Чужие сны

Сентябрь в Припяти выдался на удивление тёплым, бабье лето вступило в свои права, раскрасив листву на редких деревьях жёлтыми и охристыми пятнами, но Серёжа этого почти не чувствовал. Третий день он лежал пластом в своей съёмной комнате в общежитии, укутанный в два одеяла, и смотрел в потолок. Потолок этот он изучил уже до мельчайших трещинок — вот та, похожая на карту Африки, а вот эта, подозрительно напоминающая вопросительный знак. Температура плясала где-то между «бред» и «сейчас я заговорю с ангелами». Горло драло так, будто его наждачкой обработали, а в голове вместо мыслей была только ватная пустота. Из коридора доносились приглушённые звуки чужой жизни: где-то хлопнула дверь, за стеной заиграло радио, кто-то громко засмеялся. Такая обычная, нормальная жизнь, которая текла мимо него, пока он тут задыхался в подушку. Телефон молчал. Егор и Саша на учёбе, да и не будешь же друзей просить сидеть с тобой, как с малым дитём, из-за какой-то простуды. Они, конечно, нормальные ребята, но у каждого свои дела. Маме он решил не писать, чтобы зря не волновалась. Так что болел он гордо, одиноко и очень жалко. На тумбочке стояла кружка с остывшим чаем с плёнкой на поверхности и наполовину съеденная горбушка чёрствого хлеба — есть всё равно не хотелось, но надо было хоть что-то в себя запихнуть. Сходил бы в магазин, но сил дойти даже до умывальника не было. В комнате царил полумрак — шторы задёрнуты, чтобы солнечный свет не резал воспалённые глаза. Серёжа проваливался в тяжёлый, липкий сон, полный обрывочных видений, как вдруг сквозь пелену жара пробился звук. Стук в дверь. Негромкий, но настойчивый. — Кого там черти принесли? — просипел он в подушку, надеясь, что стук прекратится. Не прекратился. Наоборот, повторился — теперь увереннее. И ещё. И ещё. Серёжа застонал, скинул одеяло и, цепляясь за стену, поплёлся открывать. Ноги казались чугунными, пол уходил из-под них куда-то вбок. В голове шумело. Он уже открывал дверь с мыслью: «Если это Егор с дурацкой шуткой — убью и не помилую». На пороге стоял Паша. Серёжа замер, вцепившись в дверной косяк, и несколько секунд просто моргал, думая, что это горячечный бред. В одной руке Паша держал авоську (откуда у него авоська? Серёжа таких даже в магазине давно не видел), а в другой — целый пакет. Сам пакет был какой-то странный, шуршащий. Из него выглядывали… апельсины. Яркие, как маленькие солнца, они пахли так, что у Серёжи даже с заложенным носом перехватило дыхание. Этот запах ворвался в затхлую атмосферу больничной комнаты, как глоток свежего воздуха. Паша окинул его быстрым взглядом — взлохмаченного, бледного, с лихорадочным румянцем на скулах, в майке и спортивных штанах, сбившихся на один бок, с красным носом и мутными глазами — и ухмыльнулся. — Так, — бодро сказал он, переступая порог без приглашения. — Больные тут? Лечить будем. А то стоят на пороге, как привидения, ещё и ветром их сдуть может. Давай проходи, чего в дверях застыл? Или ты меня так и будешь на пороге держать, как чужака какого? И, не дожидаясь ответа, Паша ловко подхватил Серёжу под локоть, завёл в комнату и усадил на кровать, прямо в ворох одеял. — Ты… — голос сорвался в хриплый кашель. Серёжа зашёлся, хватаясь за грудь. Паша мгновенно оказался рядом, придерживая его за плечи, пока приступ не отпустил. — Язык прикуси, командир, — уже мягче сказал он. — Орать будешь, когда выздоровеешь. А пока — молчи и лежи. Вот так. Молодец. Он сгрузил пакет на тумбочку. Апельсины выкатились и устроились яркой горкой рядом с несчастной горбушкой и остывшим чаем. Контраст получился разительный — смерть и жизнь на одной полке. Серёжа смотрел на них, как на чудо. Апельсины. В сентябре. В Припяти. Где их вообще днём с огнём не сыщешь, а если и найдёшь — то по баснословной цене. Или вообще не найдёшь. — Ты где взял? — просипел он, кивая на пакет и чувствуя, как от одного только вида этих оранжевых шаров во рту становится кисло-сладко. Паша уже хозяйничал: нашёл чайник, налил воды, поставил греться на электрическую плитку. Движения у него были уверенные, будто он здесь сто раз бывал, а не в первый раз. — Где взял, где взял… — пробормотал он, не оборачиваясь. — В командировке был. Там этого добра навалом. — Он обернулся и хитро прищурился. — Чую носом программиста, что моему командиру витамины нужны. Организм требует, а башка не варит? Так что сиди и не рыпайся. Серёжа хотел спросить, что ещё за командировка, откуда у него заварка и малина в баночке, почему он вообще здесь, но сил на допрос не было. Да и какая разница? Главное, что Паша здесь. Что он пришёл. Не забыл. Не пропал. Серёжа откинулся на подушку и позволил себе просто смотреть. Паша тем временем нашёл кружку, заварил свежий чай (откуда у него с собой заварка? опять эта дурацкая мысль), достал апельсин и ловко, одним движением, срезал с него шкурку. Нож мелькнул в воздухе, и оранжевая лента упала на газету, которую Паша предусмотрительно постелил на тумбочку. Комнату заполнил цитрусовый аромат, такой яркий и живой, что серая хворь, казалось, отступила в угол и забилась там, под кровать. — Открывай рот, — скомандовал Паша, присаживаясь на край кровати. В руках у него была долька, очищенная от белых плёнок — идеально, прозрачно, будто для ребёнка. — Я сам… — попытался возразить Серёжа, потянувшись ослабшей рукой. — Цыц! — Паша посмотрел на него так, что спорить расхотелось. Взгляд был тёплый, но очень серьёзный. — Больные командиры делают, что им говорят. А говорят им — кушать апельсинчики и не выпендриваться. И никаких «я сам». Сегодня ты — пациент. Я — доктор. Всё. Серёжа открыл рот, как птенец. Паша отправил туда дольку. Вкус взорвался на языке — сладкий, сочный, невероятный. Сок брызнул, обжигая потрескавшиеся губы. Серёжа прикрыл глаза от удовольствия и почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Глупые, неловкие, совсем не командирские. От слабости. От тепла. Оттого что он не один. — Дурак ты, Паша, — прошептал он, проглатывая и шмыгая носом. — Ага, — легко согласился тот, протягивая следующую дольку. — Самый главный дурак на свете. Дурак, который любит лечить больных командиров и таскать им апельсины из командировок. Ешь давай. *** Паша просидел с ним до самого вечера. Они просидели так весь день. Паша поил его чаем с малиной (малину он тоже принёс с собой, в какой-то баночке), заставлял есть апельсин за апельсином, рассказывал дурацкие истории из жизни программистов, которые Серёжа слушал вполуха, проваливаясь в сон и снова выныривая. Иногда он замолкал, и тогда в комнате повисала та самая товарищеская тишина, которую Серёжа запомнил ещё с первой встречи на крыше. Тишина, в которой не надо было ничего объяснять. В какой-то момент Паша укрыл его вторым одеялом, подоткнул со всех сторон так заботливо, как мать родная не укутывала, и сел в старое кресло у окна. Серёжа смотрел на него сквозь ресницы, чувствуя, как жар понемногу отпускает, сменяясь приятной, расслабленной слабостью. Паша сидел тихо, не шевелился, только смотрел куда-то в окно, на тёмнеющее небо — закат сегодня был особенно красивым, багрово-золотым. Лицо у него было спокойное, даже немного грустное, и от этой грусти у Серёжи сжималось сердце. — Ты чего такой? — едва слышно спросил Серёжа. — Устал? Паша обернулся к нему, и грусть с лица исчезла, будто её стёрли ластиком. Осталась только привычная тёплая улыбка. — Да нет, командир. Задумался просто. Ты спи давай. Выздоравливай. — Паш, — позвал он едва слышно. Паша обернулся мгновенно, будто только и ждал. — Чего, командир? — Спой, а? — попросил Серёжа. — Только не ту авангардную ерунду , что у костра, а нормальную. Тихо. Колыбельную, как мама в детстве. Паша усмехнулся краешком губ, но отказать не смог. Он запел. Тихо, почти шёпотом, и на удивление чисто. Какую-то старую, тягучую песню, которую Серёжа слышал от матери. Про то, как «ой, да не вечер, не вечер, малым мне мало спалось». Голос лился в полумраке комнаты, обволакивая, убаюкивая. Голос у Паши был негромкий, чуть хрипловатый, но в нём было столько тепла, что Серёжа, не заметив как, провалился в сон. Спокойный, без сновидений, впервые за последние трое суток. *** Проснулся он от тишины. Резко, как от толчка. Сердце забилось часто-часто, ещё не понимая, что случилось, но уже чувствуя — что-то не так. В комнате было темно, только уличный фонарь бросал бледный прямоугольник на пол. Серёжа повернул голову и выдохнул с таким облегчением, будто камень с души свалился. Паша сидел в кресле. Не ушёл. Он смотрел в окно на звёзды, и в полумраке его профиль казался вырезанным из бумаги — тонкий, почти нереальный. Сережа разглядывал линию его скул, тёмные волосы, падающие на лоб, и думал о том, как ему повезло. Откуда взялся этот человек? Зачем он здесь? И главное — почему с ним так спокойно? Серёжа смотрел на него долго, боясь спугнуть это ощущение покоя. — Не ушёл? — спросил он хрипло, голос всё ещё севший, но уже не такой чужой. Паша вздрогнул, повернулся к нему и улыбнулся. Улыбка у него в темноте была какая-то особенная — тёплая, домашняя. Будто он и не собирался никуда уходить. — Не сегодня, командир, — тихо ответил он. — Спи давай. Рано тебе ещё просыпаться. Ночь на дворе. Но Серёжа уже не хотел спать. Он хотел, чтобы этот момент длился вечность. Чтобы Паша всегда был рядом. Сидел в кресле, смотрел в окно, улыбался вот так. Чтобы не исчезал. — Расскажи ещё что-нибудь, — попросил он, кутаясь в одеяло. — Про принтер, про программистов. Всё равно не усну. Паша хмыкнул, но послушался. Они поговорили ещё немного. Паша рассказывал что-то смешное про то, как они с коллегами пытались наладить принтер, а тот плевался бумагой, как бешеный, и про то, как однажды они случайно стёрли важный файл, а потом три дня восстанавливали. Серёжа слушал и улыбался в подушку. Горло почти не болело, голова была ясной. Апельсины сделали своё дело. А может, не только апельсины. — Ты какой-то… — задумчиво протянул Серёжа, когда Паша замолчал. — Не такой, как все. — Это хорошо или плохо? — усмехнулся Паша. — Хорошо, — твёрдо сказал Серёжа. — Ты настоящий. С тобой можно молчать, можно говорить, можно болеть. Ты не лезешь в душу, но… ты рядом. Это… это дорогого стоит. Паша ничего не ответил. Только улыбнулся в темноте. Но улыбка эта была какой-то странной — счастливой и грустной одновременно. И вдруг. Серёжа ещё не понял, что случилось, но уже почувствовал. Что-то изменилось. Воздух будто стал плотнее, тяжелее. Паша замер на полуслове, взгляд его стал отстранённым, будто он прислушивался к чему-то внутри себя. Серёжа знал этот взгляд. Сердце ухнуло вниз и провалилось куда-то в пятки. Паша медленно поднялся из кресла, подошёл к кровати и присел на корточки, оказавшись с Серёжей почти лицом к лицу. В тусклом свете уличного фонаря его глаза казались огромными и очень серьёзными. — Выздоравливай, командир, — мягко сказал он. — Я ещё приду. Серёжа, не думая, рванулся вперёд и схватил его за руку. Пальцы впились в запястье мёртвой хваткой, будто он тонул, а Паша был единственным спасательным кругом. Пальцы сжались на запястье, горячем и живом. — Ты точно придёшь? — выдохнул он. — Не пропадёшь? Ты мне нужен, слышишь? Обещай мне! В его голосе было столько отчаяния, столько детского страха остаться одному в этой тёмной комнате, в этом чужом городе, в этой жизни, где всё так зыбко и непонятно, что Паша на мгновение зажмурился, будто от боли. А когда открыл глаза, в них не было обычной дурашливости. Только невероятная, вселенская серьёзность и что-то ещё, чему Серёжа не мог подобрать названия. Какая-то бесконечная нежность, смешанная с горечью. — Я всегда буду приходить, когда тебе тяжело, — тихо, но твёрдо сказал он. Каждое слово звучало как клятва. Как приговор. Как обещание на всю жизнь. — Всегда. Слышишь? Ты только держись. Ты сильный. Я знаю. Он высвободил руку — не резко, осторожно, пальцы Серёжи ещё скользнули по его ладони, пытаясь удержать, но не удержали — и быстро вышел в прихожую. Серёжа слышал его шаги, потом странный, негромкий хлопок, будто лопнула туго натянутая струна. Тишина. Серёжа посидел ещё минуту, приходя в себя и сжимая в кулаке пустоту, где только что была тёплая рука Паши. Потом встал, накинул одеяло на плечи и, шатаясь, пошёл в прихожую. Пусто. Никого. Ни звука. Только его собственное дыхание и стук сердца в ушах. Дверь была заперта изнутри на щеколду. Так, как он сам запирал её когда Паша в дом вошёл. Щеколда была надёжной, старой, железной. Её невозможно было открыть снаружи. Только изнутри. Паша не мог выйти. Он просто… исчез. Серёжа прислонился лбом к двери, закрыл глаза и улыбнулся. «Я всегда буду приходить». За дверью было тихо. Только ветер шуршал опавшими листьями где-то во дворе. И где-то далеко-далеко, за тридевять земель и тридцать лет, кто-то, наверное, тоже смотрел сейчас на звёзды и думал о нём. *** Москва. 2013 год. Квартира Паши. Паша открыл глаза и понял, что умирает от голода. Буквально. Желудок скрутило спазмом, требуя еды так отчаянно, будто его не кормили неделю. Он даже застонал, скрючившись на кровати и прижимая руки к животу. Перед глазами поплыли круги. Во рту был странный, кисло-сладкий привкус. Очень отчётливый. Очень реальный. Паша облизнул губы и замер. Апельсин. Он чувствовал его вкус. Чётко. Ярко. Будто только что съел. На тумбочке, рядом с будильником, показывающим семь утра, лежала апельсиновая корка. Свежая, ещё влажная, с остатками белой мякоти. Паша уставился на неё, пытаясь сообразить, что происходит. Мысли ворочались медленно, как заспанные медведи. Он медленно сел, взял корку в руки, повертел. Понюхал. Запах был такой яркий, такой настоящий, что перед глазами на мгновение всплыло размытое видение: чья-то бледная рука, сжимающая его пальцы с отчаянной силой, запах болезни и лекарств, и чувство огромной, всепоглощающей нежности и какой-то щемящей грусти. — Я купил апельсины на прошлой неделе? — спросил он у пустой комнаты вслух. Голос прозвучал хрипло и неуверенно. Комната промолчала. Он обвёл взглядом полку в прихожей, где обычно оставлял пакеты с продуктами. Пусто. Вспомнил, холодильник, тоже пусто. Странно, он же вчера заходил в магазин? Или нет? Апельсинов в холодильнике точно не было. Он ненавидел чистить апельсины. Вечно возиться с этими шкурками, потом руки липкие... Он предпочитал бананы или яблоки. Мысли путались. Голова раскалывалась — привычная уже боль после «ярких снов». Но сейчас к этой боли примешивалось что-то ещё. Странное, тянущее чувство под ложечкой. Не голод. Что-то другое. — Чёрт, — выдохнул Паша, растирая лицо ладонями. Ладони пахли апельсином. Он встал, натянул халат и поплёлся на кухню. Руки делали всё на автомате: кофе в турку, вода, плита. А в голове крутились обрывки. Чья-то горячая рука. Чужие глаза, смотрящие с такой надеждой, что у него самого сердце сжималось. Душная, тёмная комната. Запах лекарств. И собственный голос, говорящий: «Я всегда буду приходить, когда тебе тяжело». Кофе спас мир, но не спас Пашу от нарастающей паники. Руки слегка дрожали, когда он наливал кипяток в кружку. Он вернулся в комнату, взял корку, всё ещё лежащую на тумбочке, и долго смотрел на неё. Потом открыл ящик стола. Там, на том же месте, лежал серый камешек и уголёк. Гладкий, тёплый, как будто живой , а уголёк все так же оставляет темные пятна за собой. Паша взял их в другую руку. Камешек, уголёк и корка. Три предмета, которым не было места в его московской квартире. Три доказательства того, что он сходит с ума. Или... что его сны — не просто сны. Он зажмурился и с силой потряс головой. Нет. Не надо. Не думать об этом. Он открыл ноутбук и вбил в поисковик: «Лунатизм еда во сне». Сайты наперебой вещали, что сомнамбулы могут не только ходить, но и готовить, и есть, абсолютно не просыпаясь. Могут прятать еду, могут выбрасывать. Могут всё, что угодно. — Вот, — вслух сказал Паша, чувствуя, как отпускает напряжение. — Лунатик, блин. Надо было меньше работать. Врачи же говорили — переутомление. Буду есть на ночь поменьше. И апельсины покупать. Надо было просто купить апельсины, и всё сходится. Купил, съел ночью во сне, забыл. Он выбросил корку в мусорное ведро под раковиной. Резко, решительно, чтобы не передумать. Но лёгче не стало. Корка упала на дно пустого ведра, и звук этот был таким окончательным, таким бесповоротным. Он сел за стол, обхватил кружку с кофе руками и уставился в одну точку. На душе было муторно и гадко. Ему казалось, что он забыл что-то очень-очень важное. Что-то, что нельзя забывать. Или предал кого-то. Кого-то, кто смотрел на него с такой надеждой и верил каждому его слову. Кого-то, кто держал его за руку и просил не уходить. Паша потёр грудь в районе сердца. Там, под рёбрами, ныло и щемило. Будто маленький, острый камешек застрял где-то между рёбер и не давал дышать полной грудью. — Дурак ты, Вершинин, — сказал он своему отражению в тёмном окне. — Самый главный дурак на свете. И почему-то вспомнил, как совсем недавно, в каком-то сне, он говорил эти же слова кому-то другому. Только тогда это звучало ласково. Почти нежно. А сейчас — горько и пусто. Он допил кофе, заставил себя не думать и пошёл собираться на работу. В конце концов, у него есть отчёты, дедлайны, серьёзная работа в серьёзной корпорации. ООО «контур» (а по факту компания для помощи ФСБ), между прочим, просто так деньги не платит. А сны… сны — это просто сны. Пройдёт. Но апельсиновая корка в мусорке, казалось, всё ещё пахла. И этот запах преследовал его весь день, напоминая о чём-то очень важном, что он так и не смог вспомнить. О чьих-то глазах, полных надежды. И о своём собственном голосе, который пообещал кому-то: «Я всегда буду приходить». Всегда.