Начнётся и кончится зима

Закрыв за собой дверь, Кэл скидывает на пол рюкзак, который глухо бренчит ножами и пистолетами, и оборачивается как раз вовремя, чтобы подхватить кинувшегося ему на шею Киарана. — Ого, да тут на меня засада! А я думал, ты уже спать лёг, даже звонить не стал... — Миз Роген написала, что вы вернулись. — Прям так и написала? — Кэл, заранее улыбаясь, недоверчиво поднимает брови. — Если точнее, то “орёл в гнезде, пацан, раздевайся и жди своего героя”, — цитирует Киаран, и Кэл оглушительно хохочет. Явно чего-то такого от неё и ждал. Слушая этот добродушный смех, Киаран выдыхает будто впервые за неделю. Чувствует, как расслабляются плечи под знакомой мягкой волной чужой усталости, радости и нежности. — Ненавижу твои командировки, — признаётся он, лбом уткнувшись Кэлу в грудь. Остальное не договаривает: без тебя тоскливо и голодно, и учиться всё тяжелее с каждым днём, и под глазами быстро появляются круги, сколько бы ты ни думал обо мне где-то там, и каждый раз страшно, как бы я в тебя ни верил — вдруг ты умрёшь, а меня даже рядом не будет, и я ничего, ничего не смогу сделать… Не договаривает, потому что Кэл и так всё это знает. Кэл и так всё чувствует, и за себя, и за него. — Да ладно тебе, Киаран, — бодро говорит тот, хлопая его по плечам, — смотри на вещи позитивнее! Вот если бы я не ездил в командировки, тогда мы бы не встретились. — Не уверен, что это такое уж несчастье, — запрокинув голову, отвечает Киаран и тихо смеётся, глядя, как Кэл старательно изображает на своём лице оскорблённую гордость, постепенно переходящую в праведный гнев. — У меня могла быть такая спокойная жизнь. — И ты говоришь мне это прямо в лицо? — Кэл драматично прижимает руку к сердцу и угрожает звенящим от смеха голосом: — Я же сейчас обижусь. Я же сейчас вспомню, что я не абы кто, а охотник на нечисть, и нож серебряный у меня тут под рукой… В прошлый раз Кэл так веселился, когда Киаран не хотел отпускать его в лес — но тогда было не смешно, потому что все его угрозы были реальны, даже если звучали как шутки. Тогда было больно и очень, очень страшно, и вероятность смерти от рук этого человека была настолько велика, что казалась почти единственным вариантом будущего — и тем сильнее злила необходимость себе об этом напоминать. Необходимость повторять себе раз за разом, с каждым днём всё чаще: он убьёт тебя, тупица. Всё это не имеет для него значения, и в его сердце тебе не пробиться. А сейчас Киаран сжимает плотно губы, стараясь не улыбнуться раньше времени, и отвечает: — Дрожу от страха. — Как-то слабо ты дрожишь, — горячая широкая ладонь Кэла ложится ему между лопаток и медленно движется вверх, останавливается на его затылке. — Неубедительно, я бы сказал. Но это, в общем-то, дело поправимое… И Киаран, хоть и ждёт этого, только этого и ждёт, действительно вздрагивает, когда Кэл, наклонив голову, медленно целует его в губы, забыв про все свои запугивания — неубедительные настолько, что даже почти не смешные. Теперь самые страшные угрозы, которые достаются Киарану, обещают не пытку, не смерть, даже не недоверие, как когда-то. Они произносятся шёпотом в тёмной спальне или в комнате, полной людей, прямо на ухо тихим рычанием, чтобы никто другой не услышал — и неважно, двое их в помещении или двадцать, — и в них обычно есть слова “невозможный”, “несносный” и “два дня сидеть не сможешь”. — За два дня всё восстановится, — шепчет в ответ Киаран. — Что бы ты ни делал. — Да что ты говоришь, — тянет Кэл, и от весёлого вызова и вязкого жара в его голосе впору расплавиться на месте. А он ещё и добавляет веско, так, что перехватывает на секунду дыхание: — Я тебя услышал. Ещё одна фраза, которая раньше была угрожающей, а сейчас Киаран только смеётся. Кэл дёргает его за волосы, чуть запрокидывая голову, и целует в шею — прямо там под тонкой кожей бешено выстукивает пульс. Прямо там чёрная человекоподобная тварь когда-то разорвала ему горло. В глазах на одно противное мгновение темнеет, в ушах звучит мерзкий хруст, и Киаран хватается одной рукой за стену, второй — за плечо Кэла. Тот мгновенно подхватывает его под локти, отстраняется и смотрит обеспокоенно. — Хочешь, чтобы я перестал? — спрашивает он, без намёка на осуждение или шутку. Кэл чувствует его панику, но не может понять, что стало её причиной — и просто спрашивает, уверенный, что Киаран скажет, если это его вина. Уверенный, что Киаран чувствует себя рядом с ним в безопасности, а значит, не будет врать. Конечно, он прав. — Нет, — выдыхает Киаран и сам тянется вперёд, привычно обнимает за шею, находит губами ключицу. — Продолжай. Кэл прячет улыбку в его волосах — жарко — и подхватывает его на руки так, словно он ничего не весит. Рядом с Кэлом и его спокойной силой нет места страху, тем более такому — не настоящий ужас, а так, призрак пережитого, давно бессильный. Горло Киарана под чужими прикосновениями цело и невредимо, и нет больше ни чёрной твари, ни её ужасающего создателя. Вообще нигде в мире нет. Теперь самые острые зубы, которые касаются его шеи — зубы Кэла, который, кто бы мог подумать, кусается как бешеный и тут же зализывает места своих укусов, будто извиняется. Губами и руками исследует его шею, плечи, грудь, словно впервые, словно хочет запомнить каждый сантиметр его кожи, найти все уязвимые места — те, прикосновения к которым заставляют Киарана сладко вздрагивать, цепляясь за простынь, сильнее запрокидывать голову, удерживать за зубами отчаянное пожалуйста. Ожидаемо не удерживает, срывается на умоляющий всхлип и смотрит из-под ресниц, как обманчиво простодушно улыбается, приподнявшись, Кэл. — Во, вот теперь вижу, — говорит он, тяжело дыша, — что скучал по мне. — А до этого не видно было? — Киарану почти смешно. Он тянется вверх, опираясь на локти, одной рукой цепляется за напряжённые плечи Кэла, чтобы не упасть обратно, и сам проводит языком по его шее, от ключицы до уха, и с удовольствием слушает глухое рычащее “ах ты чертёнок”. Десятки прозвищ, связанных с вампирами, придумала для него Джемма Роген, но для Кэла, когда он скучает или ревнует, когда Киарану удаётся его довести, вывести из равновесия — часто, восхитительно часто — он чертёнок и мелкий провокатор, он невыносимый и несносный, и иногда ещё спокойное весомое “Всё, парень, доигрался”. Наконец он снова падает на спину, а Кэл подносит его руки к лицу, целует его ладони, а потом запястья с внутренней стороны — примерно там были когда-то следы от полынной верёвки, но точно Киаран сказать не может, слишком уж давно всё зажило. Он мог бы спросить — мышечную память никто не отменял, Кэл легко воспроизведёт те узлы снова — но ему, если честно, плевать. Неважно, где была проклятая верёвка, важно, что её больше нет. Теперь самые жёсткие прикосновения к его многострадальным рукам — не обжигающая полынь и не лезвие ножа, а железная хватка Кэла, когда липкие пальцы смыкаются на запястьях и вжимают их в матрас рядом с головой. Дрожь бежит по позвоночнику жаркими вспышками, дёргает его как оголённый нерв, руки судорожно пытаются ухватиться хоть за что-нибудь, но цепляют только воздух, и Киаран говорит, тяжело дыша, стараясь не сорваться ни на всхлип, ни на мольбу, хоть и бьётся в голове очередное исступлённое пожалуйста, пожалуйста: — Прекрати… надо мной… издеваться. — Да ладно тебе. Я же только начал! — смеётся в ответ Кэл, нависая над ним. Киарана не обманывает кажущаяся лёгкость его тона. Он чувствует, видит, что Кэла тоже потряхивает от жара и нетерпения, что весь мир сжался для него до тонких запястий Киарана, до его разведённых бёдер и зацелованных, искусанных губ. И одного этого — его сосредоточенное внимание, это мучительно сладкое промедление, обоюдное желание, настолько сильное, что от него загорается воздух — достаточно, чтобы сойти с ума, чтобы вспыхнуть от переизбытка энергии, ещё до того, как Кэл сильнее сдавливает его руки, почти навалившись всем телом, подаётся вперёд. Уже не боится его поломать, как когда-то, убедился, что это не так-то просто. Всё правильно, Киарану не больно под его весом. Только жарко, так жарко внутри и снаружи, словно вокруг вместо воздуха кипящие океанические волны. Кэлу нравится его целовать. Кэлу просто нравится он, конечно, нравится. Невозможный и невероятный, красивый как закат над океаном, как фейерверки на четвёртое июля, как, мать его, стол с эпоксидной заливкой — но ещё умный, почти как Норман, храбрый, как сам Кэл, упрямый, как его Джемма, или даже ещё упрямей. Чуткий, внимательный, понимающий и сообразительный — Кэл мог бы перечислять вечно, пока не захлебнётся на вдохе своим восхищением, будто зачарованный, но он молчит. Всё это касается только Киарана, а тот и без того прекрасно знает, что Кэл о нём думает. Что Кэл к нему чувствует. Уязвимый, но со стальным внутренним стержнем. Хрупкий, но только с виду, а на самом деле — не сломаешь. Податливый, но только в руках Кэла — словно всего остального недостаточно, чтобы он, Кэл, безнадёжно поплыл. Киаран кого угодно может срезать метким словом, даже Джемма полюбила, заглядывая в гости, беззлобно с ним пикироваться. Он быстро принимает решения, легко может позаботиться о себе, не боится смотреть в лицо правде, вообще ни черта не боится. Киаран какой угодно, но не безвольный, не безобидный — и оттого Кэлу особенно нравится целовать его в шею, в ключицы, проводить рукой по спине, прикусывать бережно кожу и слушать, как прерывается его дыхание, как он теряется и не может найти слов. Только смотрит молча, и в чёрных его глазах — мольба. Кэлу нравится, что он, и только он, может довести Киарана до такого состояния. Это справедливо. В конце концов, Киаран — единственный, кто может так легко вывести Кэла из равновесия, мимоходом, даже не стараясь, одним метким наблюдением, полным укора взглядом, мягкой улыбкой спросонок. Это его месть, и подаётся она, вопреки всем правилам, обжигающе горячей. Ты свёл меня с ума? Ты за это и отвечай.