Твой талисман

Прошла неделя, как Римма согласилась остаться в квартире с полукруглым окном. Всё это время Ним был настолько ласков и предупредительно заботлив, что она думала, что оказалась в сказке. Каждое утро — горячий завтрак, каждый вечер — ужин и совместный просмотр фильма. Любой каприз тут же исполнялся: книги, маленькие сюрпризы, сладости и цветы. Это было так восхитительно, что она начала привыкать и впадать в зависимость от своего сладкого мальчика. Но ответить ему радостной реакцией не могла. Его поддержка стала лекарством, которое нужно было принимать, чтобы не сойти с ума. А хотелось проявить встречную заботу: приласкать, приготовить что-то вкусное, может быть даже поцеловать такие красивые губы, шепчущие успокаивающие слова ежеминутно. Но не получалось. Получалось лишь смотреть в потолок и прокручивать в голове свои ошибки и трагические воспоминания. Стоило закрыть глаза, как в мозгу набатом раздавалось: «Это твоя вина, только твоя вина…» Виновна по всем статьям. Жалкая, убогая, бесполезная, недостойная. Близилось полнолуние, которое хотелось провести здесь, настолько безопасно и тепло было с Тонксом, но представать перед ним в таком кошмарном виде? Чтобы он был вынужден приковать её к батарее и запереть, как сумасшедшую маньячку? А куда идти, если она дала обещание больше не исчезать? — Наконец-то раздобыл, — лучась счастьем, метаморф вбежал в комнату, запнулся за ковёр и чуть не выронил из рук пузырёк с зельем. — Тьфу ты! Вот. Хорошо иметь такого кореша, как Ленни. Обещал — сделал. Первоклассное волчье противоядие. — Но откуда? — Римма с облегчением выдохнула. — Думаешь, во всей Британии только Снейп умеет варить зелья? — парень игриво дёрнул бровью. — Есть еще на земле молодые и талантливые зельевары. Просто они не афишируют свои навыки. Чувак выживает, как умеет. Хотя, в основном, готовит приворотные зелья для маглов. Они зовут их «афродизиаками», смешно, правда? — Значит, я остаюсь? — Хм, а ты что, сомневалась? Полнолуние долго не продлится, я встречу его с тобой. — И тебе не будет противно находиться рядом с прокажённой? — она брезгливо скривила губу. — Я люблю в тебе всё… И перестань уже оскорблять мою девушку! Римма улыбнулась, опустив глаза на сложенные руки, смакуя про себя это слово. Так её ещё никто и никогда не называл. В приближающийся вечер Люпин волновалась и не находила себе места, словно ей предстояло сделать какую-то мерзость на глазах у дорогого человека. При Бродяге она не испытывала ни малейшего стеснения. Он тоже был зверем и с самого начала знал и видел всё: все её гадкие тайны и неприятные подробности, как врач или личный психолог. Но Ним… Ей хотелось быть идеальной, но о какой идеальности могла идти речь? Она — наркоман в стадии ломки, больной и опустившийся субъект, неудобный и опасный. Тонкс сел рядом и взял её за руку. — Мерлин, прекрати это всё. Я готов. Сейчас произойдёт трансформация, и мы просто вместе подождём, пока луна не пойдёт на убыль. — А если зелье не сработает? — Обижаешь. Ленни я доверяю, как себе. Она молча разделась до белья, и это началось. Жуткий хруст костей, зуд во рту, вытягивание пасти и рост когтей. Парень отошёл на пару шагов назад и незаметно взял палочку с полки, не сводя взволнованных глаз с Риммы. Он первый раз видел настолько жуткое зрелище. Остатки одежды разорвались и упали на пол. В комнате стояла и смотрела прямо ему в глаза каштановая волчица, более антропоморфная, чем обычный волк, и жутко пугающая на вид. Ним сглотнул и нервно улыбнулся. — Вот видишь, всё хорошо, — наигранно бодро произнёс он, но волосы на затылке встали дыбом. — Ты всё так же красива, как и прежде. И совершенно не опасна. Она закатила глаза, сморщила нос и пошла в угол, пристраиваясь на заранее подготовленное место, положила голову на лапы, опустила ресницы и тяжело вздохнула. — Я могу остаться с тобой? — он робко протянул руку и погладил мягкую шерсть. Римма не издала ни звука, парень счёл это за согласие и, повернувшись к ней спиной, пристроился к большому горячему телу. Она не скулила, значит, хорошее зелье, с обезболивающим. Странно, но страха совсем не было, жалость — да, облегчение — да, но не страх. Наверное, он сможет жить так всю жизнь. Лишь бы Ленни никуда не исчез… Люпин не знала, как долго Ним будет с ней носиться. Пора было брать себя в руки и отпускать парня на работу и себя тоже. Работа и правое дело — лучшее лекарство от депрессии. Реальная помощь Ордену способна спасти тех, кто ещё жив. А мёртвых всё равно не вернуть. Просто стиснуть зубы, одеться, обуться и идти помогать. Как только луна вошла в следующую стадию, они вдвоём встретились с Грюмом и обозначили свои намерения. Со слов Дамблдора, школе требовалась усиленная охрана. Многие мракоборцы Министерства были выделены для этой задачи, неся дежурство у ворот замка. В этом году охрану усилили, наложили массу защитных заклинаний, чтобы дети не испытывали страха перед будущим. Тонкс тоже записался в этот список, Римма же планировала вернуться в личное распоряжение директора. Некоторые дни они вообще не виделись, а иногда девушка встречала метаморфа только по утрам или поздно вечером. Она не знала, что будет следующим их этапом, но частенько натыкалась на знаки с его стороны, когда он вёл себя не совсем как друг, хотя иное они пока не обсуждали. Например, Ним мог пройти по комнате только в одном полотенце на бёдрах, выходя из душа, и с невинным видом искать в шкафу чистую одежду. Он с удовлетворённой улыбкой ловил в зеркале заинтересованный взгляд Риммы, которая не могла отвести глаз от его красивого тела с капельками воды, соревнующимися друг с другом за право первыми попасть под полотенце. Девушка сама не замечала, как облизывает краешек губы или проводит по ней зубами, с удовольствием разглядывая чёткий рельеф перекатывающихся под кожей мышц и мечтая в глубине души, чтобы этот небольшой кусочек ткани всё-таки упал… В другой раз Римма решилась испечь что-то вкусное, пока Тонкс был на работе, и так увлеклась процессом, что не заметила, как он вошёл и, увидев столь приятную глазу картину, обнял Волчонка сзади. Она подпрыгнула от неожиданности и испачкала руки кремом. Он медленно поднял её ладонь к своему лицу и очень нежно облизал каждую подушечку. Прикосновение его горячего языка, пристальный взгляд блестящих глаз, накрывающий аромат молодого жаркого тела заставил её расширить ноздри и испуганно наблюдать за столь откровенным соблазнением. Но память совершенно некстати ввернула образ Мелиссы и Люпин резко выдернула руку. — Прости… — метаморф выглядел таким же несчастным, как в первые месяцы их знакомства. — Я тороплю события. Ничего не могу с собой поделать. Очень трудно сдержаться, когда ты рядом. Девушке стало стыдно, в конце концов, её загоны — это лишь её проблема. Он молод, горяч и, естественно, хочет ласки и секса. А что она может предложить? Свою расшатанную психику и потерянную веру? Само желание жить разрушено до основания, не говоря уж о том, чтобы снова начать получать удовольствия. Но тело реагировало иначе. Оно жаждало мужских прикосновений, как цветок жаждет воду. Оно откликалось пульсацией в промежности, когда Тонкс ложился рядом и проводил ладонью по её волосам. Оно предательски напрягало соски и сжимало лёгкие, когда она случайно натыкалась глазами на его пах, особенно если его тело в этот момент услужливо предлагало взору соблазнительный рельеф. Но Римме по-прежнему было стыдно за свои несдерживаемые порывы. Так стыдно, что она избегала проявлять свои чувства и делать хоть какой-то шаг навстречу. А ночью совершенно ожидаемо накрывали кошмары. Все события этого лета рваными картинками вытаскивались из воспоминаний и тошнотворным пасьянсом раскладывались во сне. Министерство, арка, обескураженный взгляд Сириуса, глаза Мелиссы, до краёв полные ужаса, лес, медальон с миниатюрой, диск луны, с такой острой кромкой, что ею можно было вспороть горло. Кровь, хлещущая из огромной раны, огонь, пожирающий их дом. Горячие ладони Бродяги и её собственные ледяные от страха пальцы… Выматывающие, убивающие, вытягивающие остатки разума сны, подобные поцелую Дементора. Она просыпалась в холодном поту, Тонкс мгновенно прижимал её разрываемое всхлипами тело к своей широкой груди, убаюкивая и шепча успокаивающие слова. Как-то раз, застав Римму на диване с небольшой кучкой вещей, он попробовал аккуратно вторгнуться в личное пространство. Девушка слушала кассету в плеере, закрыв глаза и чуть кивая в такт музыке. Тонкие проводки наушников змеились по её груди. Рядом лежали два металлических кулончика и какой-то образок. — Это самое дорогое, что у меня есть, — она открыла глаза и улыбнулась. — Мне удалось спасти свои сокровища. Отец Кутберт посоветовал всегда носить их с собой. И не ошибся. Спустя минуту, Тонкс узнал, что плеер и кассеты принадлежали когда-то Сириусу, а кулончики — это привет из их совместного мародёрского прошлого. — Я очень рад, что ты смогла отвлечься. Хотя бы так. Нужно двигаться дальше, ради тех, кто… — Не надо, — она резко выдернула наушники. — Не продолжай. — Волчонок, я лишь хотел сказать, что хочу вернуть наши счастливые дни. Я скучаю. Моя жизнь превратилась в бесцветное существование рядом с любимым человеком. Ты же знаешь, что я без тебя не могу. — Ты торопишься. И вообще, с чего ты взял, что наше «тогда» не было ошибкой? — Потому что ты жила, ты была собой, тебе было хорошо в моих руках. — Я совершила опрометчивый поступок, привязав тебя к себе, я погубила твою жизнь. — Когда-нибудь, — едва сдерживая эмоции, произнёс метаморф, — эта красивая и умная каштановая головка поймёт, что все мы, все, кто тебя любил, всегда были рядом, несмотря ни на что. — Разве Лили отвернулась от тебя, когда узнала? Он сморщил нос и сделал себе лицо Эванс, Римма вскрикнула и замотала головой. — Разве Джеймс смеялся над тобой, как над Нюньчиком? — Ним превратился в копию Поттера. — Он любил тебя, уважал и принимал безоговорочно, так же, как Гарри, который души в тебе не чает. Алиса. Фрэнк. Грюм или… — Нет, не надо, прошу, — она знала, что калейдоскоп раздирающих сердце лиц обязательно закончится тем, кого она сейчас меньше всего хотела видеть. — ...Сириус, — теперь сам Блэк смотрел на неё бирюзовыми глазами, сжав губы в тонкую линию и нахмурив брови. — Убери его, — всхлипнула она, бросая затравленный взгляд на парня. — Зачем ты это делаешь? Не надо… — Надо, Волчонок, прекращай себя жалеть, — Бродяга упорно не уходил, буравя её снова и снова. — Ты прикрываешься своим «дефектом», находишь любой предлог уберечь других от себя, но в итоге просто не хочешь признать то, что твоя жалость к самой себе растянулась в неприлично долгую пытку. Ты лишаешь себя удовольствий, радости, любви и счастья… И всех остальных тоже. Мы чувствуем себя виноватыми, хотя ничего такого не происходит. Ты сама загнала себя в эту клетку и выбросила ключ. Позволь себе быть желанной, любимой. Позволь мне хотеть тебя, не сдерживаясь, не оглядываясь на чьё-то тупое мнение. Мне всё равно. Нам всем всё равно. Хватит терзать себя, хватит убегать, пора начинать жить. Римма обняла себя руками и покачивалась из стороны в сторону. — Посмотри на меня, — Ним вернул свой облик, даже волосы стали фиолетовыми. — Я так сильно тебя люблю. Я помогу преодолеть любые преграды. Мне никто больше не нужен. Только ты. И она сдалась, утонув в его объятьях, снова и снова кляня себя за то, что так эгоистична в своих несчастьях и оплакивании прошлого. — Прости мою холодность, — прижимаясь щекой к широкой груди выдавила она. — Я сама не знаю, что происходит. — Вовсе ты не холодная, просто сейчас нам обоим нелегко, но нужно верить. Верить, что за зимою наступит весна, растопит лёд, и спавшие в своих тугих луковках цветы выстрелят вверх яркими красками. Ты должна мне верить. Я сам жду твою весну с трепетом, — и он поцеловал её пахнущую мёдом макушку. А ночью приснился Сивый. — Эй, Люпин, — медленно произнёс он, прожигая тяжелым взглядом. Его лапа зажала челюсть обмякшей Мелиссы, растянув тоненькую шею. Опять. Это случится опять. Римма смотрела по сторонам — в этот раз Тонкса не было рядом. Сейчас оборотень убьёт и её. — Два-ноль в мою пользу, — злорадно проскрежетал маньяк. Девушка повернулась обратно. Тяжёлый клинок отсёк голову метаморфа, внезапно сменившего Вустер в руках дикого зверя. — Не-е-е-ет! — заорала она, и проснулась, сердце клокотало в горле, перекрывая воздух. — Ч-ч-ч-ч… — Ним, увлёк её в свои объятья, и прижал, как можно крепче. — Я рядом, рядом, это просто сон. — Мальчик мой! — она рыдала, покрывая поцелуями его лицо. — Любимый мой, родной… Господи-и-и, как же ты нужен мне! Тот совершенно опешил, но не сопротивлялся неожиданному порыву. — Волчонок… — тихо сказал Тонкс, взяв её лицо в ладони и заглядывая в глаза. — Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Она внезапно и резко замерла, всеми фибрами ощущая его напор, его просыпающееся на глазах желание, которое он сдерживал так долго, и даже сейчас. Сердце провалилось из горла куда-то в живот и замерло там, в ожидании чего-то нового и волнующего. А он всё смотрел и не решался сделать первый шаг, обжигаясь о янтарные радужки. — Ним… — робко прошептала она и закрыла глаза. — Пожалуйста… Словно последняя надежда, словно кончики пальцев утопающего над водой, словно тихая молитва в ночи. Он больше не мог. И его губы накрыли её. Сначала нежно, почти выпрашивая разрешения, потом всё настойчивее, видя, как изящное тело отзывается в больших руках, как Волчонок отвечает, запуская пальцы в короткие непослушные локоны, гладит шею и плечи, как с чувственным придыханием ласковый и мягкий язычок пробирается ему в рот. Тонкс издал тихий стон, снова опрокидывая Римму на кровать. Требовательные ладони заскользили по самым желанным изгибам. Она замерла, но его губы продолжили путь. Ниже, дальше, прокладывая поцелуи по животу с бархатным пушком. Руки скользили синхронно, аккуратно освобождая Люпин от одежды, только кружево скомканной маечки на груди — маленькая преграда, готовая сдаться в любую секунду, пасть под натиском его неудержимой страсти. Он хотел ускориться, закусать, зализать, разогнаться до предела… Нельзя, не сейчас, когда он играл с оголенным проводом. Пальцы Тонкса скользили именно там, где нужно, смело, уверенно, неспешно. Без тени стеснения, сметая последние крохи сомнений. Римма таяла, плавилась, одурманенная моментом, сводя бёдра и прогибаясь в спине ему навстречу. Горячий до невозможности, влажный язык добрался до груди, сговорившись с ладонями, полностью освободившими её тело от пропитанного влагой белья. Ним издал приглушённый рык, коснувшись зубами твёрдой горошинки соска. Запредельный кайф. Он забыл, как это сладко, как остро реагирует его тело, как сложно не ворваться в неё вот прямо сейчас. Волчонок кусала губы, издавая целую гамму сладостных стонов, бархатных, низких и хриплых, срывающих напрочь все тормоза. Мерлин, как он хотел, чтобы она кричала: громко, непристойно, чтобы её похоть выжигала ему нутро. Римма открыла глаза, метаморф уже был полностью раздет. И как ему только удалось так быстро? Его пальцы сменило нечто гораздо более крупное и ощутимое, горячее и напирающее в самый низ живота, так, что остановить уже было нереально. Возбуждённый член прижался прямо к самому входу и замер, не проникал глубже, дразня и подрагивая, а её пронизывало разрядами тока от этой тесноты и его воли, зажатой в кулак. Пульсирующая кровь колотилась о вены, сердце заполнило жаром всю грудь, отдавая в солнечное сплетение, воздух в лёгких закончился. Ним растворял сознание влажным блеском своих возбуждённых глаз. Бёдра Риммы среагировали импульсивным рывком навстречу. Впиваясь губами в губы, сталкивая языки, она подалась вперёд, насаживаясь на разгорячённую плоть. А после забыла обо всём, когда тела жили своей жизнью, сплетаясь в совершенно диком, животном танце. Капелька пота, сбегающая по тонкой косточке ключицы, обнажённые клычки, его большой палец, плотно охваченный её губами и языком, закатывающиеся от удовольствия глаза, жар на щеках, его мёртвая хватка и совершенно сумасшедший темп таранящего нутро горячего, твёрдого, неукротимого поршня. И стоны, стоны, стоны…. Так горячо, так алчно, словно штрафные за все дни, когда они были вдали друг от друга. Тонкс перехватил взгляд Волчонка — отлетевший, поплывший, затуманенный. Она была прекрасна, словно богиня удовольствий и порока, она сгорала под ним в огне своего жгучего желания, отпустила страх и упрёки, отдавая ему всю себя. Тягучая разрядка приближалась, накрывала и топила. Последние толчки, вскрик и долгожданное соприкосновение влажной кожи двух обессиленных тел. — Я люблю тебя, — Римма нежно поцеловала своего любовника. — Я люблю тебя, — он не мог поверить своему счастью.