Днями и ночами

Однажды трескается внутри нечто; хруст бесшумный, но в то же время настолько звучный: осколками разбитой вазы царапает грудную клетку, оседает мутной дымкой на лёгких заставляя прокашляться. На языке вкус горечи перекатывается со вкусом железа – пиздец, как тронуло. В голове сумбур, мысли не успевают за эмоциями, а эмоций вагон и маленькая тележка; хочется обнять, хочется понять, хочется ударить и до трясучки хочется курить.

***

В готическом зале Виктория отчитывает Влада как маленького ребенка, обвиняет бросая в его адрес резкие слова ни черта не понимая, а он с самого начала стоит неподвижно, пока глаза и душа тонут в расползшейся по всему телу пустоте. Олег проникся, да настолько, что завидев Череватого по ту сторону экрана, на задворках головного мозга всплыла идентичная картина с участием того в главной роли: вон он защищает мать от рук пьющего отца, вон он скрюченный лежит на полу чуть ли не забитый до полусмерти, вон он с верёвкой на шее впервые, вон его никчемное детство и юность, а вон и во второй раз верёвка обвивает горло. По правде говоря, Шепс хоть и стоит с десяткой в руках, он на дух не переносит этого напыщенного высокомерного индюка, и был бы чрезмерно рад вытеснить из черепной коробки, да даже выжечь эти чертовы воспоминания, которыми огорошил его Череватый как-то невпопад усмехаясь застал врасплох между съёмками. А оно всё крутится и крутится, как зажеванная пластинка, и никакая амнезия не поможет от этого избавиться. — Виктория, меня несколько повергает в шок то, что ты говоришь, с таким спокойствием: ну били ребенка, и что, — у Олега самообладание летит к чертям в этот момент, и дело даже не во Владе, который скрестив руки достойно реагирует на нападки, ни в парнише, а в триггере возвращаемом Шепса в детство, к травмам, — Мозг ребёнка, ну такая, хрупкая вещь, неокрепшая , которая смотрит на насилие в семье и это не может не оставить след на его психике в дальнейшем. И это как бомба замедленного действия и никогда не знаешь, когда она может выстрелить, — хочется глянуть на Череватого и вместить в этот взгляд всю поддержку и понимание, — Ну, я испытал внутренний кайф, когда смотрел за твоей работой и твоей смелостью, что ты говорил это отцу открыто. И вот сейчас ты порицала Влада за это, Виктория, за то, что он осветил это на всю страну. Пусть смотрят, пусть видят, каким отцом быть не нужно, — Олег знает, нет, он на все сто уверен: человек он дерьмовый, а отец он прекрасный и ни за что не допустит повторения своей судьбы, — И он молодец, что это осветил. И он молодец, что смело, открыто об этом сказал, — чернокнижник впивается в него двумя своими омутами, явно пребывая в недоумении и замешательстве, — Твоё испытание меня настолько вдохновило, как не вдохновляло ни одно. Много слов, много эмоций вырывается наружу за эти никчемные десять минут накаляя ситуацию до предела – и почему-то появляется дикое желание яро защитить, оградить, в моменте такого растерянного – как бездомного котёнка – Влада, от высокомерной Райдос. Олег обычно контролирует себя на съемках, натягивает покер фейс, прикусывает язык, сжимает руками края рубашки или конверт, когда что-то не по душе, а сегодня его понесло знатно, и лишь черт знает в чем причина. Ныть под ребрами начинает сильнее тогда, когда родной брат встревает и начинает подливать масла в огонь прекрасно зная их историю. Хочется крикнуть «какого хуя, Саш?». Желваки ходят ходуном, кажется в данный момент, они с Владом вдвоём против этого стада, да что там, против всего мира, и это настораживает, пугает первые пару секунд, а затем кровь в венах начинает кипеть сильнее разливаясь блаженством по всему телу. — Влад, у тебя же тоже были попытки суицида, — вылетает из уст старшего Шепса, а внутри у младшего опять громкий хруст. Его парализует на месте. — Были, уже нету. — Ты не повесился? Казалось бы, вот этот несерьезный тип, шут, с дурацкими приколами и прозвищами, не сможет никого удивить. Сумел. Казалось бы, медиум недолюбливал его и презирал каждой клеточкой тела, но когда глаза коньячного цвета заблестели, слева в груди ёкнуло. Все повторяется вновь: хочется обнять, хочется курить и хочется сбежать.

***

Затягиваясь ядовитым дымом – наверно уже третьей или четвертой по счету сигаретой золотого Мальборо – за пределами готического зала, откуда он все же благополучно сбежал, Олег приходит в себя подрагивая от пробирающего до костей ветра. На календаре октябрь, на улице полночь, на душе спокойствие. Телефон на беззвучном, как и весь мир сейчас, но он знает, что там его ждут звонки от Полины и тонны непрочитанных сообщений, а пока что на небе пара звезд и красивое полнолуние; где-то вдалеке суетятся и громко хохочут Саша с Юликом ожидая такси домой; Левин с Ангелиной громко спорят о чем-то активно жестикулируя руками; Райдос объясняет что-то Марьяне. Отсутствует один персонаж, который, вероятнее всего, сбежал домой. А медиуму нравится наблюдать за всем вокруг, ему нравится думать, ему нравится молчать, ему нравится тишина дающаяся крайне редко из-за вечного эха в голове. — Пион, угости сигареткой, — внезапно, откуда не возьмись, с явной усмешкой в тридцать два, протягивает нарушитель покоя елейным голосом. Спокойствие продлилось недолго, и Шепс даже не знает что хуже: слышать голоса мертвых или Череватого. Не оборачиваясь он закатывает глаза молча протягивая из кармана пачку сигарет с зажигалкой. В глубине души таится надежда, что чернокнижник не задержится ни на секунды рядом с ним – они ведь не друзья – и не сморозит глупость, а просто уедет домой оставив Олега самого переваривать этот столь насыщенный день. — Ты же не куришь, – хрипло вырывается у него когда Влад чиркает зажигалкой. — Та это Толе захотелось, – отмахивается, мол ничего важного, но не нужно быть экстрасенсом чтоб сложить два плюс два и понять по едва дрожащему голосу, что сегодняшняя съёмка оставила свой отпечаток и на Череватом тоже. Шепс хмыкает удивляясь своей проницательности, – ты домой не собираешься? — Собираюсь, такси жду. Влад кивает бросив тихое «понял» и оставшееся время они молча стоят изредка подглядывая боковым зрением друг на друга, думая о своем: Олег отмечает про себя, что октябрьский холод сменился майской летней прохладой, а в носу проявился отчетливый запах весны. — Спасибо, Алех, — искренне произносит чернокнижник глядя в бездонные глаза напротив и исчезает, а Шепс клянется, что никогда в жизни обычные слова благодарности не звучали для него настолько эмоционально.