(Не)случайные соседи

Пусан встречал их солёным ветром и криками чаек. С момента, когда Чонгук узнал, что станет отцом, прошла неделя. Целая неделя, за которую он так и не привык к этой мысли. Каждое утро он просыпался, прижимался носом к шее Тэхёна и заново убеждался, что ему не приснилось: ваниль больше не была просто ванилью. Она стала пломбиром — сладким, сливочным, невыносимо родным. И каждый раз, вдыхая этот запах, Чонгук чувствовал, как внутри разливается тепло, густое и почти болезненное, от которого хотелось смеяться и плакать одновременно. Он уже мысленно обставил детскую, выбрал цвет стен — нежно-голубой, как утреннее море, — и купил в интернете крошечные носочки с котиками, такие же, какие Тэхён носил в день их первой встречи после восьми лет разлуки. Но чего-то не хватало. Какой-то последней детали, без которой картина оставалась неполной. Кольца. На пальце Тэхёна не было кольца. Чонгук понимал, что это глупо. Тэхён и так был с ним, носил его ребёнка и каждую ночь засыпал в его объятиях. Но Чонгук хотел официально. Бесповоротно. Чтобы весь мир знал: этот омега — его муж. Чтобы Тэхён, глядя на свою руку, помнил, что он любим, желанен и навсегда защищён. Чонгук слишком долго ждал, чтобы останавливаться на полпути. Восемь лет — достаточный срок, чтобы понять, чего ты хочешь. И он хотел предложения. Красивого, идеального, такого, какое Тэхён заслуживал. Проблема была в том, что Чонгук ничего не понимал в кольцах. Он мог обезвредить преступника за секунды, мог прочитать дело на сотню страниц и найти нестыковку, но при мысли о бриллиантах и каратах его мозг отключался. Поэтому он сделал единственное, что пришло в голову, — позвонил Сокджину. — Сокджин-хён, — сказал он однажды утром, стараясь, чтобы голос звучал буднично, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Мне нужна твоя помощь. — Что случилось? — голос Сокджина мгновенно стал встревоженным. — Тэхён в порядке? С малышом всё хорошо? — В полном, — поспешил успокоить его Чонгук. — Дело в другом. Я хочу сделать ему предложение. Мне нужно кольцо. А я в этом ничего не понимаю. В трубке повисла пауза. Короткая, но такая густая, что Чонгук успел испугаться — вдруг Сокджин скажет, что это слишком рано, что надо подождать… А потом раздался такой счастливый вопль, что Чонгук едва не выронил телефон. — НАКОНЕЦ-ТО! — орал Сокджин на весь Пусан. — Я думал, ты никогда не решишься! Чон Чонгук, ты не представляешь, как я рад! Сейчас же за тобой заеду! Жди внизу! И бросил трубку, не дав сказать ни слова. Через пятнадцать минут серебристый автомобиль Сокджина уже стоял у подъезда. Чонгук сел на пассажирское сиденье, и они рванули в старый квартал, где среди узких улочек и кирпичных фасадов прятался ювелирный магазин «Астрея». — Там работают профессионалы, — вещал Сокджин, ловко лавируя между машинами и совершенно игнорируя знаки ограничения скорости. — Намджун заказывал там мой подарок на годовщину, и я лично могу поручиться за качество. Старая школа, ручная работа, никакого ширпотреба. Тебе понравится. Чонгук не был уверен, что ему понравится. Он вообще не думал, что может получать удовольствие от выбора кольца — слишком сильно волновался. А вдруг Тэхёну не понравится? Вдруг кольцо будет жать? Вдруг он вообще не захочет выходить замуж? Последняя мысль была иррациональной, но страх никуда не делся. Магазин встретил их тишиной и запахом полированного металла. Здесь было прохладно и торжественно, как в музее. Витрины сияли, и под стеклом переливались десятки, сотни колец — золотых, платиновых, с бриллиантами, сапфирами, изумрудами и рубинами. Чонгук на мгновение растерялся, чувствуя себя неуклюжим и чужим среди всей этой красоты. Сокджин, заметив его состояние, легонько подтолкнул в плечо. — Не робей. Ты покупаешь кольцо для любимого человека, а не отчитываешься перед начальством. Расслабься. К ним подошёл продавец — молодой омега в строгом тёмно-синем костюме, под тканью которого угадывался округлившийся живот: видимо, срок был уже приличный. У него было бледное, тонкое лицо, тени под глазами и мягкая, чуть печальная улыбка, какая бывает у людей, привыкших справляться со своими проблемами в одиночку. Он машинально положил руку на живот, словно защищая, и только потом поднял глаза на посетителей. На бейджике значилось: «Со Юнха». — Добрый день, — произнёс он, и его голос оказался неожиданно низким и обволакивающим. — Чем могу помочь? Чонгук открыл рот и понял, что не знает, с чего начать. Все заготовленные слова вылетели из головы. К счастью, Сокджин пришёл на помощь. — Мой друг хочет сделать предложение своему омеге, — сказал он, кладя руку на плечо Чонгука. — Нужно что-то особенное, но не вычурное. Элегантное. Камень — бриллиант, металл — белое золото или платина. Глаза продавца потеплели, словно в глубине их зажглась какая-то давно забытая искорка. — Хороший повод, — сказал он, и на этот раз его улыбка была почти искренней, без тени профессиональной вежливости. — Давайте посмотрим варианты. Он выложил на бархатную подушку несколько колец. Чонгук перебирал их, и ни одно не казалось тем самым. Одно было слишком массивным, другое — слишком вычурным, на третьем камень казался тусклым, хотя Сокджин уверял, что это игра света. — А вот это, — Со Юнха достал из-под прилавка небольшую коробочку и открыл её, — я почему-то не показывал почти никому. Оно особенное. Внутри, на белом бархате, лежало кольцо из белого золота. Оно было простым — тонкий ободок, изящная оправа, — но бриллиант в форме капли, закреплённый в центре, казалось, светился изнутри. Не кричал о своей цене, а словно мерцал, как звезда в ночном небе. Чонгук взял его в руки и сразу представил, как оно будет смотреться на тонком пальце Тэхёна. Как свет будет играть в гранях, когда Тэхён будет держать чашку кофе. Как камень будет касаться кожи, когда Тэхён, смущаясь, прикроет рот ладонью во время смеха. — Это оно, — выдохнул он. — Сокджин-хён, посмотри. Сокджин взял кольцо, повертел в руках, поднёс к свету. Бриллиант вспыхнул радужными искрами, отразившись в его глазах. — Идеально, — вынес он вердикт. — Это именно то, что нужно. Тэхён будет счастлив. А если не будет — я лично заставлю тебя купить второе. Чонгук нервно усмехнулся и полез за картой. — Беру. И гравировку… внутри, если можно: «Моему солнцу. Навсегда». Продавец кивнул, забрал кольцо и скрылся за дверью подсобки. Чонгук остался ждать у прилавка, нервно постукивая пальцами по стеклянной витрине. Сокджин тем временем переписывался с кем-то в телефоне и загадочно улыбался. Через десять минут продавец вернулся. В руках он держал небольшую коробочку, перевязанную тонкой атласной лентой. Протянул её Чонгуку с лёгким поклоном. — Всё готово. Гравировку сделали, как вы просили. Пусть ваш омега будет счастлив. — Спасибо, — Чонгук принял коробочку, открыл её, проверил кольцо и, кивнув, осторожно убрал во внутренний нагрудный карман куртки — поближе к сердцу. На несколько мгновений он ощутил тепло металла сквозь ткань рубашки и улыбнулся собственным мыслям. — Теперь осталось только дождаться подходящего момента, — заметил Сокджин. — И не забудь про лепестки роз. Они уже направились к выходу, когда Чонгук вдруг остановился и повернулся к продавцу. — Знаете, — сказал он, — у меня тоже скоро будет ребёнок. Сын. Продавец улыбнулся — на этот раз по-настоящему тепло, как улыбаются люди, понимающие друг друга без слов. — Поздравляю, — ответил он. — Значит, вы всё делаете правильно. Чонгук кивнул и уже взялся за ручку двери, когда мир взорвался. Взрыв ударил внезапно. Оглушительный, рвущий барабанные перепонки, сотрясающий само основание здания. В первую секунду Чонгук даже не понял, что произошло — просто мир вдруг накренился, пол ушёл из-под ног, а со всех сторон посыпались стеклянные брызги. Витрины разлетелись на миллионы осколков, и воздух наполнился звоном, криками и удушливой бетонной пылью. Чонгук упал на пол, инстинктивно прикрывая голову руками и прижимая к груди карман, где лежала коробочка с кольцом. Рядом, кашляя и отплёвываясь от пыли, пытался подняться Сокджин. — Ты цел?! — крикнул Чонгук, перекрикивая шум. — Цел! — отозвался тот и огляделся. — Что за… Он осёкся. Там, где только что стоял прилавок и лежали кольца, теперь громоздились бетонные обломки рухнувшей стены. И под этими обломками, придавленный тяжёлой плитой, лежал продавец. Со Юнха был без сознания. Его лицо заливала кровь — алая, густая, — и она пропитывала воротник идеально выглаженной рубашки, стекала по щеке на бетонный пол. Тело было неподвижно, но правая рука, слабая и дрожащая, ещё двигалась — словно он пытался дотянуться до упавшего рядом телефона. Вторая рука по-прежнему лежала на животе, даже в беспамятстве защищая ребёнка. — Он жив! — крикнул Чонгук и бросился к прилавку, перепрыгивая через обломки. Вдвоём с Сокджином они попытались приподнять плиту. Она была невыносимо тяжёлой: даже на двоих, даже с адреналином, бурлящим в крови, они едва смогли сдвинуть её на пару сантиметров. Мышцы напряглись до предела, на лбу выступил пот, в ушах шумело, но Чонгук не останавливался — тянул, пока плита с жутким скрежетом не отползла в сторону. Он вытащил омегу из-под обломков и осторожно опустил на уцелевший участок пола. Тот не приходил в себя. Дыхание было поверхностным, прерывистым, лицо — белее мела. На животе расползалось тёмное пятно. — Я вызываю скорую, — Сокджин уже набирал номер дрожащими пальцами. — Алло! Взрыв в центре! Ювелирный магазин «Астрея», старый квартал! Есть пострадавший! Пришлите бригаду! Чонгук тем временем пытался нащупать пульс. Есть. Слабый, нитевидный, но есть. Он машинально сжал холодную руку омеги, пытаясь передать хоть немного тепла, и его взгляд упал на тонкое серебряное колечко на безымянном пальце. Простое, почти детское — такие дарят на память. На мгновение память подбросила совсем другую картинку: коробка, салфетка, окровавленный палец с таким же колечком. Чонгук зажмурился, прогоняя непрошенное воспоминание, и снова сосредоточился на реальности. Здесь был живой человек, и нужно было бороться за него. — Держись, — прошептал он, сам не зная, слышит ли его омега. — Держись, пожалуйста. У тебя сын. Скорая приехала быстро — вой сирен разрезал тишину старого квартала уже через пять минут. Но Чонгуку эти минуты показались бесконечностью. Медики погрузили раненого на носилки, подключили капельницу, начали что-то кричать друг другу на профессиональном языке, который Чонгук понимал, но сейчас не хотел понимать. Он слишком ясно видел, как много крови. Сокджин вдруг шагнул вперёд и решительно сказал: — Я с ним. Я поеду в больницу. — Хён? — Чонгук изумлённо посмотрел на него. — Ты уверен? — Я не могу его бросить, — Сокджин встретил его взгляд, и Чонгук увидел в его глазах что-то такое, с чем невозможно было спорить. Какую-то глубокую, почти материнскую решимость, которая шла не от разума, а откуда-то из самой сердцевины его существа. — Ты узнай, кто он. Узнай, есть ли у него семья. Я позвоню. Скорая уехала, и Чонгук остался на улице среди обломков. Вокруг уже собиралась толпа зевак, гудели сирены полицейских машин, где-то лаяла собака, но он ничего не замечал. Он смотрел на разрушенный магазин и думал о том, что кольцо в его нагрудном кармане чудом уцелело. Но эта мысль мелькнула и исчезла, потому что сейчас было важно другое: человек, который помогал ему выбрать это кольцо, боролся за жизнь. Чонгук набрал номер Намджуна. — Хён, в центре взрыв. Мы с Сокджином целы, но пострадал продавец ювелирного магазина. Сокджин поехал с ним в больницу. Мне нужно пробить личность пострадавшего. — Диктуй, — голос Намджуна стал мгновенно собранным, профессиональным. За годы работы в прокуратуре он привык реагировать быстро. Чонгук назвал имя с бейджика и адрес магазина. Через десять минут ожидания, которые он провёл, помогая полицейским оцепить территорию и одновременно пытаясь дозвониться до Сокджина, Намджун перезвонил. — Со Юнха, — сказал он без предисловий. — Двадцать четыре года, омега. Сирота, вырос в детском доме. Работал в «Астрее» последние два года. Жил один. — Пауза. — У него есть сын, четыре года. Тоже омега. Сейчас дома один. Опекунов нет. Чонгук похолодел. Четырёхлетний ребёнок остался совершенно один в квартире, не зная, что его отец, возможно, умирает. — Ребёнок один? — переспросил он, хотя уже знал ответ. — По документам — да. Отец неизвестен. Соцслужбы уже выехали, но… — Я сам, — перебил Чонгук. — Я съезжу. Пришли мне адрес. Он нашёл нужный дом на окраине Пусана — панельную пятиэтажку с облупившейся краской и запахом сырости в подъезде. Поднявшись на третий этаж, он постучал в обшарпанную дверь. Тишина. Потом — шорох, и тонкий, испуганный голос: — Кто там? — Полиция, — Чонгук постарался смягчить голос, насколько это было возможно. — Я друг твоего папы. Можно войти? Замок щёлкнул, и дверь медленно приоткрылась. На пороге стоял мальчик — маленький, худенький, с огромными карими глазами, полными слёз. Он прижимал к груди плюшевого зайца с оторванным ухом и дрожал, как осиновый лист на ветру. — Где папа? — спросил он, и его губы задрожали. — Он обещал вернуться. Он всегда возвращается. Почему он не вернулся? Чонгук опустился перед ним на корточки. Горло сдавило так, что слова давались с трудом. — Твой папа в больнице, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри всё сжималось от боли. — Врачи сейчас о нём заботятся. Они делают всё, чтобы ему стало лучше. Тебя как зовут? — Со Джихо, — мальчик шмыгнул носом и вытер глаза кулачком, но слёзы всё равно текли. — А вы правда друг папы? — Правда, — сказал Чонгук, и это не было ложью. За те пятнадцать минут, что они провели вместе, выбирая кольцо, Со Юнха успел стать ему кем-то вроде друга — или, по крайней мере, человеком, которому Чонгук был искренне благодарен. — Можно я войду? Джихо кивнул и отступил вглубь прихожей. Чонгук вошёл и огляделся. Квартира была маленькой, но чистой. Игрушки аккуратно сложены в углу, на стенах — детские рисунки, приклеенные скотчем. На кухне — немытая посуда, оставленная на столе, словно хозяин вышел на минутку и должен был вот-вот вернуться. Чонгук сел на диван, посадил Джихо рядом. Мальчик тут же придвинулся ближе, словно искал защиты, и Чонгук осторожно обнял его за плечи. — Твой папа очень тебя любит, — сказал он. — Знаешь, когда я с ним сегодня разговаривал, он упомянул тебя. Сказал, что у него есть сын. И улыбнулся. Понимаешь? Он гордится тобой. — Правда? — Джихо поднял на него заплаканные глаза, и в них затеплилась крошечная искорка надежды. — Правда, — повторил Чонгук. — А сейчас за ним ухаживают врачи. Они обязательно ему помогут. А ты пока будешь сильным, хорошо? У тебя скоро будет братик, и ты должен будешь о нём заботиться. Папа очень этого хотел. Джихо кивнул, хотя губы его всё ещё дрожали. Он прижался к Чонгуку и тихо, почти беззвучно заплакал. Чонгук гладил его по голове, чувствуя, как маленькое тельце вздрагивает от всхлипов, и мечтал только об одном — чтобы Со Юнха выжил. Чтобы этот мальчик не остался один. Соцработники приехали через час. Джихо плакал, цеплялся за руку Чонгука и кричал, что не хочет уходить от папы. Чонгук, с трудом сдерживая слёзы, пообещал ему, что всё будет хорошо, и ушёл, чувствуя себя худшим человеком на свете. Врачи начали подготовку немедленно. Юнху и его будущего ребёнка повезли в операционную, и двери за ними закрылись с тихим, но каким-то окончательным звуком. Сокджин остался в коридоре один. Он сел на холодный стул, сжал руки в замок и приготовился ждать. Время тянулось мучительно медленно. Минуты складывались в часы, а из операционной не доносилось ни звука. Сокджин то вставал и принимался мерить шагами коридор, то снова садился, то доставал телефон и смотрел на тёмный экран, сам не зная, чего ждёт. Он не мог молиться — не верил, — но беззвучно повторял одни и те же слова: «Пожалуйста. Пожалуйста, дайте им выжить. Обоим». Чонгук, который всё это время помогал полиции и параллельно пытался дозвониться до соцслужб, примчался в больницу через два часа. Он увидел Сокджина — бледного, с чёрными кругами под глазами, нервно теребящего край рукава, — и, ничего не спрашивая, просто сел рядом и взял его за руку. Сокджин сжал его пальцы в ответ, и так они сидели вдвоём, не разговаривая, пока за окнами не начало темнеть. Наконец дверь операционной открылась. Вышел хирург — немолодой альфа в зелёной операционной форме, с усталыми, но спокойными глазами. Он стянул маску и сделал жест, приглашая их подойти. — Операция завершена, — сказал он, и голос его звучал глухо, но твёрдо. — Мы сделали всё, что могли. — Что с ними? — выдохнул Сокджин. — Мальчик жив. Семь с половиной месяцев, вес два килограмма шестьсот граммов. Состояние тяжёлое, но стабильное. Сейчас он в кювезе, под наблюдением неонатологов. Дыхание самостоятельное, но слабое. Ему понадобится время. — А папа? — тихо спросил Сокджин. Врач на мгновение отвёл взгляд, и это мгновение сказало больше любых слов. — Состояние крайне тяжёлое, — произнёс он осторожно. — Он потерял очень много крови, внутренние повреждения были обширными. Мы остановили кровотечение и сделали всё возможное, но сейчас он в коме. Глубокая медикаментозная кома. Его подключили к аппарату жизнеобеспечения. Мы будем наблюдать за ним круглосуточно, но… — он запнулся, подбирая слова, — прогнозы делать рано. Всё зависит от того, как его организм справится с нагрузкой в ближайшие сутки. Сокджин молча кивнул. Он вдруг почувствовал странное, почти неестественное спокойствие — как будто все эмоции разом отключились, оставив только холодную, расчётливую решимость. — Я оплачу всё лечение, — сказал он ровным голосом. — Все процедуры, все препараты, всё, что потребуется. Выставьте счёт на моё имя. Ким Сокджин. У вас есть мои данные. — Это очень дорого, — предупредил врач. — Реанимация, круглосуточный уход… — Я сказал: всё, — отрезал Сокджин. — Делайте что нужно. Врач кивнул и, коротко попрощавшись, ушёл обратно в операционное отделение. А Сокджин снова опустился на стул и закрыл лицо руками. — Хён, — тихо позвал Чонгук, — ты как? — Я в порядке, — глухо ответил Сокджин. — Я просто… я должен убедиться, что они выживут. Оба. Понимаешь? — Понимаю, — сказал Чонгук. В палату интенсивной терапии, где лежал малыш, Сокджина не пустили. Врач-неонатолог, молодой бета с добрыми, но строгими глазами, объяснил, что ребёнок слишком слаб и любой внешний контакт может спровоцировать ухудшение. Сокджин мог только стоять за стеклом и смотреть на крошечный кювез, внутри которого, весь опутанный проводками и трубочками, лежал маленький человек. Его грудная клетка едва заметно поднималась и опускалась, а пальчики, покрытые пушком, слабо шевелились во сне. — Он выживет? — спросил Сокджин, не отрывая взгляда от кювеза. — Мы делаем всё возможное, — ответил неонатолог. — Он крепкий малыш, учитывая, через что ему пришлось пройти. Но ему понадобится время. И много заботы. — Я позабочусь, — прошептал Сокджин, сам не зная, кому это обещает — врачу, малышу или себе самому. Юнху поместили в отдельную палату реанимации. Его лицо было бледным, почти серым, и только ритмичное шипение аппарата искусственной вентиляции лёгких да монотонный писк кардиомонитора говорили о том, что он ещё жив. Сокджин простоял у стеклянной двери палаты около получаса, глядя на неподвижную фигуру, и ушёл только тогда, когда медбрат мягко попросил его покинуть отделение. Сокджин добрался до дома далеко за полночь. Чонгук отвёз его, убедился, что он в состоянии дойти до квартиры, и только после этого уехал к Тэхёну. Квартира встретила Сокджина тишиной и запахом остывшего ужина — Намджун, видимо, ждал его до последнего, а потом уснул прямо в гостиной, на диване. Сокджин на цыпочках прошёл в спальню, взял плед и укрыл мужа. Тот пошевелился во сне, что-то пробормотал, но не проснулся. Сокджин постоял над ним несколько секунд, глядя на расслабленное лицо, а потом ушёл на кухню и просидел там до рассвета, без сна, без мыслей, просто прислушиваясь к тишине. Звонок раздался на следующее утро. Сокджин как раз начал проваливаться в тяжёлую, беспокойную дремоту, когда телефон завибрировал на столе. Он вздрогнул и схватил трубку. — Ким Сокджин-щи? — голос был официальным, сухим. — Это главный врач реанимационного отделения. К сожалению, у меня плохие новости. Сегодня в 7:42 у вашего подопечного, Со Юнхи, остановилось сердце. Мы пытались реанимировать его в течение получаса, но… — пауза. — Мне очень жаль. Он скончался, не приходя в сознание. Сокджин закрыл глаза. Трубка в его руке дрогнула, но голос, когда он заговорил, был на удивление спокойным. — Я сейчас приеду. Он положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно. Потом встал, плеснул в лицо холодной водой, накинул куртку и вызвал такси. В больнице его встретил тот же хирург, что проводил операцию. Он выглядел уставшим и осунувшимся — видимо, провёл на ногах всю ночь, — но держался профессионально. — Мы сделали всё, что могли, — повторил он, и теперь эти слова звучали по-другому: тяжелее, горше. — Травмы были слишком обширными. Даже несмотря на все усилия, его организм не справился. Мне очень жаль. Сокджин кивнул. Пауза затянулась, и он нарушил её сам: — Что теперь будет с малышом? Врач вздохнул, и по его лицу пробежала тень. — По закону, после подтверждения смерти единственного родителя ребёнок передаётся под опеку государства. Скорее всего, его переведут в дом малютки, как только состояние стабилизируется достаточно для транспортировки. Там за ним будут ухаживат. — Но у него есть старший брат, — тихо сказал Сокджин. — Джихо. Четыре года. Омега. Он сейчас во временном приюте. Их нельзя разлучать. Врач посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. — Это решит социальная служба, — сказал он осторожно. — Если вы хотите участвовать в судьбе этих детей, вам нужно будет подать заявление и пройти все необходимые процедуры. — Я знаю, — ответил Сокджин. — Спасибо, доктор. Он вышел из кабинета и ещё долго стоял в коридоре, прижавшись лбом к холодному стеклу, за которым в кювезе лежал крошечный Хён. Малыш спал, и его пальчики, покрытые нежным пушком, слабо шевелились во сне, словно он разговаривал с кем-то невидимым. Вечером Сокджин приехал домой. Намджун уже ждал его — не спал, сидел на кухне с чашкой остывшего кофе. Увидев мужа, он молча поднялся и притянул его к себе. Сокджин уткнулся лицом в его плечо и так стоял несколько минут, не в силах произнести ни слова. — Юнха умер, — сказал он наконец. — Сегодня утром. Сердце не выдержало. Намджун ничего не ответил, только крепче прижал его к себе. — Малыш жив, — продолжил Сокджин. — Он в кювезе, очень слабый, но врачи говорят — выживет. А Джихо… Джихо сейчас в приюте даже не знает, что его отец уже не вернётся. — Голос его дрогнул. — Намджун-а, я хочу усыновить их. Обоих. Джихо и малыша. Я знаю, что это сложно, что будут проверки, бумаги, ожидание. Но я не могу их бросить. Они теперь одни, и если их разлучить… — Он сглотнул. — Они должны быть вместе. И мы можем дать им дом. Настоящий дом. Семью. Понимаешь? Намджун отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. — Ты уверен? — спросил он тихо. — Это огромная ответственность, Сокджин-а. Двое детей, один из которых — новорождённый с серьёзными проблемами. Ты понимаешь, на что мы идём? — Понимаю, — твёрдо ответил Сокджин. — Я никогда в жизни не был ни в чём так уверен. Эти дети должны быть с нами. И я сделаю всё ради них. Мы справимся. Вместе. Намджун смотрел на него несколько секунд, не произнося ни слова. Потом уголки его губ дрогнули, и на лице появилась тёплая, уверенная улыбка. — Хорошо, — сказал он. — Усыновим обоих. Пройдём все проверки. Я с тобой. Сокджин всхлипнул и прижался к нему, чувствуя, как слёзы наконец прорываются наружу. О смерти омеги, которому он не успел помочь. О мальчике, который ждал отца и не дождался. Малыше, который ещё не знал, что остался сиротой. И о том, что теперь у них с Намджуном будет настоящая семья — такая, о которой они мечтали все эти годы.