Here's help

Зал был полон. Все пациенты уже выступили — все, кроме Эммы Свон. Она по обыкновению молча смотрела себе под ноги, изредка поглядывая на темноволосого доктора. Эмма запоминая черты её лица, блеск в глазах и лучезарную улыбку — всё в ней казалось идеальным. — Ну что ж, Эмма, пришла твоя очередь, — оповестила доктор Замбрано. Эмма даже не думала, что заговорит. Но, глядя на доктора, поняла: смолчать не получится. Ей хотелось себе помочь, хотелось, чтобы кто‑то смог её понять. Эмме нужен был человек, который помог бы ей себя простить. — Как вы знаете, меня зовут Эмма Свон, и я не очень общительна. Можно сказать, я вообще ни с кем не общаюсь — ни здесь, ни за пределами данного увеселительного заведения, — начала она. — Я уже несколько лет употребляю наркотики, и мне это нравится. Я люблю ощущать лёгкость, мне нравится, что они помогают забыть о моей прошлой жизни и о поступках, о которых я сейчас сожалею. Десять лет назад я отказалась от своего ребёнка из‑за парня. Он не хотел детей, а я не хотела терять любовь всей своей жизни — во всяком случае, так я думала тогда. Через пару месяцев после того, как оставила малыша, я поняла: это был самый ужасный поступок, который только можно совершить. Я бросила парня, нашла работу, переехала к родителям, разыскала приют, куда направили моего Генри… — Когда она произнесла его имя, то улыбнулась, а глаза наполнились слезами. — Но было поздно. Мне сказали, что он умер, задохнулся во сне. После этого моя жизнь потеряла смысл — да и ценность тоже. Я бродила по улочкам города с бутылкой виски в руках, пока не встретила Киллиана. Он помог мне всё забыть, подарил часы беспамятства. Было страшно не помнить, не чувствовать — но это было лучшее, что было на тот момент. Все молчали. Люди даже боялись посмотреть на белокурую девушку — и только доктор Замбрано смотрела ей прямо в глаза. — Я не знаю, сколько раз меня пытались снять с зависимости, сколько раз пытались мне помочь — всё было бесполезно. Все, кто когда‑то меня любил, страдают из‑за моей болезни. Я не хочу этого, но остановиться сама уже не в силах. Да и не знаю, как жить без кайфа. — Эмма, ты не виновата в смерти своего малыша. Такое случается — и ты даже не представляешь, насколько часто. Ты отдала его, да, но потом одумалась и захотела всё исправить — это многое значит. Человек, способный признавать свои ошибки… Это дорогого стоит, поверь мне. Исправь всё, что в твоих силах, и старайся простить себя. Живи дальше — ради своего малыша, ради близких и друзей, которые стараются тебе помочь. Будь им опорой, побори свою зависимость, — успокаивающим тоном говорила доктор Замбрано. Эмма хотела это услышать, но не смогла принять слова доктора. И тут она наконец поняла, почему хочет от неё того, чего не позволяет другим людям. Со слезами на глазах девушка выбежала из игровой и направилась в комнату. Спустя час, когда вся мебель была возвращена на свои места, а персонал отправлен домой, Ева пришла в комнату к своей пациентке. С каждой минутой воспринимать её именно в таком ключе становилось всё тяжелее. — Это нормально, что ты себя так чувствуешь. Ты и должна ощущать всё это. Но ты уже ничего не изменишь — к жизни не вернёшь своего сына. А вот сама ты ещё можешь жить, можешь стать хорошим другом, дочерью и, возможно, женой. Ты ещё полюбишь. И если завяжешь с наркотиками, то всё ещё можешь стать матерью, — говорила она, сжимая руку Эммы. Девушка рыдала. Сквозь слёзы она не могла даже ответить — просто рыдала. В какой‑то момент привстала с постели и обняла доктора. — Я боюсь, — прошептала она, крепче прижимаясь к ней. — Останься со мной, хотя бы пока я не усну. — Конечно, я останусь. Я сделаю всё, чтобы твои глаза засияли радостью, — отвечала брюнетка, поглаживая девушку по волосам, и слегка улыбалась. Спустя полчаса рыданий Эмма вдруг заговорила. Она сама не поняла, как это произошло, но почувствовала, что делает всё правильно. — Однажды, когда я в очередной раз переборщила с наркотиками, я позвонила своему брату и попросила забрать меня. Он знал о моей зависимости, знал обо всём — только ему я доверяла полностью. Я сказала, что мне ужасно плохо, что если он не приедет, то я покончу с собой… — Девушка на секунду замолчала. — Но он не доехал до меня. Разбился по дороге: превысил скорость в три раза и не успел затормозить, когда заметил фуру. — Эмма шмыгнула носом и стёрла слезу. — Я даже не появилась на его похоронах. Проще было сделать себе укол и лежать в вонючей квартирке с какими‑то незнакомыми людьми. Родители не знают об этом — а может, просто не говорят мне, что знают, кто виноват в его смерти. Но одно я знаю наверняка: я за это никогда себя не прощу. Ведь если бы я не позвонила ему в тот вечер, он остался бы жив. Ева молчала. Сейчас слова только навредили бы Свон. Она должна найти в себе силы простить себя. А если у неё это не получится, доктор Замбрано сразу придёт на помощь. После этого разговора Ева каждый вечер проводила в комнате Эммы. Иногда они общались, а иногда просто молчали. Когда Эмма засыпала, брюнетка ещё какое‑то время сидела подле неё: укрывала одеялом и заправляла непослушные локоны за ухо. Ей хотелось поцеловать пациентку на прощание — один маленький, ни к чему не обязывающий дружеский поцелуй. Но каждый раз она себя останавливала — или её останавливал вибрирующий телефон, словно кто‑то там наверху не давал ей совершить этот поступок, охранял от неё же самой. Эмма открывалась доктору с новой стороны — с лучшей своей стороны. Она стала более дружелюбной, открытой и общительной: даже извинилась перед Белль за угрозы и перед Руби — за приставания. Была добра к своим родителям и просила их приезжать чуть ли не каждый день. Жизнь начала постепенно налаживаться — во всяком случае, у всех, кроме Эммы. Ведь с появлением Евы в её жизни в душе поселилось такое забытое, а может, даже и вовсе незнакомое доселе чувство…