Une simple erreur

Вечер тихо крался в сад колледжа Ночного Ворона. Солнце почти нырнуло за крышу, раскрасив дорожки и траву мягким оранжевым. Прохлада обнимала воздух, а листья шептались под редкими порывами ветра. У старого колодца, под деревом-великаном, на скамейке примостилась группа студентов. Сидят рядышком, болтают вполголоса – будто делятся чем-то очень важным или безумным, о чем вслух не говорят. Со стороны и правда похоже на обмен секретами. А может, так и есть. – Да говорю же вам! – Эпель горячо продолжал настаивать на своём, всплеснув руками. Его голос то и дело повышался, пока он с жаром объяснял произошедшее. – Вил-семпай и Рук-семпай сегодня ведут себя очень странно! Он даже вскочил со скамейки, чтобы лучше изобразить увиденное. Сначала выпрямился, сложил руки на груди и изобразил холодную, надменную осанку — явно копируя префекта своего общежития. – Ах, как изумительно! – возвышенным голосом протянул он, театрально прикрывая глаза. Потом сразу меняется: наклонился вперед, как будто за кем-то следит, руки за спиной держит. – А потом вот так! Смотрит, ходит вокруг, будто всё изучает! Эпель возмущенно разводит руками. – Они будто поменялись местами! Понимаете? Всё наоборот! Эйс, сидевший рядом, лишь лениво откинулся на спинку скамейки и закинул руки за голову. Он некоторое время наблюдал за представлением Эпеля с выражением лёгкой насмешки. – Не знаю, – протянул он. – Мне, честно говоря, лажа какая-то. Без обид. Зевнул и ногой болтает. – Мы за ними весь день таскались. И что в итоге? Да ничего особенного. Зря только время убили на эту слежку. Дьюс, сидевший по другую сторону, неловко почесал затылок. Похоже, ему было немного неловко соглашаться. – Я… должен признать, Эйс, ты, наверное, прав, – осторожно сказал он. – За весь день ничего… ну, реально подозрительного не было. Задумался на секунду. – Ну, да, они иногда вели себя странно, но… – Дьюс плечами пожал. – Может, нам просто померещилось? Эпель как подскочит к ним, видно, сдаваться не собирается. – Да ничего не померещилось! – взорвался он. – Я точно говорю, что-то не то! Руки на груди скрестил и надулся, как мышь на крупу. – Просто вы смотрели вполуха! В это же время в комнате префекта Помфиоре, сквозь витражные окна пробивались рыжие лучи закатного солнца, отбрасывая на пол и стены мягкие полосы света. Воздух был наполнен лёгкой теплотой, а тени мебели вытягивались в длинные силуэты, создавая почти волшебную атмосферу. Двое юношей вели тихую беседу, словно стараясь, чтобы слова не покидали пределы комнаты. – Директор сказал, что профессор Круэл вернется утром, – спокойно сказал Вил, стоя за спиной у второго и поправляя волосы, в которых плясали искорки заката. – Но лучше перестраховаться. У нас завтра не все уроки вместе. Он говорил тихо, но чувствовалось, что волнуется. Его руки нежно касались собственных волос. – И что придумал, мой прекрасный Вил? – спросил Хант, сидя на пуфике возле столика. Он смотрел остро, но с нежностью, будто видел Вила насквозь. Вил помедлил, подбирая слова, а солнце играло в его волосах, делая момент еще более личным. – Завтра мы все сделаем вместе, – улыбнулся он уголком губ, – чтобы все прошло как надо… и никто ничего не заметил. Хант тихо засмеялся, прикрыв рот рукой, и расслабленно откинулся на пуфике, давая тишине наполнить комнату. Вечер подошёл к концу, и оба почувствовали себя немного не в своей тарелке – всё-таки они были в чужих телах, пускай достаточно знакомых. Даже такие простые вещи, как переодевание, превратились в небольшую проблему: каждый отворачивался, чтобы другой мог спокойно заниматься своим телом, как будто боялись нарушить личное пространство. Со стороны это выглядело немного странно, даже комично. Наконец, они устроились на кровати префекта. Тёплый свет заката пробивался сквозь шторы, создавая в комнате мягкую, почти волшебную атмосферу. Вил готов был поспорить, что это был самый странный день в его жизни. Сначала он вдруг проснулся в теле Рука, где каждое движение было сложным, и надо было сильно концентрироваться, чтобы сохранить чужой облик на людях. A теперь лежал рядом с ним на одной кровати, смотрел на своё лицо и слышал свой голос, и ему было одновременно удивительно и неловко. – O чём задумался, мой Roi du Poison? – тихо спросил Хант, с мягкой и игривой интонацией. Вил слегка приподнял бровь, немного улыбнулся. В комнате повисла небольшая тишина, наполненная лёгким волнением и игрой взглядов. Вил привалился к подушке, стараясь унять дрожь в руках – даже просто пошевелиться в чужом теле оказалось делом непростым. Он глянул на Ханта. Тот, даже в его теле, как-то умудрялся выглядеть одновременно уверенно и слегка потерянно. — Знаешь… – начал Вил, и голос прозвучал незнакомо, слишком низко для него самого. – Я и представить не мог, как это тяжело – быть тобой. Даже в мелочах… Хант тихо выдохнул и приподнялся на локте. Его взгляд задержался на отражении собственного лица, которое теперь смотрело на него со стороны. — Да… – ответил он, и его голос, звучавший мягко из тела Вила, казался почти ранимым. – По-другому чувствуешь каждое прикосновение, по-другому думаешь… – Он замялся и криво усмехнулся. – Вечно забываюсь и пытаюсь сделать то, что привык. Вил подался вперед, осторожно, будто боялся нарушить хрупкую грань. — Я знаю… Это так необычно… ощущать всё по-новому и видеть себя со стороны. Слышать свой голос – Он слегка улыбнулся. – Я никогда не думал, что это может быть так… интимно и одновременно так… неудобно. Рук кивнул, и глаза стали мягче, он помолчал, подбирая слова. – Зато лучше понимаем друг друга. Я чувствую, как тебе сложно быть собой. И, наверное, ты чувствуешь, как мне нелегко быть тобой. Вил тихонько усмехнулся, немного нервно: — Да… и это просто дурдом какой-то. Хант улыбнулся, по-доброму, с теплотой. Между ними повисла странная, почти ощутимая близость. Два человека пытались прочувствовать жизнь друг друга буквально на своей коже – непривычно, странно, но до жути откровенно. Рук тихо вздохнул, лежа в чужом теле, ощущая каждое движение, каждую привычку, которая теперь казалась чуждой. Его взгляд скользнул по Вилу, лежащему напротив, по тому самому лицу, которое он теперь видел «со стороны». "Иногда лучше любоваться своей музой, чем стать ею…", — подумал он, позволяя мыслям плыть спокойно, почти нежно. Он задумался, как всегда восхищался Вилом — грациозным, уверенным, строгим, с той лёгкой игрой взглядов, которая умела останавливать время. И вот теперь он сам — в этом теле, с этим голосом, с этой походкой. И странная часть его души сопротивлялась. "Быть тобой… — подумал он с лёгкой горчинкой, — значит перестать быть собой. Все привычные движения становятся чужими. Все слова звучат не так, как должны. Всё, что казалось простым, вдруг превращается в испытание." Он чуть улыбнулся, едва заметно, и тихо добавил: "Нет, лучше любоваться тобой, нежели подменять тебя. Лучше держать тебя перед глазами, в своём сердце, и видеть твою красоту со стороны… чем жить в ней и потерять себя в отражении." Рук прикоснулся пальцами к своей щеке, ощутив контуры чужого лица, и снова посмотрел на Вила. В этом тихом, странном зеркале они оба были вместе — близко, почти соприкосаясь, и одновременно разделённые собственными телами. И, может быть, именно это делало их связь ещё острее, ещё настоящей. После ночных разговоров оба быстро уснули и спали спокойно, почти без сновидений, до утра. Хоть тела и чужие, привычки остались: Шенхайт как обычно встал раньше спутника, но будить не стал. Он тихо сидел рядом, глядя, как тот спит. Видеть себя со стороны наверное, к этому до конца не привыкнешь, даже если жить так всю жизнь. Каждое движение, каждый вдох – вроде и чужое, и до боли знакомое. Он осторожно убрал прядь волос, и просто ждал, когда Рук проснется. Утренние занятия из-за важного дела и тревоги в душе они решили пропустить. Вместо этого пошли сразу в кабинет алхимии, стараясь не шуметь в коридорах, которые уже гудели от студентов. В душе оба надеялись застать там профессора Круэла, чуть ли не молясь, чтобы он вернуться. Шенхайт шел немного впереди, и каждый шаг отзывался в груди странной смесью тревоги и надежды. Рук шел следом, немного сонный, еще не до конца привыкший к чужому телу, но все так же ловящий свой взгляд в глазах другого. Они коротко постучали и обменялись взглядом. Удача, кажется, была на их стороне – из кабинета донесся голос преподавателя, разрешающий войти. Кабинет встретил их обычным, строгим видом и запахом реагентов. Оба сидели перед профессором, пытаясь сохранять серьезные лица. Преподаватель внимательно слушал рассказ, конечно, без самых личных моментов. Он задумчиво ходил по кабинету, заложив руки за спину. Иногда Круэл замирал, бросая на них оценивающий взгляд, а потом снова начинал расхаживать. Значит… — протянул он наконец, слегка прищурившись. — Если отбросить все лишние детали, выходит, чей-то неудачный эксперимент… поменял вас, щенков, местами? Он хмыкнул, едва заметно приподняв уголок губы. — Интересно, и кто же следил за всеми пока я отсутствовал? Круэл встал прямо перед ними, руки скрестил на груди. Шенхайт, всё ещё в теле вице-префекта, выпрямился. Даже в чужом обличье чувствовалась его обычная строгость. Ответил он спокойно, как и требовалось, особенно сейчас, когда вернуть своё тело казалось почти реальным. — За всем смотрел директор. А кто это сделал… — он нахмурился, вспоминая, — не успел разглядеть. Круэл вздохнул, будто ждал чего-то подобного. Повернулся и пошёл к столу, где стоял его рабочий котёл. По дороге взял несколько колб, быстро глянув, что в них. Стекло тихо звякнуло, когда он поставил их у котла. — Ладно, — сказал он, не оборачиваясь. — Разберёмся с этим позже, с директором. Круэл глянул на студентов через плечо: — А сейчас – вернем вас по местам, щенки. Он снял крышку с котла. Оттуда пошёл пар. Начал отмерять реагенты точно, как делал всегда. — Лучше сидите тихо и не трогайте ничего. Большой перерыв – время, когда студенты обычно бегут в столовую, но эта компания снова устроилась на скамейку в саду у колодца. Как и вчера вечером. – Говорю же, Вил-семпай сегодня опять чудил! – выпалил Эпель. Он аж подскочил и тут же начал разыгрывать сценку, как утром все было. Эпель сложил руки за спиной, слегка задрал подбородок и томно вздохнул: – «Ах, как прекрасны солнечные лучи… и как замечательно стены нашего прекрасного общежития выглядят в этом свете, не так ли, mon amour?..» И рукой так плавно, будто башни свои показывает. А потом как-то сразу изменился. – А потом Рук-семпай вот так! – продолжил он. Владелец голубых глаз выпрямился ещё сильнее — хотя казалось, что ровнее стоять уже невозможно. Он медленно прошёлся перед собеседниками, демонстративно закатывая глаза и складывая руки на груди. Его выражение лица стало холодным и строгим, словно он изображал не вице-префекта, а самого префекта общежития. – Эпель, держи спину ровнее. Ты Помфиоре позоришь. Остановился, пальцем так в воображаемого студента тычет: – И хватит сутулиться. Пауза повисла. – Я вам говорю, жутко было! – закончил Эпель и плюхнулся обратно на скамейку. Грим развалился на солнышке, щурится и хвостом помахивает. – Что-то я особой разницы не вижу, — протянул он с кошачьей невозмутимостью. Зевнул. – Они оба всегда странные были. Юу тихо хмыкнул, наблюдая за этой сценой, а затем задумчиво посмотрел в сторону общежития Помфиоре. Задумался. – Не знаю… – протянул он. – Но если даже Эпель заметил, значит, правда что-то не то. – Эй! – возмутился Эпель, но тут же задумался, вспоминая утро, и уже тише пробормотал: – Ну нет, правда, что-то с ними точно не так. — С кем что-то не так, Monsieur Pomme Cerise? Голос Ханта прозвучал прямо за Фельмьером. Тот аж подпрыгнул – так увлекся беседой, что не заметил ни шагов, ни… самого гостя. И опомниться не успел, как на плечи легли руки зама старосты. Рук склонился над ним, заглядывая через плечо, и выдал ту самую улыбку, от которой у студентов Помфиора мурашки бегут. — Не останавливайся, mon petit pomme. Мне жутко интересно. Эпель медленно, почти механически, повернул голову. Перед ним стояли оба — и Рук, и Вил. И по их лицам видно… услышали достаточно. — Договаривай, Эпель, будь любезен. Голос Шенхайта приторно мягко, почти ласково. Но под этой сладостью отчётливо чувствовался холодный нажим, от которого у Эпеля моментально выпрямилась спина. Вил стоял чуть в стороне, скрестив руки и наблюдая за происходящим с безупречно спокойным выражением лица. — Ты как раз хотел пояснить, – приподнял он бровь, – что именно в нас тебе кажется… странным. На скамейке повисла тяжёлая пауза. Грим зевнул, окинул взглядом старшекурсников и фыркнул: — Ну все. Началось. Юу неуверенно покашлял, решая, лезть или прикинуться ветошью. А Эпель, зажатый между внимательным, будто охотничьим взглядом Ханта и ледяным, оценивающим Шенхайта, вдруг понял – утренний спектакль вполне себе может повториться прямо тут и сейчас.