Чужие сны

Февраль в Припяти был не злым, а задумчивым. Снег падал редко, лениво, и, не долетая до земли, таял в сыром воздухе, оставляя на стёклах мутные разводы. Серёжа сидел на подоконнике в конце коридора — своём новом убежище. Колено поджато к груди, в руке — засохший кленовый лист, принесённый Пашей ещё в октябре. Лист был хрупким, почти невесомым, но всё ещё хранил золотистый оттенок, не вписывающийся в серо-белую гамму февраля. Он ждал. Уже три недели. Но это было не то липкое, выматывающее ожидание, от которого он выл в новогоднюю ночь. Теперь внутри была тишина. Светлая, немного печальная пустота, которая заполнялась только одним способом — когда он появлялся. Как будто в груди поселился маленький маячок, который загорался только в его присутствии, а в остальное время просто тихо тлел, напоминая: «Он есть. Он вернётся». В коробке под кроватью прибавилось сокровищ. Льдинка в форме звезды, которую он нашёл утром после их катания на заливе. Она не таяла и, если приложить её к уху, казалось, тихонько звенела, как далёкий колокольчик. Он часто делал это перед сном, закрывал глаза и слушал этот тонкий, едва уловимый звук, и ему казалось, что так звучит Пашина улыбка. Влажный, прилипающий к пальцам снег, который пролежал в спичечном коробке уже две недели и не думал таять. И этот лист, который он сейчас вертел в пальцах. Серёжа больше не задавал вопросов. Он просто принимал. Как принимал холод, как принимал предстоящую службу, как принимал любовь, которая теперь жила в нём постоянно, тихо и надёжно, как лампада в алтаре. Он не пытался понять, как это возможно — он просто верил. Потому что Паша сказал: «Я всегда буду приходить». И Серёжа верил каждому его слову. — Костенко! — из-за угла показалась вихрастая голова Егора. — Ты чего тут застыл? Пошли чай гонять, у меня печенье есть, мать прислала. Серёжа покачал головой, не отрывая взгляда от окна. — Иди, Егор. Я потом. — Ага, — Егор не стал спорить, только вздохнул, глядя на задумчивый профиль друга. — Ну, смотри. Я тогда к Сашке пошёл. А то сидишь тут, как сыч... Или как влюблённый, — добавил он уже шёпотом, но Серёжа сделал вид, что не услышал. Его шаги затихли в конце коридора. Серёжа остался один. Тишина сгущалась, становилась плотной, почти осязаемой. Серёжа снова посмотрел на лист, на его хрупкие прожилки, на то, как тусклый свет фонаря просвечивает сквозь него, делая почти золотым. И в этой тишине он почувствовал это. Тёплый, живой толчок под рёбрами. Не укол, не спазм — а мягкое, уверенное давление. Как будто кто-то невидимый положил ладонь ему на грудь и тихо сказал: «Я здесь. Открой глаза». Серёжа резко обернулся. *** Паша стоял в конце коридора, у самой лестницы. И вид у него был... никакой. Серёжа вскочил с подоконника, готовый броситься навстречу, но ноги будто приросли к полу. Сердце сжалось от нехорошего предчувствия. Паша был бледен. Не той зимней, здоровой бледностью, когда мороз румянит щёки, а болезненной, сероватой, как у человека, который давно не видел солнца и забыл, что такое нормальный сон. Под глазами залегли тени, щёки впали, и даже его вечная дурашливая улыбка сейчас была похожа на слабый, едва заметный огонёк, который вот-вот погаснет. Он выглядел так, будто его выжали, как тряпку, и забыли высушить. На нём была всё та же лёгкая куртка, которая в февральскую сырость казалась совсем уж издевательством. Руки он прятал в карманы, но Серёжа видел, как они дрожат. Паша сделал шаг, другой. Его пошатнуло, и он опёрся рукой о стену, прижавшись к ней лбом, будто даже держать голову прямо было выше его сил. — Командир... — его голос был хриплым, чужим, сквозь него пробивался кашель. — Я сейчас кажется упаду. Поймаешь? Этих слов Серёжа ждать не стал. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он рванул вперёд, подхватил Пашу под локоть, чувствуя, как тот почти повисает на нём, безвольный, лёгкий, как тот самый кленовый лист. Слишком лёгкий. Слишком хрупкий. Серёжа испугался по-настоящему — такого он ещё не видел. — Тише, тише, — зашептал Серёжа, ведя его к своей комнате. — Тише, родной, я здесь. Я тебя держу. Ноги переставляй. Вот так. Паша слушался, но шёл плохо, цепляясь за Серёжину руку, как за спасательный круг. Он тяжело опирался на него, и Серёжа чувствовал, как быстро, неровно бьётся его сердце — прямо под ладонью, сквозь тонкую ткань куртки. «Сердце, — подумал Серёжа с какой-то отчаянной нежностью. — Моё сердце. Оно бьётся. Он здесь. Он живой». В комнате Серёжа усадил его на кровать, и Паша, не дожидаясь приглашения, повалился набок, подтянув колени к груди. Он был похож на котёнка, которого выбросили на мороз. Серёжа опустился рядом, коснулся его лба — холодный, но покрытый испариной. Он скинул с себя гимнастёрку, накрыл Пашу сверху, поверх его куртки, подоткнул со всех сторон. — Ты чего? — Серёжа опустился рядом на корточки, заглядывая в лицо. — Что случилось? Что с тобой сделали? Паша приоткрыл глаза. В них, кроме усталости, была какая-то виноватая, щенячья радость. И боль. Глубокая, вымотанная боль человека, который слишком долго держался и наконец-то позволил себе упасть. — Работа... — выдохнул он. — Проверка из ФСБ через два месяца. Документы горят, начальство... — он слабо махнул рукой. — Кофе литрами, спал по три часа, и вот вторая неделя , организм решил устроить забастовку. Я там, в Москве... совсем загнулся бы, если бы не знал, что ты здесь ждёшь. Серёжа слушал, и в груди медленно, но верно разгорался гнев. Не на Пашу — на эту его невидимую работу, которая высасывает из него силы. На это его «будущее», которое, оказывается, умеет не только дарить встречи, но и воровать их ценой. На всех этих начальников, отчёты, дедлайны, которые посмели тронуть ЕГО Пашу. — Москва? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Ага, — Паша не заметил подвоха. Он говорил, закрыв глаза, будто исповедовался, выплёскивая всё, что копилось эти недели. — Там у нас, в «Контуре», такая нервотрёпка... Я думал, с ума сойду. Всё время думал о тебе. Знал, что здесь меня ждут... — его голос сорвался на шёпот. — И это единственное, что держало. Если бы не ты, командир... если бы не ты... Серёжа резко выдохнул, прогоняя злость. Не сейчас. Потом. Сейчас нужно его согреть, напоить, укрыть. Сейчас он — самое главное. Всё остальное — потом. Он молча скинул с себя форменную гимнастёрку, накинул поверх куртки Паши, подоткнул со всех сторон. Потом налил в кружку остывший чай из термоса (всегда держал горячим, на случай), добавил кипятка из чайника и поднёс к его губам. — Пей. Не спорь. И не вздумай отказываться. Паша послушно сделал глоток, потом другой. Губы его дрожали, касаясь горячего края кружки. Тепло медленно возвращало краски на его лицо. Сначала чуть порозовели скулы, потом — кончики ушей, которые Серёжа разглядывал с какой-то щемящей нежностью. Он перестал дрожать, разжал пальцы, вцепившиеся в край одеяла. Серёжа сел рядом, прислонившись спиной к стене, и, не сговариваясь, Паша перекатился, положив голову ему на колени. Так было правильно. Так они сидели в тот вечер, когда Серёжа болел. Только теперь роли поменялись. И Серёжа понял, как это страшно — держать в руках любимого человека и чувствовать, как он слаб, как он нуждается в тебе. Как это страшно и как это важно. *** Паша лежал, прикрыв глаза, и говорил. Сначала про работу, про идиотские отчёты, про кофемашину, которую у него всё равно хотят утащить в общую зону, хотя там стоит одна. Про Женю с Димой, которые пытались его развеселить, а он только злился, потому что не мог им объяснить, что ему не нужны их утешения. Ему нужен был он. Здесь. Сейчас. Потом про друзей, которые пытались его развеселить, но он только злился, потому что не мог им объяснить, что ему не нужны их утешения. Ему нужен был он. Здесь. Сейчас. Серёжа слушал, гладя его по растрёпанным волосам. Пальцы сами скользили по этим тёмным, влажноватым прядям, путались в них, распутывали, гладили снова. В комнате был полумрак, только уличный фонарь бросал на стену бледный прямоугольник. В этом свете лицо Паши казалось вылепленным из воска — уставшее, но уже не такое чужое. Серёжа ловил себя на том, что боится моргнуть — вдруг исчезнет. Вдруг это сон. Но под пальцами были живые, тёплые волосы, на коленях — живое, дышащее тепло. — Ты часто про Москву говоришь, — тихо сказал Серёжа, когда Паша замолчал. Пальцы на секунду замерли, а потом продолжили свой путь. Паша замер. Рука Серёжи, лежавшая у него на плече, почувствовала, как напряглись его мышцы. — Часто? — переспросил Паша неопределённо, и в голосе его проскользнуло что-то похожее на панику. — Раньше ты говорил «другой город», «там, где я работаю» . А теперь — «Москва». Будто перестал скрывать. Или хочешь, чтобы я понял. Паша медленно сел, отодвинулся от Серёжи, повернулся к нему лицом. В его глазах было что-то новое — решимость, смешанная со страхом. Страхом потерять. В полумраке его глаза казались огромными, тёмными. Он смотрел долго, изучающе, будто решал что-то, от чего зависела вся его жизнь. — Серёж... — начал он, и голос его дрогнул. — Я тебе сейчас скажу одну вещь. Ты только не пугайся, ладно? Серёжа молчал, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок. Но не от страха. От предчувствия. Оттого, что сейчас, наконец, всё встанет на свои места. — Я всё думал, говорить или нет, — Паша говорил медленно, глядя ему прямо в глаза, боясь отвести взгляд. — Но ты... ты единственный, кому я могу доверить всё. Единственный, кто есть у меня по-настоящему. Он замолчал, собираясь с духом. Серёжа видел, как ходит ходуном его кадык, как сжимаются и разжимаются пальцы, вцепившиеся в одеяло. А потом сказал. Слова давались ему тяжело, будто он вытаскивал их из самой глубины. — Я не из другого города, Серёжа. Я из другого времени. Из 2013 года. Из будущего. — Он сделал паузу, ожидая реакции. Серёжа не шевелился. Только сердце его, казалось, забилось громче — или это было сердце Паши? — Москва — это мой дом. Там я живу. Только... на двадцать семь лет позже, чем ты. Серёжа слушал, не перебивая. Внутри было странное, оглушающее спокойствие. Будто все пазлы, которые никак не складывались, вдруг встали на свои места. Будто он всегда это знал. Просто не решался сказать себе вслух. — Мои сны... — Паша говорил всё быстрее, боясь, что его сейчас остановят. Боясь, что Серёжа встанет и уйдёт. Или, что ещё страшнее, останется, но будет смотреть на него другими глазами. — Это не сны. Я прихожу к тебе по-настоящему. Я не знаю, как это работает. Почему именно ты. Я просыпаюсь у себя в квартире, а помню всё, что мы делали. Я чувствую, как у меня болит грудь, если я задерживаюсь. Я приношу оттуда вещи, — он кивнул на тумбочку, где лежал оранжевый ёжик. — Вот это — не игрушка из магазина. Это ты мне подарил. Или я тебе. Я уже не помню... Он замолчал, переводя дух. В комнате повисла тишина. Было слышно, как за окном шуршит мокрый снег, падая с ветки на подоконник. Было слышно, как бьётся сердце Паши — бешено, испуганно, отчаянно. Серёжа смотрел на него. Смотрел долго, пристально, будто видел впервые. Вглядывался в каждую чёрточку, которую боялся забыть. В каждую морщинку у глаз, в родинку над губой, в тёмные, влажные глаза. Потом его губы дрогнули в улыбке. Сначала робкой, потом всё шире. И он вдруг рассмеялся — тихо, счастливо, облегчённо. — Дурак ты, — сказал он, и в голосе его не было злости, а была безмерная нежность. Столько нежности, что у Паши перехватило дыхание. — Я знаю. — Чего? — Паша растерялся, не веря своим ушам. Он ожидал чего угодно — испуга, недоверия, даже гнева. Но не этого. Не этого смеха. Не этой улыбки. — Ну... не знаю, — Серёжа пожал плечами, и эта небрежность была такой естественной, такой его. — Но догадывался. Слишком ты странный для простого командировочного. Исчезаешь непонятно куда. Вещи приносишь, каких у нас нет. Говоришь про будущее, а потом шутишь, что это фантазии. — Он взял Пашу за руку, сжал её. Сильно, почти до боли, будто хотел, чтобы тот никуда не делся. — Я просто ждал, когда сам скажешь. Ещё я думал, ты из Москвы, но потом подумал и понял, что туда-сюда ездить каждый раз — это очень не логично и неудобно. Времени не хватает. А тут... сны. Пространство. Время. — Он усмехнулся. — Я в КГБ собираюсь, знаешь ли. Мыслить шире учат. Паша смотрел на него, и на глаза его наворачивались слёзы. Сначала одна, потом другая, и он даже не пытался их смахивать. Облегчение было таким сильным, что у него задрожали руки. Всё тело дрожало, будто отпускало многодневное, многомесячное напряжение. Он боялся, что Серёжа испугается. Что отшатнётся. А он... он знал. — Ты не боишься? — прошептал Паша. Голос его сорвался, превратившись в хриплый, сдавленный шёпот. Серёжа посмотрел на него. В его глазах не было страха. Только тихая, уверенная любовь и какая-то новая, взрослая мудрость. Будто он вдруг повзрослел на десять лет. Будто принял это — всё, целиком — и больше не собирался сомневаться. — Тебя — нет, — ответил он твёрдо. Голос его был ровным, спокойным, как у человека, который принял окончательное решение. — Ты — это ты. Откуда бы ни был. Я всё равно буду безумно тебя любить. Паша всхлипнул — совсем по-детски, жалобно — и уткнулся лицом в его плечо. Он плакал — тихо, беззвучно, содрогаясь всем телом. Плакал от облегчения, от счастья, оттого, что его приняли. Приняли таким, какой он есть. Со всей его безумной, невозможной правдой. Серёжа обнял его, прижал к себе, чувствуя, как мелко дрожит его тело. Не от холода уже. От счастья. *** Они сидели так долго. Серёжа потерял счёт времени. Может, час. Может, два. Может, вся ночь прошла, пока Паша лежал, прижавшись к нему, положив голову ему на грудь, и слушал, как бьётся его сердце — ровно, сильно, надёжно. Серёжа гладил его по волосам, перебирал пряди, чувствуя, как постепенно расслабляются его плечи, уходит напряжение, накопившееся за эти недели. Как с каждым вздохом Паша становится легче, теплее, живее. — Знаешь, — тихо сказал Паша, не открывая глаз, — у меня там, в Москве, целая полка стоит. — Он улыбнулся своим мыслям. — Камешек с крыши. Уголёк из твоего костра. Ёжик, который ты мне подарил. Сосулька из новогодней ночи. Льдинка с катка. — Он помолчал. — Целый музей тебя. Все доказательства, что ты настоящий. Что мы — настоящие. Что я не спятил. Серёжа молчал, только сильнее прижал его к себе. К горлу подступил комок, но он сглотнул его. Не сейчас. Сейчас нельзя плакать. Сейчас нужно быть сильным. А потом его рука сама потянулась к тумбочке, где под лампой лежал маленький, ещё зелёный, несмотря на февраль, кленовый лист. Он взял его, повертел в пальцах, вспоминая тот вечер, когда Паша принёс его — такой же хрупкий, такой же живой. потом осторожно вложил в ладонь Паши. — Возьми, — сказал он. — Тоже часть меня. Чтобы помнил. Чтобы знал — я здесь. Я жду. Я никуда не денусь. Паша сжал лист в кулаке, прижал к груди. И в этой комнате, пахнущей старой штукатуркой, табаком и ещё чем-то сладковатым, от Паши, наступила тишина. Не тягостная, а та самая — товарищеская, уютная, которой можно дышать. Которой хочется дышать. Через несколько минут Серёжа почувствовал, как дыхание Паши стало ровным, глубоким. Он заснул. Прямо так, у него на груди, сжимая в руке кленовый лист. Серёжа осторожно поправил одеяло, укрывая его плечи, и замер, боясь пошевелиться и разбудить. Серёжа не спал. Он смотрел на Пашу, на его расслабленное лицо, на тени, которые отбрасывали ресницы на бледные щёки, на чуть приоткрытые губы. Он знал, что не запомнит этих черт. Утром, когда проснётся, в памяти останется только размытый силуэт и тепло. Но сейчас он хотел запомнить всё. Каждую секунду. Каждое прикосновение. Каждый вздох. Каждую родинку, каждую морщинку, каждый волосок. — Я тебя никому не отдам, — прошептал он в темноту, обращаясь к невидимой силе, которая разлучала их. Ко времени, которое крало у них минуты. К пространству, которое вставало между ними стеной. — Слышишь? Никому. Ни времени. Ни расстоянию. Ничему. Паша что-то пробормотал во сне и придвинулся ближе, утыкаясь носом в Серёжину шею. Дыхание его было тёплым, ровным, и Серёжа закрыл глаза, позволяя себе просто быть. Быть здесь. Быть сейчас. Быть с ним. *** Серёжа не заметил, как задремал. Сон был лёгким, прозрачным, полным тёплых, золотистых пятен. А потом сквозь этот сон пробилось что-то чужое, тревожное. Проснулся Паша рывком. Серёжа почувствовал, как напряглось его тело, как перехватило дыхание. В темноте, подсвеченный уличным фонарём, он увидел его лицо — испуганное, с застывшей гримасой боли. Такой знакомой, такой ненавистной боли. — Паш, — тихо позвал Серёжа, сжимая его руку. Он уже знал. Знал, что сейчас будет. Знал, но не мог к этому привыкнуть. Паша открыл глаза. В них был уже тот самый холодок. Не страх, а знание. Неминуемое. И ещё — такая боль, такая тоска, что у Серёжи защемило в груди. — Похоже, пора, командир, — выдохнул он хрипло. Пальцы его вцепились в Серёжину руку, будто он хотел удержаться. Остаться. Ещё чуть-чуть. Серёжа не заплакал. Не закричал. Он просто кивнул, чувствуя, как внутри всё обрывается, но не в пропасть, а в знакомую, уже привычную пустоту. Он научился с ней жить. Научился отпускать. Научился верить, что Паша вернётся. — Я провожу, — сказал он твёрдо. И поднялся, не выпуская его руки. Они вышли в коридор. Паша шёл медленно, держась за стену, но уже увереннее, чем когда пришёл. Силы возвращались к нему — или это просто адреналин гнал его вперёд, не давая упасть. У лестницы он остановился, обернулся. В тусклом свете лампочки его лицо казалось почти прозрачным, сотканным из сумерек. Серёжа смотрел на него и думал: «Как можно быть таким настоящим и таким призрачным одновременно?» — Спасибо, — сказал он тихо. — Что принял меня. Что не прогнал. Что ты есть. Что ты у меня есть. Серёжа шагнул к нему, взял его лицо в ладони, посмотрел в эти тёмные, любимые глаза. В них сейчас было всё — любовь, боль, благодарность, прощание и обещание вернуться. — Ты только возвращайся, — сказал он, и голос его не дрогнул. — Всегда. Я буду ждать. Сколько надо. Хоть всю жизнь. Паша улыбнулся — светло, благодарно, любяще. Улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Серёжи каждый раз замирало сердце. Кивнул и, развернувшись, пошёл вниз по лестнице. Серёжа смотрел ему вслед, не двигаясь с места. Считал шаги. Раз, два, три... На четвёртом шаге Паша споткнулся. Серёжа рванул было к нему, но Паша уже выпрямился, махнул рукой — не надо, всё нормально — и пошёл дальше. Семь, восемь, девять... Паша дошёл до поворота, шагнул за угол... И исчез. Серёжа постоял минуту. Сердце колотилось где-то в горле, но он дышал ровно. Он научился. Потом медленно, спокойно спустился по лестнице, подошёл к тому месту, где только что был Паша. Там, где он стоял, ещё чувствовалось тепло. Едва уловимое, почти нереальное, но оно было. Серёжа замер, вбирая в себя этот запах — Пашин запах, такой знакомый и такой неуловимый. На полу, на грязном, истоптанном кафеле, лежала маленькая веточка вербы. Пушистая, живая, с тугими серебристыми почками. Среди февральской сырости и мёртвого снега за окном она казалась чудом. Весточкой из будущего. Обещанием весны. Серёжа нагнулся, поднял её. Веточка была тёплой. Он поднёс её к лицу — пахло. Пахло тем вечером. Пахло Пашей. Он прижал её к груди, туда, где билось сердце, и улыбнулся. — Спасибо, — прошептал он в пустоту. И пошёл обратно в комнату, прижимая к себе эту маленькую, пушистую надежду. *** Паша очнулся от того, что кто-то гладил его по голове. Тёплая, ласковая рука скользила по волосам, путалась в них, распутывала, гладила снова. Он хотел открыть глаза, но сил не было. Только чувство покоя, разлитое по всему телу, и тепло. Всё то же тепло, которое он приносил оттуда, из снов. Потом рука исчезла. Паша открыл глаза. Он лежал на полу в прихожей, в своей московской квартире, скрючившись, как воробей. Тело ломило, голова раскалывалась, во рту было сухо. Но внутри — внутри было тепло. Тихо, спокойно, уверенно. Он с трудом приподнялся, опираясь на руку, и замер. Рядом с ним, на паркете, лежала веточка вербы. Пушистая, живая, с тугими серебристыми почками. Такая же, какую он оставил Серёже. Только эта была его. Её подарили ему. Он взял её в руки, поднёс к лицу. Пахло... им. Тем вечером. Теплом. Пахло комнатой в общежитии, старыми обоями, дешёвым табаком и ещё чем-то — тем, что невозможно описать словами. Тем, что было только у них двоих. Кленовым листом, который он всё ещё сжимал в другой руке. Паша поднёс лист к губам, поцеловал его, чувствуя под пальцами хрупкую, почти невесомую поверхность. «Часть тебя, — вспомнил он слова Серёжи. — Чтобы помнил». Паша с трудом поднялся, держась за стену, прошёл в комнату. На полке, где уже лежали камешек, уголёк, оранжевый ёжик, стеклянная сосулька и льдинка, он аккуратно поставил веточку в маленькую баночку из-под крема, которую специально для этого припас. Рядом положил кленовый лист. Он отступил на шаг, смотря на свою коллекцию. Серый камешек с крыши, где они встретились в первый раз. Чёрный уголёк из костра, у которого Паша дурачился с гитарой. Яркий ёжик, который сказал: «Тёплая спина — это хорошо, а тёплое сердце — лучше». Хрупкая сосулька из новогодней ночи, когда Серёжа признался ему в любви. Сверкающая льдинка с катка, где они впервые поцеловались. И теперь — живая, пушистая верба. Весточка из февраля, из его комнаты, из его рук. Частички другого мира. Частички Серёжи. — Ну вот, командир, — сказал он вслух, и голос его звучал хрипло, но в нём была улыбка. — Ещё одна частичка тебя у меня. Ещё одна ниточка. Скоро увидимся. Я знаю. Я чувствую. Он постоял ещё минуту, глядя на полку, на эти маленькие, такие важные доказательства того, что его жизнь — не просто серая череда рабочих дней и уставших ночей. Что где-то там, за тридевять земель и тридцать лет, его ждут. Что он кому-то нужен. Что он любим. Он лёг в кровать, укрылся одеялом. За окном шумела ночная Москва, моросил всё тот же противный дождь, но Паша этого не замечал. Он смотрел на полку, где в бледном свете уличных фонарей тускло поблёскивала веточка вербы, и чувствовал, как внутри, под рёбрами, разливается тёплая, спокойная уверенность. Уверенность в том, что всё правильно. Что они — правильно. Что эта странная, невозможная связь между 1985 и 2013 — самое настоящее, что есть в его жизни. Он закрыл глаза. На губах сама собой появилась лёгкая, счастливая улыбка. Улыбка человека, который знает, что его ждут. Которому есть куда возвращаться. Который любим. Который любит. — Спокойной ночи, командир, — прошептал он в темноту. — Сладких снов. Я уже скоро. Обязательно. В комнате воцарилась тишина. Только на полке, в маленькой баночке, тихо шуршала, будто шепталась с другими сокровищами, живая веточка вербы. Весточка из того мира, где всё ещё ждали. Где его ждали. Где его любили. Где он был нужен. Где был дом.