Чужие сны

1985 года. Припять. Поздний вечер. Осень вступила в свои права окончательно и бесповоротно. Город утопал в ворохе жёлтых и багряных листьев, которые шелестели под ногами и мокрыми комьями прилипали к асфальту. Небо с самого утра хмурилось, моросил мелкий, противный дождь, к вечеру перешедший в ледяную изморось. Серёжа Костенко сидел на подоконнике в коридоре общежития возле своего этажа в самом конце коридора. Это было его новое убежище. На крышу в такую погоду не залезешь — скользко и холодно, а здесь, возле батареи, было тепло и почти никто не ходил. Только редкие соседи проскальзывали мимо, занятые своими делами, и не обращали внимания на задумчивого курсанта. Он прижимался спиной к холодному стеклу и смотрел на мокрые ветки деревьев за окном. После той болезни прошло уже больше месяца. После того вечера с апельсинами, после его обещания. Паша сдержал слово — он приходил. Несколько раз. Ненадолго, всегда некстати, как будто вырываясь из какого-то своего, неведомого Серёже графика. Они встречались в парке, один раз — в столовой, куда Паша заявился с таким видом, будто всю жизнь питался перловкой с подгоревшей подливкой. Он всегда появлялся внезапно, всегда — с той самой дурашливой улыбкой, за которой Серёжа научился замечать что-то более глубокое. Что-то, от чего у самого Серёжи щемило в груди. Серёжа уже привык к его внезапным появлениям и таким же внезапным исчезновениям. Привык к камешкам и странным мелочам, которые Паша будто нечаянно оставлял ему на память — то пожелтевший кленовый лист, который не мог быть таким ярким в октябре, то странную монету с царским гербом, отчеканенную через двадцать лет после того, как её якобы выпустили, то просто тёплый булыжник. Серёжа складывал всё это в обувную коробку и прятал под кровать. Маленькая коллекция чуда. Но главное — после каждой встречи, после каждого исчезновения Паши, в груди оставалось это чувство. Будто он не один. Будто есть кто-то, кто думает о нём, даже когда его нет рядом. Сегодня Паша не появлялся почти две недели. Серёжа старался не считать дни, но счёт шёл сам собой. Четырнадцать дней. Пятнадцатая ночь. На учёбе он был рассеян, отвечал невпопад, ловил на себе недоумённые взгляды преподавателей. Егор с Сашей переглядывались, но ничего не спрашивали — видели, что друг сам не свой, и терпеливо ждали, когда он захочет рассказать. А он не мог рассказать. Как объяснить, что он ждёт человека, который появляется из ниоткуда и исчезает в никуда? Который носит одежду не по погоде и оставляет после себя предметы из другого времени? Серёжа смотрел на сгущающиеся сумерки и слушал, как ветер бьёт в стекло. Мысли были вязкими и грустными. «Может, больше не придёт? Может, надоело? Или случилось что?» Вдруг в конце коридора, там, где тускло горела одинокая лампочка, воздух будто дрогнул. Сгустился. Стал плотнее. Серёжа вздрогнул. Он уже знал это ощущение. Тот самый холодок, только наоборот — тёплый, разливающийся в груди ещё до того, как он увидит знакомый силуэт. Паша появился словно из ниоткуда — просто шагнул из темноты в свет лампочки. На нём была всё та же ветровка, только сейчас она казалась совсем уж не по погоде лёгкой, и он заметно дрожал, пряча руки в карманы. Волосы его были влажными — то ли от дождя, то ли от измороси. — Простынешь ведь, — вместо приветствия сказал Серёжа, и голос его дрогнул от радости, которую он тщетно пытался скрыть. Внутри всё пело, но он заставил себя сидеть смирно, не бросаться навстречу как мальчишка. — А, ерунда, — Паша улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Серёжи внутри всё переворачивалось. — У нас там, где я работаю, потеплее будет. Кондиционеры, понимаешь, жалят вовсю. Я и не рассчитал. — Он подошёл и сел на подоконник рядом, плечом к плечу. От него пахло сыростью и почему-то... кофе? Или это был запах дорогого табака? Или просто осени? Серёжа втянул носом воздух, пытаясь запомнить. — Замёрз, как ёжик, — проворчал Серёжа и, недолго думая, скинул свою тужурку и накинул на Пашины плечи. Та была ему великовата, но всё же лучше, чем ничего. Паша дёрнулся было отказаться, но Серёжа прижал его рукой: — Сиди. Я из академии иду, на мне свитер. Форменный, тёплый. А ты в своей ветровке, как шпион какой. Заболеешь — кто мне апельсины носить будет? Паша замер, глядя на него как-то странно — будто увидел впервые. В глазах его мелькнуло что-то... Серёжа не мог подобрать слова. Благоговение? Нежность? Тоска? Потом медленно запахнул полы тужурки на груди и тихо сказал: — Спасибо, командир. Голос у него был какой-то другой. Не тот, которым он травил байки про программистов. Тихий. Настоящий. Они сидели молча. За окном темнело, дождь усилился, барабаня по подоконнику. В коридоре было тихо, только где-то внизу хлопнула дверь, да редкие шаги затихали вдалеке. — Ты чего такой грустный? — спросил Паша, чуть повернув голову. — Тебя долго не было, — вырвалось у Серёжи прежде, чем он успел подумать. Сказал — и сам смутился. Отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает дождь. Щёки предательски защипало. Сказал, как маленький. Как девчонка. Паша молчал. А потом Серёжа почувствовал, как тёплая ладонь легла поверх его руки, замершей на колене. Пальцы Паши были холодными, но сама ладонь — живая, тёплая. Настоящая. — Я же говорил — я всегда приду, — тихо сказал Паша. — Рано или поздно. Ты не думай, что я забываю. Я просто... не всегда могу. Это не от меня зависит. Серёжа сглотнул. В горле стоял ком. Он так хотел спросить: «Кто ты? Откуда ты? Почему ты исчезаешь и появляешься, как привидение?» Но вместо этого спросил другое: — А ты там, откуда ты... у тебя есть кто-то? Ну, близкие? Друзья? Паша задумался. По лицу его пробежала тень. — Есть. — Он помолчал. — Друзья. Хорошие. Гоша, Аня, Лёха с Настей. Но... они не знают про... Не знают про это. — Он повёл рукой, будто обводя весь мир. — Думают, что я просто не высыпаюсь. Что у меня стресс на работе. Что я влюбился или ещё что. — Он усмехнулся горько. — Они бы не поняли. — А я? — тихо спросил Серёжа. — Я понимаю? Паша посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд был серьёзным, без тени обычной дурашливости. Таким взглядом смотрят на что-то очень дорогое. Что боятся потерять. — Ты — да. Ты единственный, кто видит. Ты единственный, кто меня ждёт. И... — Он запнулся. — И мне кажется, что это не просто так. Что ты для меня... важнее, чем просто случайный знакомый из прошлого. — Из прошлого? — переспросил Серёжа, и сердце его пропустило удар. — Почему из прошлого? Паша спохватился, что сболтнул лишнее, и поспешно добавил: — Шучу. Фантазирую. Ты ж знаешь, я люблю. Программисты — они все немного того. — Он покрутил пальцем у виска, изображая сумасшествие. Но Серёжа не поверил. Он слишком хорошо уже изучил Пашу — когда тот врёт, у него уголок губ дёргается. И глаза становятся чуть-чуть виноватыми, как у нашкодившего щенка. Сейчас он не врал. Или врал, но не до конца. — Расскажи, — попросил Серёжа. — Пожалуйста. Кто ты на самом деле? Паша долго молчал. Дождь за окном то стихал, то начинался с новой силой. Где-то внизу заиграло радио — глухо, едва слышно. «Я готов целовать песок...» Наконец Паша заговорил, глядя куда-то в темноту: — Я не могу тебе всего рассказать. Не потому что не хочу. А потому что... это может всё испортить. Есть правила, Серёжа. Я сам их не до конца понимаю. Но знаю одно: если я скажу тебе правду — ты можешь перестать мне верить. Или начать бояться. Или... — Он замолчал, подбирая слова. — Или я просто исчезну навсегда. А я не хочу исчезать навсегда. Не из твоей жизни. Ты должен верить мне просто так. Понимаешь? Без доказательств. Просто верить, что я твой друг. Что я никогда не сделаю тебе плохо. Что я... — Он повернулся к Серёже. В глазах его блестели отсветы далёкой лампочки. — Что я тебя... ну, что ты мне дорог. Очень дорог. Серёжа смотрел на него и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. В груди разливалось тепло — то самое, которое приходило вместе с Пашей. Которое не давал ни один обогреватель. — Ты мне тоже, — выдохнул он. — Очень. Я, знаешь... я без тебя уже не могу. Глупо, да? Мы знакомы всего ничего, а мне кажется, что ты всегда был рядом. Что ты часть меня. Паша улыбнулся — светло и как-то по-детски счастливо. Будто Серёжа сказал самое важное в мире. Будто ждал этих слов всю жизнь. — Ну вот и договорились. Значит, так и будет. Ты мне веришь, я тебе — верю. И плевать на все эти... времена и расстояния. Они не важны. Важно только то, что мы есть друг у друга. Хоть иногда. Хоть так. Они сидели, прижавшись плечами, и смотрели на дождь. Холодный октябрьский вечер за окном и тёплое, живое плечо рядом. Серёжа чувствовал, как Паша чуть заметно дрожит — то ли от холода, то ли от чего-то другого. И придвинулся ближе, стараясь согреть. *** В какой-то момент Серёжа, сам не заметив как, задремал. Сказалась усталость, тепло батареи и долгое ожидание. Сквозь сон он чувствовал, как Паша осторожно, стараясь не разбудить, снимает с плеч тужурку — ту самую, которой Серёжа его укрыл, — и теперь укутывает ею Серёжу. Добавляет сверху ещё и свою лёгкую ветровку — всё, что у него есть. Как поправляет край, чтобы не свалилось. Как гладит по голове, шепчет что-то тихое, ласковое. Голос у него был такой... родной, что Серёжа улыбнулся во сне. Такой, каким, наверное, мать в детстве пела колыбельные, только он уже забыл. — Спи, командир, — донёсся сквозь дрёму тихий шёпот. — Я посижу. Посмотрю на тебя. Ты меня согрел — теперь я тебя согрею. Ты даже не представляешь, что ты для меня... Да я и сам толком не понимаю.... Серёжа провалился в глубокий, спокойный сон без сновидений. *** Проснулся он от того, что стало холодно. Открыл глаза. В коридоре горел всё тот же тусклый свет, дождь за окном почти стих, только редкие капли ещё стучали по стеклу. Рядом на подоконнике никого не было. Но он был укутан — в свою тужурку и в Пашину ветровку. Паша снял с себя всё, что мог, и оставил ему. Серёжа вздохнул, привычно уже, без горечи. Он научился не расстраиваться. Научился ждать. Потому что знал: Паша вернётся. Всегда возвращался. Он сел, всё ещё закутанный в обе куртки, и улыбнулся. Паша замёрз бы в одной футболке, но оставил ему всё, что у него было. Согревал, даже когда уходил. Сунул руку в карман своей тужурки — той самой, которую час назад отдал Паше, а теперь она снова была на нём, — и нащупал что-то маленькое, твёрдое. Не камешек. Что-то другое. Вытащил. На ладони лежал смешной брелок — маленький пластмассовый ёжик с отломанной иголкой. Совершенно неуместный в 1985 году. Ярко-оранжевый, почти апельсинового цвета. Серёжа повертел его в пальцах и вдруг заметил привязанную к лапке ёжика маленькую записку, свёрнутую в трубочку. Развернул. Крупными, немного корявыми буквами (будто Паша писал в темноте или очень спешил) было выведено: «Не мёрзни, командир. Я всегда с тобой, даже когда меня нет. Твой ёж-программист». И ниже, мельче, торопливо, будто уже на самом краю: «P.S. Тёплая спина — это хорошо. Но тёплое сердце — лучше. А у тебя оно — огонь. Береги его». Серёжа сжал ёжика в кулаке, прижал к груди и улыбнулся в темноту пустого коридора. К горлу снова подступил ком, но теперь — другой. Благодарный. Тёплый. Дождь за окном кончился, и в разрыве туч показалась одинокая яркая звезда. — И ты не мёрзни там, — тихо сказал он, глядя на неё. — В своём будущем. Я буду ждать. Сколько надо. *** Москва. 2013 год. Квартира Паши. Ночь. Паша проснулся от холода. Странно, в квартире было тепло, батареи работали отлично. Но он проснулся с ощущением, что замёрз до костей. Будто только что сидел на холодном подоконнике под открытым окном. И ещё — с чувством огромного, всепоглощающего тепла в груди. Там, где спал, положив голову ему на плечо, кто-то очень родной. Он сел на кровати, обхватил себя руками. Перед глазами стояло размытое видение: тусклый свет, мокрое окно, чужое плечо рядом и чья-то куртка, накинутая на него. И запах. Запах старого здания, сырости, и ещё чего-то — молодости, надежды, чистоты. — Серёжа... — прошептал он в темноту, и имя это отозвалось теплом где-то под рёбрами. Паша потянулся к тумбочке за часами и замер. Рядом с будильником лежал маленький пластмассовый ёжик. С отломанной иголкой. Ярко-оранжевый. И пахло от него... сыростью и осенним дождём. И чуть-чуть — старым зданием, которое пахнет историей. Паша взял его в руку, сжал. Ёжик был холодным. Но через секунду будто нагрелся от его ладони. Или это его ладонь всегда была тёплой, когда дело касалось Серёжи? Он поднёс ёжика к лицу, вгляделся в маленькие чёрные точки-глаза. И вспомнил. Не лицо — лица он не помнил никогда. Но вспомнил ощущение. Чужую голову на своём плече. Тихое, ровное дыхание. И желание, чтобы этот момент длился вечность. Моменты разговора, в последнее время он все больше и больше запоминал , но только вот лица... Лица как бы он ни старался все ни как не может запомнить. — Дурак ты, Серёжа, — прошептал Паша в темноту, и голос его дрогнул. — Сам замёрзнешь, а туда же — герой. Куртку свою отдал. Сидел бы там сейчас, сопливым ходил... Он прижал ёжика к груди и лёг обратно, глядя в потолок. За окном шумел ночной город. Где-то сигналила машина, где-то смеялись прохожие — обычная московская ночь. А в груди разрасталось то самое, привычное уже, щемящее чувство — будто он только что побывал дома. У настоящего дома. У того, который не на карте, а в сердце. — Знаешь, ёжик, — тихо сказал он игрушке, поднося её к губам и чуть касаясь пластмассовой головы. — Я, кажется, влип. По-настоящему влип. Я там, в этих снах... я живу. По-настоящему живу. А здесь — только существую. Жду следующей ночи. Жду его. Ёжик молчал, но, казалось, понимал. — Я приду, — пообещал он тихо маленькому ёжику. — Обязательно приду. Ты только жди. Мы ещё насидимся на подоконниках. Я тебе ещё кучу глупостей расскажу. Только ты там... держись. Не болей. Не грусти. За окном прокричала птица — ранняя, не понимающая, что ещё ночь. Паша улыбнулся, закрыл глаза и провалился в сон. Без сновидений. Спокойный. Потому что знал: там, в 1985 году, в эту самую минуту кто-то тоже смотрит на звезду в разрыве туч и думает о нём. А значит, они снова встретятся. Обязательно.