаль. — Держи. На память. — Гуменник смотрел на эту пошлость, на эти золотые буквы, на это бесстыдство, и чувствовал, как внутри разливается странное тепло. Он не знал, смеяться ему или краснеть. В итоге сделал и то, и другое. — Ты ненормальный. — Знаю. — Это нельзя никому показывать. — Только тебе. — Это компромат. — Это искусство. Петр покачал головой, но лист сложил аккуратно, вчетверо, и убрал куда-то в кучу одежды, чтобы не потерять и не забыть. — Сохранишь? — спросил Илья. — Спрячу. — Куда? — В книжку. Дома. В Питере. — В какую? — Найду самую скучную. Чтобы никто не открыл. — В Блока клади. Кто будет это читать? — Илья рассмеялся — довольно, счастливо — и откинулся обратно, спиной в кресло. — Я. — Открываешь ее в июле, а там это вместо закладки. Какая будет реакция? Петр посмотрел на него. На золотые разводы на коже, на припухшие губы, на полуприкрытые глаза. Илья Малинин, олимпийский чемпион, гроза клубов и девичьих сердец, лежал в ворохе мусора, абсолютно голый, абсолютно счастливый, абсолютно его. — Вспоминать буду, какой ты, — поцеловал в щёку нежно, ласково. — Твой автограф все же в Блока положу. Перечитать позже. — Зачем? — Потому что книжка интересная. — Илья подполз ближе, уткнулся носом ему в плечо. Петр обнял его, притянул к себе, укрыл каким-то крошечным пледом, больше похожим на обёрточную бумагу, чем на одеяло. Между страниц самых честных стихов положит кремовый лист. Через две недели он улетит в Питер. Спрячет его рядом со скучным Достоевским и не менее скучным Толстым, туда, куда никто никогда не заглянет. И каждый раз, открывая эту книгу, будет вспоминать. Как горело золото на коже. Как Илья выгибался под ним, запрокинув голову. Как кричал его имя, как был только его.