Подданная ночь

Спортивные сумки уже были почти заполнены вещами. Я даже не помнила, когда успела сложить половину из них. Руки двигались сами по себе, будто тело продолжало существовать по привычке, в то время как внутри меня давно уже всё остановилось. Пальцы машинально перебирали одежду, складывали её, разглаживали ткань, проверяли карманы, застёгивали молнии. Каждое движение было точным и привычным, но в нём не было жизни. Словно я наблюдала за собой со стороны, как за чужим человеком. Русые волосы выбились из хвоста и постоянно падали на лицо. Пряди липли к мокрым щекам, путались на губах, щекотали ресницы. Иногда я раздражённо смахивала их рукой, но через секунду они снова падали на глаза, словно напоминая, что я всё ещё здесь, всё ещё дышу, всё ещё существую. Только вот внутри было ощущение, будто меня уже нет. Будто всё, что было живым, сломалось в тот самый момент, когда я услышала выстрел. Я проклинаю тот день, проклинаю ту секунду, когда во мне проснулась жалость. Если бы я тогда осталась в комнате, если бы просто закрыла уши подушкой, если бы притворилась, что ничего не слышу... возможно, всё сложилось бы иначе. Но я побежала. Глупая, наивная, уверенная, что смогу что-то изменить. Крики отца тогда разорвали тишину дома так резко, что у меня внутри всё похолодело. Сначала я подумала, что он снова пьян и орёт, как обычно. Но в голосе было что-то другое. Настоящий страх. Такой, от которого холодеет позвоночник. И я выбежала. Пробежала по коридору и остановилась на пороге кухни, и именно в этот момент моя жизнь закончилась. Мужчина, стоящий посреди кухни, держал в руке пистолет. Он стоял спокойно, уверенно, будто был у себя дома. Как только я появилась на пороге, его взгляд медленно повернулся ко мне. Без удивления. Без раздражения. С ленивым интересом. Его глаза скользнули по моему лицу, по волосам, по плечам, по фигуре. Он смотрел так, словно перед ним стоял не человек, а товар, который можно спокойно рассмотреть перед покупкой. И только через несколько секунд я заметила отца. Он сидел в углу кухни, прижавшись спиной к стене. Нога была прострелена. Кровь уже растеклась по полу тёмным пятном и медленно подползала к ножкам стола. Его пальцы были скользкими от крови, лицо перекошено, дыхание тяжёлое и рваное. Он шипел сквозь зубы, но в его лице было больше страха, чем боли. Глаза бегали, метались, он смотрел на пистолет. на мужчину, на меня, будто выбирал, что из этого страшнее. - Всё-таки, Вован, повезло тебе, - лениво сказал мужчина, слегка склонив голову в мою сторону. - Долг оплачен будет. Он говорил спокойно. Так спокойно, что от этого становилось только страшнее. - Взамен я заберу её. Он кивнул на меня, просто кивнул, будто речь шла о старой машине или телевизоре. Я медленно повернулась к отцу, и именно в этот момент во мне что-то окончательно умерло. Потому что он закивал - быстро, жадно, судорожно. Как утопающий, которому бросили спасательный круг. - Да... - прохрипел он, задыхаясь. - Забирай... забирай... В его голосе не было боли, не было сомнений, только облегчение. он даже не посмотрел на меня, не сказал ни слова. Не попытался защитить, он просто отдал меня - этому человеку. Этому зверю. В тот момент я ничего не почувствовала. Ни крика, ни слёз, ни паники. Только холод. Такой густой и тяжёлый, что казалось, он заполняет лёгкие вместо воздуха. И вот сейчас я собираю вещи. Мне дали один день, один день, чтобы попрощаться со всеми. Смешно. Со всеми. У меня никого нет. И даже этот день мне не дали прожить нормально. Отец просто запер меня дома. Я слышала, как щёлкнул замок. Слышала, как он проверил дверь ещё раз. Он боялся, что я сбегу - и он был прав. Если бы была хоть малейшая возможность, я бы исчезла. Молния сумки тихо закрылась. Пальцы дрожали. Иногда я останавливалась посреди комнаты и просто смотрела в одну точку, не понимая, что делаю и зачем. Дом казался чужим. Холодным. Пустым. Стены будто смотрели на меня равнодушно, как свидетели, которым всё равно. Скрипнула дверь. Я резко обернулась, и плечи сами собой напряглись, в дверях стоял отец. Он хромал, опираясь на костыли. Лицо было серым, измученным. Губы пересохли. Но в его глазах было то, что заставило меня сжать зубы. Облегчение, он уже спас себя. - Прости, Вера... лучик мой, - тихо сказал он, делая шаг ближе. - Посмотри на меня - его рука потянулась к моему лицу, словно он всё ещё имел на это право. Я отшатнулась так резко, будто он попытался меня ударить внутри всё скрутило. Но это была не боль, это было отвращение. - Прости меня, если сможешь, - продолжил он, опуская руку. - Если бы я не выплатил долг, они убили бы тебя. И меня тоже. Рано или поздно. Я не хотел, чтобы ты повторила судьбу своей матери. Эти слова ударили сильнее пощёчины. Судьбу матери - воспоминание всплыло в голове само. Тогда тоже стучали в дверь. Долго. Громко. Так, что дрожали стены. Мама пыталась разбудить пьяного отца. Трясла его за плечо, шептала, потом уже почти кричала. Но он даже не шевелился. От него несло алкоголем так, что рядом невозможно было стоять. Стук становился всё громче, за дверью начали орать, требовать открыть. Мама испугалась по-настоящему. Она резко повернулась ко мне, схватила за плечи и затолкала в шкаф. - Что бы ни случилось, сиди тихо и не выходи. Я помню темноту. Запах старой одежды. Собственное дыхание, которое казалось слишком громким. Потом дверь всё-таки открылась. Сначала были крики, грубые мужские голоса, ругань. Мама пыталась объяснить. Говорила, что отец всё отдаст. Просила дать время. Но им было плевать. Я слышала, как её толкнули. Как она вскрикнула. Как что-то упало. Потом они начали смеяться. И этот смех я помню лучше всего. Она кричала. Просила остановиться. Умоляла. Потом её голос стал слабым. Совсем тихим. Когда всё затихло, они ещё долго ходили по дому. Переворачивали вещи. Смеялись. Перед уходом один из них сказал фразу, которую я запомнила навсегда. - Теперь пусть лучше помнят про долг. Позже я увидела маму, и тогда поняла, что её больше нет. А ещё я поняла кое-что другое. На её животе было вырезано одно слов - Долг. Воспоминание оборвалось, когда из моей груди вырвался всхлип. Я резко вытерла глаза ладонью и подняла взгляд на отца. И в этот момент вся ненависть, которая копилась во мне годами, наконец поднялась наружу. - Уходи, - тихо сказала я. Он замер. - Уходи отсюда. Голос начал дрожать, но уже не от слёз. - Пошёл вон! Рука сама потянулась к столу. Пальцы сомкнулись вокруг тяжёлой стеклянной вазы. Я даже не думала. Просто размахнулась и швырнула её в его сторону. Ваза ударилась о стену рядом с его плечом и разлетелась на десятки осколков. Стекло посыпалось на пол острым дождём. Отец вздрогнул и инстинктивно пригнулся. Я смотрела на него и впервые в жизни чувствовала не страх, не жалость и не боль. Только чистую, холодную ненависть. - Лучше бы ты тогда сдох вместе с ней, - прошептала я. Он побледнел ещё сильнее. Несколько секунд он просто смотрел на меня, будто пытался найти в моём лице хоть что-то знакомое. Но, похоже, не нашёл. Он медленно развернулся и вышел из комнаты, тяжело переставляя костыли. Через несколько секунд в коридоре тихо щёлкнул замок. И только тогда я поняла одну простую вещь. Сегодня он продал меня - точно так же, как когда-то продал её. Ноги вдруг перестали держать меня, и я медленно опустилась на колени прямо посреди комнаты. Сначала я даже не поняла, что произошло - просто мир вокруг будто накренился, пол резко приблизился, а дыхание сбилось так, словно из груди вырвали воздух. Через секунду всё прорвало. Слёзы хлынули сами собой. Я рыдала громко, некрасиво, захлёбываясь, как животное, которое загнали в угол и которому больше некуда бежать. Горло жгло, грудь сводило спазмом, дыхание рвалось на короткие судорожные вдохи. Руки сами зарылись в волосы, пальцы сжали их так сильно, что боль пронзила кожу головы, но я только сильнее тянула их, будто эта боль могла перекричать всё остальное. Сколько я так просидела - не знаю. Время в какой-то момент просто перестало существовать. Был только пол под коленями, солёный вкус слёз на губах и глухая пустота внутри, которая разрасталась всё сильнее. В какой-то момент взгляд упал на пол. Осколки вазы. Они лежали там, где разлетелись после удара - десятки холодных стеклянных кусочков, рассыпанные по полу как разбитая память. Я медленно поднялась, ноги всё ещё дрожали, и подошла ближе. Присела на корточки. Пальцы осторожно коснулись одного из осколков - гладкого с одной стороны и остро изломанного с другой. Стекло было холодным. В груди снова кольнуло, последняя вещь от бабушки, единственная. Я провела пальцем по узору на стекле, который чудом сохранился на одном из кусков. Когда-то эта ваза стояла на столе в её доме, и я, маленькая, всегда боялась к ней прикасаться. Бабушка ругалась, что разобью. Потом смеялась и гладила меня по голове. Её не стало через неделю после той свадьбы. Её дом сгорел. Вместе с ней. Тогда все говорили, что это был пожар. Случайность. Замыкание проводки. Старый дом, деревянные стены. Люди качали головами, вздыхали, приносили цветы. Только вот с годами я всё чаще ловила себя на одной мысли. В нашей семье никогда не было случайностей - были только долги. Долги моего отца. Я подняла один из осколков. Острый край блеснул в свете лампы. Стекло было тонким, почти прозрачным, но край выглядел так, будто мог разрезать кожу без малейшего усилия. Рука медленно поднялась. Я смотрела на собственное запястье. На тонкую голубую линию вен под кожей. Кожа казалась почти прозрачной, слишком хрупкой. Если всё закончить сейчас... Не будет ни поездки. Ни чужих людей. Ни этого человека. Ни будущего, которое уже пахло чем-то грязным и тёмным. Просто тишина. Навсегда. Пальцы крепче сжали стекло. Острый край слегка царапнул кожу, и на запястье появилась тонкая красная линия. Боль была слабой, почти незаметной, но от неё по спине всё равно прошёл холодок. Перед глазами вдруг вспыхнуло другое воспоминание. Мне было лет восемь. Отец тогда впервые ударил меня по-настоящему. Я разбила кружку на кухне - обычную, дешёвую, но он был пьян и решил, что этого достаточно. Его ладонь ударила по лицу так резко, что я даже не успела заплакать. Просто стояла и смотрела на него, а уши звенели. Потом он схватил меня за руку и так сильно сжал запястье, что синяк не сходил почти две недели. - Не смей реветь, - сказал он тогда. - Ты мне ещё должна. Должна - даже тогда. Я закрыла глаза, пытаясь отогнать воспоминание. Тишину вдруг нарушил звук. Дверь начала открываться. Я вздрогнула. Осколок выскользнул из пальцев и звякнул о пол. Сердце резко ударило в грудь, словно пыталось вырваться наружу. В комнату вошёл он - тот самый мужчина. Тот, кто должен был забрать меня. Он остановился в нескольких шагах от меня и какое-то время просто смотрел сверху вниз. Его лицо было спокойным, почти равнодушным. В его взгляде не было ни жалости, ни злости, ни интереса - только холодное, внимательное наблюдение. Потом он медленно присел на корточки. Его пальцы спокойно подняли осколок с пола, будто это была обычная мелочь. Он повертел стекло между пальцами, посмотрел на тонкую царапину на моём запястье, а затем снова перевёл взгляд на моё лицо. - Ты собрана? - спросил он. Голос был ровный, спокойный. Ни угрозы, ни насмешки. Я не смогла выдавить ни слова. Только дёргано кивнула. Он ещё секунду смотрел на меня, потом молча поднялся. Легко подхватил обе спортивные сумки, словно они ничего не весили, и направился к выходу. - Пошли. Я медленно поднялась. Ноги всё ещё были ватными, но я заставила себя идти. Под холодный, тяжёлый взгляд отца я вышла из дома. Он стоял у стены в коридоре, опираясь на костыли, и смотрел на меня так, словно провожал не дочь, а груз, который наконец-то удалось сбыть. Ни слова. Ни взгляда. Ничего. Мужчина открыл заднюю дверь машины, как какой-то странный, мрачный джентльмен. Я на секунду замерла, глядя на дом. Стены, окна, крыльцо. Место, где прошла вся моя жизнь. Дом выглядел чужим - будто он уже забыл меня. - Чё стала. В машину. Его голос выдернул меня из мыслей. Я молча села. Дверь захлопнулась, и почти сразу раздался щелчок блокировки. Мы поехали. Машина двигалась плавно, тихо. За окном медленно проплывали улицы, фонари, редкие прохожие, тёмные витрины магазинов. Город жил своей обычной жизнью, будто ничего не произошло. Я машинально потянулась к ручке двери. Она не поддалась. Конечно. Всё предусмотрено. Мы ехали молча. В салоне стояла тяжёлая тишина. Я смотрела в окно, но почти ничего не видела. Мысли снова начали крутиться в голове. За какие грехи вообще даётся такая жизнь. Семьи у нас никогда не было, была только иллюзия. Бабушка заставила отца жениться. Он выбрал сироту из детдома. Мою мать. Красивую, тихую, доверчивую. Она смотрела на него так, будто он был для неё целым миром. Он сломал её жизнь ещё до того, как она успела начаться. Она терпела. всегда терпела. Улыбалась гостям. Готовила ужин. Накрывала стол. Делала вид, что всё хорошо. Счастливая семья. Красивая картинка для его друзей, пока он не начал им задолжать, сначала понемногу. потом больше, потом всё. Когда-то мы не были бедными. У нас был нормальный дом, мебель, вещи, даже небольшая машина. Но его приятели постепенно забрали у нас всё. Сначала деньги. Потом технику. Потом мебель - Потом спокойствие. В доме постоянно появлялись чужие люди. Громкие, грубые, пахнущие табаком и дешёвым алкоголем. Они сидели на кухне, смеялись, считали деньги, хлопали отца по плечу - всё равно он называл их друзьями. Машина резко повернула на перекрёстке, вырывая меня из воспоминаний. Я подняла взгляд и посмотрела на спину водителя, потом на широкие плечи мужчины рядом. Странно. Но рядом с этим человеком я чувствовала не только страх. Было ещё что-то другое. Холодное понимание. Что назад дороги уже нет. - Сколько тебе лет? - неожиданно спросил мужчина, нарушив хрустальную тишину в машине. Его голос прозвучал так спокойно, будто мы ехали не неизвестно куда, а просто в магазин за хлебом. Я вздрогнула. До этого момента казалось, что он вообще забыл о моём существовании. Двигатель ровно гудел, колёса мягко шуршали по асфальту, а за окном медленно проплывали фонари, тёмные окна домов и редкие прохожие, которые даже не подозревали, что происходит внутри этой машины. - Шестнадцать лет, - тихо проговорила я. Каждое слово отдавалось болью в горле, будто я глотала стекло. Я старалась не смотреть на него, сидела почти не двигаясь, уставившись куда-то в спинку переднего сиденья. Руки лежали на коленях, пальцы дрожали, и я изо всех сил сжимала их, пытаясь скрыть это. - Малышка ещё, - усмехнулся он, бросив на меня взгляд через зеркало заднего вида. На секунду наши глаза встретились. Я сразу отвела взгляд. - Там таких жалуют, - добавил он почти равнодушно, будто речь шла о какой-то обычной мелочи. - Я Лёня. Это имя прозвучало неожиданно буднично. Будто мы знакомились где-нибудь на улице или на остановке, а не в машине человека, который только что увёз меня из дома. - Вероника... можно Вера, - тихо пробормотала я, почти сразу пожалев о сказанном. Зачем я это сказала? Зачем вообще ответила? Прозвучало так, будто мы собираемся дальше разговаривать, будто у нас впереди ещё какие-то разговоры, будто я собираюсь ещё видеть его лицо. От собственной мысли меня передёрнуло. Машина резко замедлилась и остановилась возле какого-то здания. Я подняла глаза. Вывеска висела криво, половина букв на ней не горела. Стёкла в окнах были мутные, будто их не мыли годами. Фасад облупился, краска со стен слезала длинными грязными полосами. Лёня вышел из машины, хлопнув дверью. Я осталась сидеть внутри, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Через секунду дверь рядом со мной распахнулась. - Выходи. Его голос стал жёстче. Я медленно выбралась наружу. Холодный вечерний воздух ударил в лицо, заставив вдохнуть глубже. Улица была почти пустая, только где-то вдали проехала машина, и её фары на секунду скользнули по мокрому асфальту. Он взял меня за руку, не из вежливости. Его пальцы сомкнулись крепко, почти больно, словно металлические тиски, так держат не девушек - так держат тех, кто может попытаться сбежать, чтобы я не удрала,чтобы не бросилась под машину. Мы вошли внутрь здания. Внутри оказалось тускло и тесно. Воздух был пропитан запахом лака для волос, дешёвых духов и чего-то сладкого, приторного. Лампы на потолке горели тускло, стены были облупленные, но на них всё ещё висели старые плакаты с улыбающимися моделями. Старый салон красоты. За стойкой сидела женщина лет тридцати. Волосы у неё были собраны в небрежный хвост, в руке она держала журнал. Когда мы вошли, она подняла глаза и нахмурилась. - Жанна, выручай, - сказал Лёня, слегка подтолкнув меня вперёд. - Переведи в порядок девчушку. Меня ж хозяева убьют, если я такое страшное чучело в слезах привезу. Женщина уже открыла рот, чтобы возмутиться, но Лёня спокойно вытащил из кошелька купюру и протянул ей. Жанна закатила глаза, но деньги взяла. - Только смотри, чтоб не удрала, - добавил он. - С тебя шкуру потом снимать буду. И переодень её. Я через час буду. Постарайся успеть. Он развернулся и вышел. Дверь хлопнула. На секунду в салоне повисла тишина. Жанна посмотрела на дверь, потом на меня, потом снова на дверь и медленно покачала головой. - Ну и жизнь, - пробормотала она. Она подошла ближе и взяла меня за подбородок. Её пальцы были холодные и цепкие. Она повернула моё лицо вправо, потом влево, внимательно разглядывая. Я чувствовала себя старой куклой, которую принесли чинить. По моей щеке скатилась слеза. - И чё ты плачешь? - сказала она почти равнодушно. - Не убили же. Она пожала плечами. - Подкладут под мужчину, тебе-то что. Полежишь, покривляешься, покричишь и забудешь. Потом и женится на тебе поди. Вроде не страшная. Её слова звучали так спокойно, будто она говорила о погоде. - Каждая бы хотела на твоём месте быть. - Я не такая... я по любви хочу... - тихо прошептала я. Она фыркнула. - Все вы такие святые. Она усадила меня в кресло и взялась за расчёску. Волосы мягко зашуршали под зубьями. - Потом и умираете в нищете, - продолжила она. - Волосики у тебя, конечно, загляденье. Она аккуратно перебирала мои пряди, словно это было самое важное дело на свете. - Не переживай так. Главное выйти замуж за богатого. Будешь жить как у Христа за пазухой. А то будешь как я. Она усмехнулась. - А свои принципы забудь. Тебя с таким мнением сразу выкинут. Ну айда, за мной. Она повела меня к раковине и усадила в другое кресло. Тёплая вода потекла по волосам, приятно согревая кожу головы. Её пальцы начали медленно массировать голову, намыливая шампунем. Запах был сладкий и странно приятный. На секунду мне показалось, что я просто пришла в обычный салон. Как нормальные девушки. Как будто за дверью не ждёт человек, который увёз меня неизвестно куда. Пока она мыла мне голову, Жанна болтала без остановки. Рассказывала что-то про мужа, про клиентов, про то, как ей надоело работать за копейки. Между делом выяснилось, что её муж как раз и работает у тех людей. Леонид оказался всего лишь помощником - не более, машина, костюм, уверенность - всё это просто внешний блеск. Лёня... Одно его имя уже вызывало во мне дрожь. Только не приятную - ледяную. Я боялась даже смотреть на него, но его лицо всё равно стояло перед глазами. Резкие черты, жёсткая линия подбородка, светлые глаза, которые казались почти прозрачными - в них не было тепла, только холод. Когда он смотрел на меня, мне казалось, что я - добыча. Жанна щёлкнула пальцами перед моим лицом. - Эй. Где ты там летаешь? Я моргнула. Волосы уже были высушены и идеально выровнены. Теперь она красила меня, быстро и уверенно работая кисточками. - Ох, какая кожа... - пробормотала она. - Как у куклы. Она слегка наклонилась ближе, рассматривая моё лицо. - Тебе даже макияжа особо не надо. Ангел просто. Эти слова странно отозвались внутри, что-то давно забытое - женское. Маленькая искра радости, которую я тут же попыталась задавить. Когда она закончила, я увидела себя в зеркале и тихо ахнула. Глаза были подведены мягкими розовыми тенями и аккуратными стрелками. Ресницы длинные от туши. Губы слегка подкрашены помадой естественного цвета. Волосы блестели, как шёлк. Я выглядела... почти счастливой. - Знаешь, - сказала Жанна, - ты бы могла стать моделью. Она осмотрела меня критически. - Только роста бы побольше. Какой у тебя? - Сто пятьдесят восемь. Она восхищённо выдохнула. - Ну точно кукла. Она полезла в старый шкаф у стены и начала там что-то перебирать. Вешалки тихо звякали друг о друга, ткань шуршала. Через несколько секунд она вытащила аккуратно сложенный комплект одежды и бросила его на стол. - Иди в ванную. Переоденься. Мне совсем не хотелось этого делать. Даже не из-за самой одежды. Просто в голове вдруг появилась странная мысль - пока я в своей старой одежде, я всё ещё хоть немного остаюсь собой. Стоит переодеться... и это закончится. Но выбора у меня не было. Странно... эта женщина за короткое время начала казаться почти безопасной. Не доброй, нет. Но хотя бы не опасной. На фоне всего остального это уже выглядело как спасение. Я тихо вздохнула и заставила себя успокоиться. Не плакать. Если макияж потечёт - будет только хуже. Я взяла одежду и пошла в маленькую ванную в конце коридора. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Комната была тесной: зеркало с трещиной в углу, раковина, старая лампа над потолком, которая гудела едва слышно. Я медленно развернула одежду. Сначала корсет - Белый. Я долго смотрела на него, прежде чем начать переодеваться. Через несколько минут на мне сидел этот костюм. Белый корсет с открытыми плечами туго стягивал грудь и талию. Ткань была холодной и жёсткой, словно чужая кожа. Каждый вдох становился чуть труднее, будто кто-то обхватил меня руками и сжимал всё сильнее. На груди висел узкий чёрный галстук, расшитый мелким бисером. Он выглядел почти нелепо, как часть какого-то странного спектакля. Тонкие кружевные трусики казались мне клеймом позора. На ногах были белые колготки в крупную сетку. И чёрные туфли на высокой шпильке, я с трудом удерживала равновесие, когда встала. Каблуки делали меня выше, но при этом только усиливали ощущение неуверенности. Каждый шаг требовал осторожности. Я подошла к зеркалу. - в отражении стояла девушка, красивая. Аккуратный макияж. Блестящие волосы. Белая кожа - но это была не я. В этом наряде я была уже не Верой. Не той девушкой, которая ещё утром жила в своём доме, собирала вещи и надеялась, что всё происходящее - просто страшный сон. Я была чьим-то трофеем. Чьим-то развлечением. Чьей-то вещью. Пальцы медленно коснулись стекла зеркала, будто я пыталась убедиться, что это действительно происходит со мной. В груди неприятно заныло. В голове вдруг всплыла мысль о матери. Я вспомнила её лицо в тот последний день - испуганное, уставшее, но всё равно пытающееся улыбаться. Тогда она тоже старалась держаться спокойно, будто всё можно пережить. Только пережить удалось не всё. Я резко отвернулась от зеркала, и именно в этот момент за дверью салона послышался звук открывающейся двери, глухой щелчок, тяжёлые шаги, лёня вернулся. Я аккуратно, почти стыдливо вышла из ванной. Каблуки тихо стукнули о плитку, и на секунду мне захотелось вернуться обратно и закрыться там, где никто не видит. Но я всё равно пошла вперёд. Жанна сразу подняла глаза. Она медленно оглядела меня с головы до ног, как художник, который оценивает законченный портрет. На её лице появилась довольная улыбка. - Ну вот, - тихо сказала она. - Совсем другое дело. Она вдруг взяла мою руку. Я вздрогнула, но вырвать её не успела. Её пальцы осторожно повернули запястье, и она заметила тонкий порез от осколка. На секунду её взгляд стал внимательнее. Потом она достала из кармана небольшой браслет и быстро надела его на мою руку. Я даже не успела ничего сказать. - Дешёвая бижутерия, - скромно улыбнулась она, будто оправдываясь. Браслет был тонкий, металлический, с маленькими тёмными камешками. Ничего особенного... но почему-то от этого жеста в груди что-то болезненно сжалось. Жанна слегка подтолкнула меня вперёд. - Пошли. Она взяла меня за руку и подвела к дивану. Лёня сидел там, развалившись, и листал какой-то старый журнал. Выглядело так, будто ему было смертельно скучно. Когда мы подошли ближе, он поднял глаза. Его взгляд прошёлся по мне медленно, слишком медленно, животно, липко, мерзко. Мне захотелось закрыться руками, исчезнуть, провалиться сквозь пол. Но в этот момент Жанна посмотрела на него, её взгляд стал холодным и строгим. Лёня сразу выпрямился, отложил журнал и поднялся на ноги. Он взял меня за руку. Его пальцы снова сомкнулись вокруг моей ладони крепко и уверенно. Он коротко кивнул Жанне, и повёл меня к выходу. Уже возле двери я едва услышала за спиной её голос. - Ни пуха... Дверь закрылась. В салоне было не особо тепло, но и на улице был не май месяц. Холодный октябрьский воздух сразу обнял меня со всех сторон. По коже пробежали мурашки. Колготки и тонкая ткань почти не защищали от холода. Я невольно поёжилась. Мы молча сели в машину. Дверь закрылась, и двигатель снова тихо заурчал. Машина плавно тронулась с места, я смотрела в окно. Фонари тянулись длинными полосами света, улицы медленно исчезали позади. Дома, люди, остановки, магазины... всё, что раньше казалось обычной жизнью. Теперь это было как кино, чужое, далёкое. В голове вдруг стало пусто, а потом начали появляться мысли. Одна за другой. Как раньше уже не будет - никогда. Я больше не вернусь в ту комнату, где стояла моя кровать у стены. Не буду сидеть у окна зимой, глядя, как падает снег. Не поглажу кота - всё это осталось там, за спиной, и дверь туда уже закрылась. Навсегда. Я вдруг подумала о том, что даже ненависть к отцу теперь стала какой-то бессильной. Он сделал своё дело. Отдал меня, как долг, как вещь. И теперь моя жизнь больше ему не принадлежала. Она принадлежала кому-то другому - эта мысль оказалась страшнее всего. Машина резко свернула с дороги и остановилась, я подняла голову. То, что я увидела, заставило меня замереть. Возле здания стояли машины. Несколько мужчин курили у входа. Рядом с ними крутились девушки. Одна из них, полураздетая, прижималась к какому-то мужчине. На ней было ещё меньше одежды, чем на мне. Она смеялась, что-то шептала ему на ухо. Потом вдруг опустилась ниже. Её голые колени коснулись холодного бетонного пола. Я резко отвернулась. Но краем глаза всё равно увидела, как мужчина самодовольно улыбнулся, выкинул окурок и взял её за плечо, поднимая, через секунду он уже вёл её к машине. И она была не одна. Возле каждого мужчины крутилась своя девушка. Кто-то смеялся, кто-то курил, кто-то уже уходил в машины. Выбранные на ночь. Меня передёрнуло, желудок неприятно сжался. Внутри поднялось какое-то тяжёлое, липкое отвращение. Я вдруг ясно поняла, куда меня привезли. Через несколько секунд дверь машины открылась, Лёня стоял снаружи, он протянул мне руку, я секунду смотрела на неё, а потом аккуратно вложила свою ладонь в его. Потому что сейчас, среди этого места похоти, грязи и чужих взглядов... именно он казался самым безопасным.