Чужие сны

Первое, что Паша почувствовал, открыв глаза, была пустота. Не боль, не ломота в теле, к которым он уже привык, а именно пустота. Звенящая, ватная тишина там, где обычно после пробуждения ещё плескались тёплые отголоски снов. Будто он забыл что-то очень важное. Будто не доделал. Он полежал немного, прислушиваясь к себе. Раньше после самых ярких снов его всегда встречала боль — тупая, ноющая, въедливая. А сегодня — ничего. Только это странное ощущение незавершённости, оборванной на полуслове фразы. И где-то глубоко внутри — тёплое, разливающееся по телу чувство, будто его только что крепко обнимали. За окном, как обычно, шумела Москва, но сегодня этот шум казался особенно чужим. Паша сел на кровати, сладко потянулся, хрустнув суставами, и провёл рукой по лицу, прогоняя остатки сна. — Ну и сны тебе снятся, Вершинин, — пробормотал он себе под нос с лёгкой усмешкой. — Киностудия отдыхает. Надо в сценаристы подаваться. Взгляд сам собой упал на тумбочку. Точнее, на небольшую полку над ней, которую он втихую превратил в свой личный музей странностей. Там, в строгом порядке, выстроились свидетели. Маленький серый камешек, гладкий, как морская галька, с первой их встречи на крыше. Чёрный, матовый уголёк, всё ещё хранящий тепло того костра. Паша поднёс его к носу, принюхался. Пахло дымом. Тем самым, из 1985-го. — Реально дымом, — удивился он, хотя удивляться, казалось бы, давно пора. Ярко-оранжевый пластмассовый ёжик с отломанной иголкой — «тёплая спина — это хорошо, а тёплое сердце — лучше». Эту фразу Паша иногда ловил себя на том, что повторяет вслух, когда особенно тоскливо. Стеклянная сосулька с отбитым краешком из новогодней ночи. И рядом с ними, в старом блюдце — маленький кусочек льда, который он принёс во сне с катка. Льдинка не таяла. Она просто лежала, поблёскивая в утреннем свете, словно дразнилась: «Я здесь. Я настоящий. Значит, и он настоящий». Паша протянул руку и провёл пальцем по камешку. Потом взял ёжика, сжал его в ладони. Тёплый. Всегда тёплый. Это уже даже не удивляло. Просто было частью реальности. Как то, что утром нужно чистить зубы, а на работе — пить кофе из самой крутой кофемашины в отделе. Раньше он пытался найти этому объяснение — физику, паранормальщину, хотя бы дурацкое совпадение. Теперь не пытался. Он просто принимал. Это было не чудо, не магия. Это была просто реальность. Такая же реальная, как документы на работе или дождь за окном. — Ты там как, командир? — спросил он у пустоты, глядя на сосульку. Чего спрашивал — сам не знал. Просто привычка уже. Как утром здороваться. — Держишься? Не мёрзнешь без меня? Камень в руке будто чуть теплее стал. Или показалось. Паша усмехнулся своей дурацкой привычке разговаривать с предметами. Он не ждал ответа. Ответа и не могло быть в этом мире. Но вопрос, обращённый в никуда, почему-то делал легче. Просто посидел так минуту, перебирая в памяти не лица — он никогда не запоминал лиц, — а ощущения. Тепло чужой ладони в своей. Голос, твёрдый, как команда: «Я тебя люблю». Смех, рассыпанный над замёрзшей рекой, и короткий, солёный поцелуй на льду. Лёгкая, светлая тоска кольнула где-то под рёбрами, но тут же отпустила. Это была не боль, а напоминание. Связь. Паша аккуратно положил ёжика на место, последний раз скользнул взглядом по полке и, насвистывая какую-то дурацкую мелодию, пошлёпал в душ. Впереди был новый день, и он был к нему готов. *** Москва встретила его привычным серым утром. Низкое небо давило на крыши, моросил мелкий, противный дождь, превращая снег в грязную кашу на обочинах. Машины стояли в пробках, воздух пах бензином и мокрым асфальтом, люди с каменными лицами спешили по своим делам, уткнувшись в телефоны. Паша стоял на остановке, натянув капюшон почти на глаза, и наблюдал за этой серой массой. В наушниках играло что-то бодрое, но мысли были далеко. Там, в его сне, было по-другому. Совсем. Там было солнце, низкое, зимнее, но настоящее, а не эта серая муть. И снег был другим. Сухим, искристым, он скрипел под ногами, как сахар. И воздух... там воздух пах иначе. Морозом и свободой. И люди там были — настоящие, живые, а не эти замороженные куклы с гаджетами. Он поймал себя на том, что машинально, краем глаза, сканирует толпу. Выискивает. Среди этих серых, уставших лиц он искал одно-единственное. То, которого здесь быть не могло. То, которого он никогда толком не видел, но чувствовал за версту. — Бред, — фыркнул он сам себе, поймав это дурацкое занятие. — Привык уже. Прямо сталкер какой-то. Ладно, хоть весело. Он представил, как выглядит со стороны: стоит на остановке, лыбится своим мыслям, как дурак, и высматривает призраков. Хорошо, что друзья не видят — засмеяли бы. Подошёл автобус, и Паша, втиснувшись в духоту и тесноту, поехал на работу. В голове уже начал выстраиваться план на день. *** В офисе «Контура» с самого утра царил хаос. Ещё в коридоре Паша услышал взволнованные голоса, топот ног и нервные смешки. Он не успел дойти до своего кабинета, как на него буквально налетели Женя и Дима. Оба были взлохмачены, в руках у Жени была гора папок, которая грозила вот-вот рухнуть. — Вершинин! Пашенька! Родной! — выпалил Женя, едва не выронив своё бумажное богатство. — Ты слышал? Проверка из ФСБ! Через три- четыре месяца! Всё поднимают, за пять лет! — Говорят, сам генерал приедет, — подхватил Дима, выглядывая из-за плеча Жени и делая круглые глаза. — Лично всё смотреть будет. Кошмар! Паша присвистнул, снимая куртку. — Ого, аж генерал? Нехило. Видать, накосячил кто-то серьёзно. Или наоборот — мы такие крутые, что сам генерал лично приезжает на нас полюбоваться. — Да какой там полюбоваться! — простонал Женя. — Говорят, зверь, а не мужик! Всю документацию перероет, мать родную не пожалеет! — Генерал-майор, — медленно повторил Паша, вешая куртку на вешалку. Слово царапнуло что-то в памяти. Что-то, связанное не с работой, а с НИМ. С тем парнем из снов. Серёжа ведь учился на офицера КГБ. Интересно, кем он стал там, в своей реальности, через двадцать с лишним лет? Наверняка тоже выслужился. Может, тоже до генерала дорос. Хороший же парень, ответственный... Мысль эта была тёплой, почти гордой. Паша даже улыбнулся чему-то своему. — Ты чего лыбишься? — толкнул его в плечо Дима. — Тебе ж первому влетит, у тебя подписи! — А я ничего, — Паша развёл руками, изображая святую невинность. — Я человек маленький. Я просто код пишу. А подписи... ну, подпишусь под чем скажете, я не гордый. Он подмигнул и, оставив друзей переглядываться, пошёл в свой кабинет. — Ну, Вершинин в ударе сегодня, — тихо сказал Женя, глядя ему вслед. — Или прифигел от новости. — Или просто ему похрен, — хмыкнул Дима. — У него там, говорят, роман на стороне, он весь в мыслях. — Да ну? С кем? — А хрен его знает. Но счастливый ходит, это точно. *** Но едва Паша переступил порог своего кабинета, как преобразился. Улыбка исчезла, взгляд стал острым, цепким. Он включил компьютер, пробежался глазами по почте и уже через пять минут был в деле. Проверка из ФСБ — это не шутки. Особенно для него, ведущего инженера с правом подписи. Если что-то пойдёт не так, спросят в первую очередь с него. Первым делом он позвонил в отдел документации и коротко, рублеными фразами, потребовал недостающие бумаги. Потом набрал коллегу, отвечающего за смежный участок кода, и, не повышая голоса, но так, что у того, судя по голосу в трубке, похолодела спина, указал на ошибку в отчёте за прошлый квартал. — Переделать. К обеду чтобы было у меня на столе, — отчеканил Паша и положил трубку. Он знал этот режим. Друзья называли его «Вершинин-терминатор». Сам Паша называл его «спасением». Когда включалась работа, не оставалось места для мыслей. Для тоски. Для вопросов без ответов. Только цифры. Только строки кода. Только цель. И где-то на периферии, едва слышно, зудела мысль: «Интересно, а мой Серёжа тоже так умеет? Включаться по полной? Наверняка да. Он же командир. Он прирождённый командир». Эта мысль грела, даже когда было некогда греть. Коллеги, забегавшие к нему с вопросами, натыкались на ледяное спокойствие и лаконичные ответы. Паша не грубил, но и не тратил время на пустые разговоры. Его лицо стало маской профессионала. *** Только в обед, когда желудок заурчал так, что заглушил шум кулера, Паша позволил себе вынырнуть из этого состояния. Он вышел в общую зону отдыха, достал из холодильника контейнер с едой и пошел в свой кабинет , да безусловно весело кушать в компании коллег но сейчас хочется поменьше контакта с другими. Войдя в кабинет Паша сражу же плюхнулся за стол и открыл контейнер. Рядом тут же, как по волшебству, материализовались Женя с Димой со своими кружками. Женя ловко подставил кружку под кофемашину Паши (ту самую, легендарную) и сделал честные глаза. — Вершинин, ты ж не жадный? — протянул он. — Жадный, — беззлобно огрызнулся Паша. — До фига. Но вам разрешу, так уж и быть. Женя и Дима радостно закивали, и вскоре все трое уже сидели за столом, попивая кофе. Напряжение на лице Паши чуть отпустило, плечи расслабились. — Слушай, Паш, — начал Дима, жуя бутерброд. — А правда, что у тебя роман? Паша чуть не поперхнулся кофе. — Чего?! — Ну, ходишь весь задумчивый, улыбаешься сам себе, — подхватил Женя. — Колись давай, влюбился? — Влюбился, — усмехнулся Паша, отставляя кружку. — В жизнь. А если серьёзно — отстаньте, а? Работать надо, генерал едет. — Ой, да ладно тебе, — отмахнулся Дима. — До генерала ещё два месяца. Успеешь наработаться. Рассказывай давай, кто она? — Она, — Паша задумался на секунду, и перед глазами снова всплыло то размытое, но такое родное лицо. — Она... далеко. Очень далеко. И вообще, не ваше дело. Женя с Димой переглянулись, но лезть не стали. Пашка, если не хочет говорить — не заставишь. А Паша смотрел в окно, за которым моросил всё тот же серый дождик, и улыбался. Там, в 1985-м, сейчас, наверное, тоже пасмурно? Или солнце? Интересно, что делает его Серёжа? Учится? Грустит? Думает о нём? Он поймал себя на этой мысли и мотнул головой. Хватит. Работа. — Ладно, орлы, — сказал он. — Спасибо за компанию, но не засидели от вы часом тут? Паша взглядом указал на настенные часы, как бы говоря "обеденный перерыв закончился ещё 20 минут назад". Дима и Женя просекли это сразу же и мигом выплатили из кабинета. Да в ближайшее время, а то и до конца проверки к Паше лучше просто так не ходить , а то завалит ещё большей работой. *** Ближе к вечеру интенсивность немного спала, и у Паши выдалась пара свободных минут. Он сидел в своём кресле, откинувшись на спинку и задрав ноги на стол — любимая поза для размышлений. Монитор, где ждали очередные отчёты, тускло светил ему в лицо. Тишина в кабинете была ватной, но уютной. Одиночество навалилось внезапно. Только что он был собран и продуктивен — и вдруг накатило. Не боль, нет. Просто... нехватка. Будто воздуха стало меньше. — Эх, командир, — вздохнул он, глядя в потолок. — Сейчас бы с тобой посидеть где-нибудь. На крыше, например. Или на подоконнике, как тогда. Молча. Чтобы знать, что ты не один. Он представил эту картинку: они сидят рядом, плечом к плечу, за окном дождь или снег — неважно. И так спокойно, так хорошо... — Всё, Вершинин, — скомандовал он себе через минуту. — Работай. Потом помечтаешь. Он резко выдохнул, сбросил ноги со стола и снова уткнулся в документы. *** Ближе к вечеру Виктор Петрович собрал отдел на короткую планерку. В комнате для совещаний было душно, пахло кофе и бумагой. Начальник, грузный и вечно озабоченный, обвёл подчинённых тяжёлым взглядом. — Коллеги, — начал он без предисловий. — Проверка будет жёсткой. Очень жёсткой. Приезжает комиссия ФСБ, возглавлять её будет высокий чин. — Он сделал многозначительную паузу. — Генерал-майор. Лично будет знакомиться с документацией. Особенно твоя зона, Вершинин, — он ткнул пальцем в сторону Паши. — Подписи, архитектура проекта, общая безопасность. Чтобы всё было идеально. Ты понял? — Понял, — спокойно ответил Паша, глядя начальнику прямо в глаза. А в голове, как тёплый лучик, мелькнуло: «Генерал-майор. Интересно, а мой Серёжа... он же в КГБ метил. Наверняка тоже выслужился. Может, тоже до генерала дошёл. Он же серьёзный, ответственный, командир прирождённый. Хороший мужик. Я бы даже сказал — лучший». От этой мысли на душе стало тепло и спокойно. Будто за него порадовался. Имени генерала не назвали. Просто «генерал-майор». Но этого было достаточно. В комнате повисла напряжённая, звенящая тишина. Все понимали: если что-то пойдёт не так, спрос будет персональный. И первым в списке, скорее всего, будет ведущий инженер-программист с правом подписи. Паша Вершинин. А Паша сидел, слушал начальника и думал о своём. О том, что где-то там, в другом времени, его Серёжа, может быть, тоже сейчас на совещании. Тоже решает важные вопросы. Тоже несёт ответственность. И от этой мысли работа не казалась такой уж тяжёлой. *** Когда Паша, наконец, поднял голову от последнего отчёта, за окном была уже глубокая ночь. Вернее, вечер, переходящий в ночь. Фонари горели, отражаясь в мокром асфальте. Офис давно опустел, только где-то вдалеке гудел пылесос уборщицы. Он дописал последний отчёт, проверил цифры, поставил подпись и закрыл папку. Потом откинулся на спинку кресла и позволил себе просто выдохнуть. Впервые за весь день он сбросил контроль. Мышцы ныли от напряжения, глаза слезились от экрана, в висках пульсировала глухая усталость. Но где-то глубоко внутри, под этой усталостью, было чувство выполненного долга. Он сделал всё, что мог. Он был готов. В кабинете было тихо. Только тикали настенные часы да шумел за окном ночной город. Паша смотрел в тёмное стекло, где отражался он сам — уставший, с тенью от лампы, падающей на лицо. И в этом отражении, за его спиной, ему чудилась та, другая реальность. Не видение, нет. Просто ощущение. Что там, за стеклом, за этой чернотой, есть ДРУГОЙ мир. Где снег, и мороз, и тот, кому он нужен просто так. Не за подписи и отчёты. А просто потому, что он — это он. Потому что у него тёплая спина. И тёплое сердце. — Ну что, командир, — тихо сказал он своему отражению. — Ещё один день пережили. Скоро увидимся. Я надеюсь. Отражение, конечно, ничего не ответило. Но Паше показалось, что оно чуть заметно улыбнулось в ответ. Он посидел так минуту. Может, две. Просто позволяя себе быть с этим. Это было его личное, никому не видимое, никому не нужное, кроме него самого, счастье. Он имел на него право. *** Дома Паша двигался на автомате. Снял куртку, повесил в шкаф. Переоделся в домашнее. Налил стакан воды, выпил залпом. Механические, привычные действия, не требующие участия мозга. Но как только они закончились, ноги сами принесли его в комнату, к полке. К его алтарю. К его доказательствам. Он остановился перед ней, глядя на свои сокровища. Протянул руку и взял самый первый камешек. Тот, с крыши. Тёплый. Всегда тёплый. Паша просто сжал его в ладони, чувствуя, как тепло от него разливается по руке, поднимается выше, к груди. Он закрыл глаза и позволил себе вспомнить. Не конкретные картинки — они всё равно были смутными, — а ощущение надёжности. Чужой руки, сжимающей его локоть. Чужого голоса, твёрдого, как команда: «Держись за меня». Чужого дыхания на своих губах за секунду до поцелуя. Никаких слов. Никаких мыслей. Просто тишина и покой. — День пережили, — прошептал он наконец в пустоту, и в голосе его была улыбка. — Нормально. Даже хорошо. Ты там держись, слышишь? Не болей. Не грусти. Я скоро. Камешек в руке согласно теплел. Или это просто рука была тёплой. Какая разница? Он постоял ещё немного, потом аккуратно положил камешек на место, рядом с ёжиком и сосулькой. Льдинка в блюдце всё так же тускло поблёскивала в свете уличных фонарей. Он коснулся её пальцем — холодная. Но не тает. Не тает. *** Паша лёг в кровать. В комнате было темно, только прямоугольники света от фонарей лежали на полу. За окном шумела всё та же Москва — далёкая, чужая, но сегодня почему-то не такая уж и равнодушная. Но внутри у Паши было тепло. То самое, которое он приносил с собой из снов. Оно никуда не делось, не исчезло с пробуждением. Оно жило в нём постоянно, согревая изнутри. Оно стало частью его, как дыхание, как сердцебиение. Он не был подавлен, не был грустен. Он был просто уставшим после тяжёлого дня человеком, который точно знал одну важную вещь: всё не зря. Он ещё вернётся туда. В тот мир, где пахнет снегом и свободой. Где его ждут. Где есть ОН. Паша повернулся на бок, подложив ладонь под щёку. На тумбочке, на самом краю, лежал оранжевый ёжик — он специально положил его так, чтобы видеть перед сном. Ёжик тускло поблёскивал в темноте, и от него исходило едва уловимое, но совершенно реальное тепло. — Спокойной ночи, командир, — прошептал Паша в темноту, глядя на игрушку. — Сладких снов. И чтобы мне сегодня приснился ты. Обязательно. Ёжик, конечно, молчал. Но Паша знал: там, за тридевять земель и тридцать лет, его слышат. Обязательно слышат. Паша закрыл глаза. На губах сама собой появилась лёгкая, чуть заметная улыбка. Улыбка человека, который больше не сомневается. Улыбка человека, у которого есть ради кого просыпаться по утрам и ради кого засыпать по вечерам. Последняя мысль перед тем, как провалиться в сон, была простой и тёплой: — Скоро увидимся, родной. Я знаю. В комнате воцарилась тишина. Спящий Паша с лёгкой улыбкой на губах. А на полке, в бледном лунном свете, пробившемся сквозь тучи, тускло поблёскивали его сокровища: серый камешек, уголёк, оранжевый ёжик, стеклянная сосулька и маленький, нетающий кусочек льда. Частицы другого мира, другого времени, другого человека. Частицы его Серёжи. Ждущего. Верящего. Любящего.