"Слишком зелёные глаза..."

— И всё? — слышится удивлённый голос Антона. — Я не понимаю, почему он нас не сдал. Мы знакомы первый день. Телефон под подушкой завибрировал. Длинный мудак: не пались) Что, блять? Он откуда знает? — Всё, ребята, давайте расходиться, а то пизды получить реально неохота. Утро. Солнце бьёт яркими, но редкими лучами в окно, а в приоткрытую щель пробирается свежий прохладный запах мокрого асфальта после ночного дождя. Время: 6:47. Уля с Виолеттой тихо спят, уткнувшись в подушки и закрываясь от раннего солнца. Никогда желание покурить с утра не было таким сильным, как сейчас. Девочки спят, попросить подержать дверь некого — придётся идти на улицу. Накидываю сверху лёгкую ветровку, надеваю наспех кроссовки, стараясь не разбудить девочек скрипом двери. Аккуратно выглядываю в коридор в поисках ночных вожатых и так же тихо выскальзываю наружу, вдыхая свежий утренний воздух. Мыслей нет. Голова тяжёлая, свинцовая, но в душе — тот самый утренний ветер. Осторожно пробираясь через ветви красивой плакучей ивы и стараясь не наступать на сухие ветки, дохожу до той самой лавочки. Пачка помятого арбузного Parliament приятно ложится в руку. Закуриваю, откидываясь на мощный ствол ивы, и закрываю глаза. — Не спится? Я давлюсь дымом, начиная беспрерывно кашлять. Слёзы брызгают из глаз от едкого дыма. — Ой, извини, я не хотел пугать, — он улыбается так естественно, с лёгкой виной в голосе. Я вижу эту улыбку даже через мутные от слёз глаза. — Ещё чуть-чуть — и я бы к комбайну отправилась. Фууух... Он смеётся, и в этот раз это не вызывает боли. Только тёплое, странно приятное чувство внутри, от которого снова слезятся глаза. — Я присяду? — Да, да, садись. Я чувствую, как он опускается на лавочку и закуривает. — И что такая маленькая девочка делает в самой дальней части лагеря, ещё и курит, м? Я не чувствую упрёка в его словах. Странно... — Да я рано встала. Захотелось... вот и сижу, получается. Разговор, мягко говоря, не клеился. Хотя напряжение, которое росло с каждой минутой, напрягало всё сильнее, мы упорно сидели и курили одну за одной. — Время уже. Скоро подъём. Надо идти. — Да, надо бы. Ты иди, я ещё посижу. — Я не могу тебя тут оставить одну. Юрка будет переживать. Подходя к корпусу, он останавливается и говорит: — Давай, беги в комнату. Я тебя не видел. Как и ты меня. Поднимаясь обратно, я начинаю сомневаться. Что это сейчас было, блять? Вторник. Утро. Ничем не примечательный и одновременно незабываемый день. И именно с него у меня начинается мания преследования. К обеду я уже была уверена: либо он следит за мной, либо это делаю я. — Так, ребята! Нам нужна помощь в корпусе. Нужно перетащить горшки с цветами и подрезать их. Нужна одна девочка и один мальчик! — громко проговорил Юра. Я сильнее кутаюсь в полотенце, надеясь, что он забудет о самой обычной белой девочке Ане. Но, думаю, ты, дорогой читатель, уже понял, что везение — вообще не мой конёк. — Так-с, так-с… прям лес рук для помощи своим самым любимым вожатым. Тогда со мной пойдут… — О, Анечка и Антошенька! Притвориться мёртвой было самым умным решением в тот момент. Надо было видеть со стороны, как длинный и очень неказистый Юра пытается развернуть меня из полотенца под дикий ржач моих соотрядников, приговаривая: — Чё ж ты, блять, не разворачиваешься? Нет, Митька, тебе послышалось, вожатые не матерятся! Бой был проигран. Похмелье. Лучшие друзья — «Анька» и «Антоша». Фу, блять, как вообще можно было так исказить наши имена. Не человек, а набор идиотских привычек. Антон таскал огромные цветочные горшки, а я, в душе не ебя, как их надо подрезать, занималась тем, что имитировала бурную деятельность, залипая в ВК. За спиной раздался дикий грохот. — БЛЯТЬ! Мы с Антоном синхронно обернулись. По дорожке к корпусу, обнимая огромный горшок, как будто это его первый ребёнок, шёл Вадим. Горшок был примерно в два раза больше его головы. — НАХУЯ В ЛАГЕРЕ ЦВЕТЫ, НА УЛИЦЕ МАЛО ЧТО ЛИ?! Перенеси, перенеси… а как, блять, эту хуйню взять, а?! Ебаный Юра! — Он сказал аккуратно перенести, — спокойно уточнил Антон. — А Я ЧТО ДЕЛАЮ?! В этот момент Вадим споткнулся о собственный шнурок. Горшок опасно наклонился. Я впервые в жизни увидела, как Антон побледнел быстрее, чем Горбачёв, разваливший Советский Союз. Ну всё. Пизда. Констатация факта. Горшок выжил. Вадим — не совсем. Он лежал на дорожке, обнимая этот горшок так, будто это его первая любовь. — Я его спас, — хрипло сказал он, не вставая. Антон посмотрел на него сверху вниз. — Ты его уронил. — Но спас же. Я поняла две вещи. Первое — цветы в лагере всё-таки очень живучие. Второе — Юра больше нас точно помочь не попросит. Да и Вадим не такой уж и мудак все таки, мне больше не нужно будет подрезать эти ебучие цветы.