Сакраментарий

Ночью в купальне всегда царила мертвенная тишина. Сейчас её нарушали только всплески воды, в которой я плавала, стараясь унять ломоту в мышцах после двухчасовой службы и «отпускания грехов». Они высосали из меня все силы, и после спальни это было единственным местом, где я могла расслабить плечи. Дмитрий проводил меня до поместья после службы, но из-за проблем с укреплениями предупредил, что не сможет остаться до ночи. Анна снова пропадала в лаборатории, так что ноги сами привели меня к купальне. Генераторы гудели круглосуточно — так эксплуатировать их было выгоднее, да и топливо, как самый доступный материал для перегонки, производилось чуть ли не в избытке. В полумраке узоры на потрескавшихся стенах казались куда более устрашающими, чем при свете дня. Я медленно окунулась по самый подбородок, позволяя тёплой воде вытеснить лишние мысли, а затем вынырнула и подалась вперёд, оперевшись локтями о бортик. Мой взгляд замер на стене напротив: я пыталась собрать ломаные линии трещин в единый рисунок, но из-за бликов воды они то и дело ускользали, распадаясь на части и приковывая мой взгляд к другой трещине.  Как только я прикрыла глаза, в затылок тут же отдало тупой болью от резкого звука, раздавшегося у двери. Сначала я замерла, надеясь, что мне всё же послышалось в полудрёме, но тело само пришло в состояние боевой готовности. Кто мог прийти сюда так поздно? Я напряглась, прикидывая, стоит ли тянуться к рации, и вглядывалась в ту часть помещения, что осталась вне поля моего зрения. Стоило лишь присмотреться, как из тени выступил знакомый силуэт. Это был Дмитрий. Он шёл, расстёгивая тяжёлое пальто прямо на ходу, а в руке сжимал небольшую сумку — там явно лежало его объёмистое махровое полотенце и сменная одежда, чтобы переодеться после купальни. Плечи его были осунувшимися: мужчина выглядел до предела измотанным за сегодняшний день. Точно так же чувствовала себя и я. Мужчина редко приходил в городскую купальню, но, видимо, сегодня он хотел расслабиться. Или хотя бы отвлечься от плохих новостей. — Дим, — тихо позвала я в надежде, что мой голос не затеряется в гулком пространстве, но на большее у меня не хватило бы сил. Мужчина замер, не доходя до мужской части купальни, и резко развернулся, выискивая источник звука в полутьме. — Лэйн? Почему не спишь? — спросил он, когда он приоткрыл дверь в женскую часть купальни и наши взгляды наконец встретились. — Не спалось. После службы всё тело ноет, — я сделала паузу, позволяя голосу звучать мягче, с лёгкой хрипотцой. — Захотелось… Расслабиться. Я медленно приподнялась и пересела на ступеньку выше. Вода с тихим плеском скатилась по коже, оголяя плечи и грудь, на которой в свете ламп блестели капли. Упёршись лопатками в прохладный кафель, я широко раскинула руки по борту бассейна. — Тебе тоже не помешает смыть этот день, Дим. Вода горячая, недавно, кажется, заливали новую. Совсем как живая, — я постаралась выдавить из себя ленивую, манящую улыбку, скользнув взглядом по его тяжёлым армейским ботинкам и выше, к напряжённым плечам. — Присоединишься? Всё равно до самого утра здесь будем только мы. И никто не узнает, чем занят их суровый генерал. Дмитрий замер. Я видела, как дёрнулся его кадык и как потяжелел взгляд, впаиваясь в мои мокрые ключицы. Воздух между нами, и без того тяжёлый от пара, стал почти обжигающим. Или мне так казалось из-за повышенного горячей водой и мужчиной давления. Сам он молчал, но я слышала его участившееся дыхание. Наконец, он сделал шаг вперёд и раздался глухой щелчок. Массивная дверь отсекла нас от всего остального мира. — Боишься, что кто-то увидит нас вместе? — я прищурилась, глядя на него снизу вверх.  — Нет. Боюсь, что мне продует спину. Особенно после сегодняшнего, — ответил Дмитрий, медленно разматывая шарф.  — Сорок лет — опасный порог, господин генерал? Не знала, что у офицеров твоего ранга так рано начинается радикулит. Или это просто тактический манёвр, чтобы остаться со мной наедине? Дмитрий тяжело вздохнул, и в этом выдохе слышалось — или мне просто послышалось — едва уловимое «Лэйн», а я не понимала, верить ему или нет. Выглядело как типичная отмазка человека, который так же, как и я, боится признать, что ему просто хочется тепла. Порой в генерале я узнавала себя, так что выбор варианта «не верить» в эту отговорку пал сам собой. Я медленно подплыла к краю бассейна и мужчина опустился на корточки прямо передо мной. Его грубая и горячая ладонь легла мне на щеку. Я тут же притёрлась к ней, как изголодавшийся зверь, втягивая родной запах пороха и табака, въевшийся в его одежду. Это был единственный аромат, который мог выключить в моей голове тревогу. Он ведь даже не подозревал, что со мной делает… Я поцеловала мозоль у основания его большого пальца — след от вечного держания оружия — и нехотя отстранилась. Но он не позволил. Пальцы скользнули к подбородку, поднимая моё лицо вверх. Заметила, что в его глазах не было привычного льда, а только бездонная усталость и какая-то нежность, от которой у меня снова начинало перехватывать дыхание. Дмитрий встал, не разрывая зрительного контакта, и отошёл к скамье. Тяжёлое пальто было сложено и отправилось на её поверхность, приземляясь рядом с моим. Когда он снял портупею и стянул водолазку, мне захотелось резко выпрямиться и свести ноги в попытке унять разрастающееся внутри тепло. Вид его мощной, широкоплечей фигуры заставил забыть о заботах на несколько секунд и заворожённо смотреть на его спину, испещрённую шрамами — старыми, рваными, почти контрастирующими на бледной коже. В полумраке купальни они казались продолжением узоров на каменных стенах, такими же суровыми и вечными. Но как только он расстегнул ремень, мне стало совсем не до архитектурных сравнений. Тёмное бельё резко контрастировало с кожей. Он не оборачивался, но я кожей чувствовала — он знает, что я пожираю его взглядом. И то, как он медленно разминал плечи, перекатывая жгуты мышц, было чистой провокацией. Он явно красовался, и это недавно проснувшееся самолюбие сейчас работало против моего самообладания, хотя в последнее время никакого самообладания рядом с генералом у меня и так почти не было, а тут… Я замялась, раздумывая над комплиментом. Нам обоим катастрофически не хватало друг друга в этом вечном цейтноте из долга и усталости. Каждая свободная минута казалась украденной у Роткова, и я дорожила ими до боли в груди. Порой, когда он оставался на ночь, я до последнего сражалась с веками, лишь бы продлить разговор. Дмитрий в такие моменты хрипло смеялся: я несла какой-то полусонный бред, отвечала невпопад и явно вне контекста, пытаясь казаться бодрой, а он просто перехватывал меня за плечи и заставлял лечь нормально, прекращая эту бесполезную борьбу со сном. Минута, пока Дмитрий разминал плечи и спину, тянулась медленно и томительно. Я давно заметила, что Дмитрий набрал в весе, но до этого без одежды видела только руки. Я заворожённо следила за каждым его жестом и, наконец переборов неловкость, подала голос: — У тебя невероятное тело, Дим. Спина, плечи… Я знаю, какой ценой тебе даётся эта форма, когда на сон времени не остаётся. Просто… Я хотела, чтобы ты это услышал. Это красиво. По-настоящему. Со всеми этими шрамами, со всем, что ты через себя пропустил. Я замолчала, гадая, не сболтнула ли лишнего. Хвалить генерала за физическую форму, пока он стоит в нижнем белье в полумраке купальни — это определённо выходило за рамки нашего привычного общения, даже когда мы оставались одни в комнате. Особенно за последние пару месяцев. Но к моему удивлению Дмитрий замер, будто только переварил услышанное. Его руки, заведённые за голову для растяжки, медленно опустились вдоль туловища. В тишине было слышно только моё тяжёлое, размеренное дыхание и тихий плеск воды от моего неловкого движения. Он не оборачивался, но я видела, как напряглись мышцы на его шее. — Спасибо, Лэйн, — ответил он наконец. Его голос был непривычно низким, глухим. Он не оборачивался, но я видела, как ходят желваки на его скулах. — Я… Честно говоря, не знаю, как на такое отвечают. Обычно люди либо смотрят на мои шрамы с жалостью, либо стараются их не замечать. А слышать такое от тебя… Он замолчал на полуслове, подбирая фразы, которые явно не желали строиться в одно предложение. Наконец он обернулся. Его взгляд был тяжёлым, и на секунду я даже забыла предмет обсуждения. А, точно… Спина. Или шрамы?  — В общем, я не мастер красивых речей. Просто знай, что мне это… важно. И ты тоже… — мужчина запнулся, и я увидела, как дёрнулась жилка на его виске. — Выглядишь сейчас так, что мне трудно подбирать слова. Это признание далось ему нелегко. Я видела это по тому, как дёрнулась жилка на его виске. Он не привык говорить о чувствах, о влечении. Но он сказал это. Громко и очень чётко. Я бы хотела верить, что я просто брежу. Но судя по тому, как Дмитрий отвёл взгляд, мне явно не послышалось.  Большой палец зацепил край ткани. Одним плавным, решительным движением Дмитрий стянул бельё, отбрасывая его в сторону, а я не смогла сдержать короткого, судорожного вздоха. Он был великолепен. Сам Дмитрий всегда выглядел как античная статуя, если бы статуи могли носить на себе следы стольких битв и были бы реалистичнее. И не без плохо скрываемого удовольствия я отметила, что его слова о том, что ему трудно дышать, были не просто метафорой. Тяжёлая, тёмная плоть явственно свидетельствовала о его желании, контрастируя с бледной кожей живота. Кровь хлынула к моему лицу с такой силой, что в глазах на мгновение потемнело. Горячий пар, окутывающий бассейн, вдруг стал удушающим. Сердце заколотилось где-то в горле, пульс стучал в висках, а я думала об одном и том же.  Он хочет меня так же сильно, как и я его.  Я пыталась переключить внимание на трещины на стенах, на гул генераторов — на что угодно, лишь бы не слышать, как бешено стучит моё сердце. Но тело и душа требовали чего угодно, но не рациональности. Мне хотелось обнять его, втиснуться в это пространство между его грудью и миром, и позволить нам обоим раствориться без каких-либо «зачем» и «почему». Проклятый фильтр в моей голове всё ещё пытался классифицировать это влечение, свести к биологической потребности, но я хотела выжечь эту логику дотла. Я хотела стать для него местом, где он наконец-то сможет перестать быть скалой и просто… Выдохнуть. Дмитрий не спешил. Даже сейчас, когда его желание было яснее некуда, он сохранял методичную размеренность и дисциплину, которая делала его уважаемым офицером в глазах граждан и членов армии, он выудил из своей сумки крошечный, почти прозрачный серый обрубок мыла — из тех, что оставляют специально для таких редких случаев, когда нужно отмыться полностью, не переводя целый кусок. Мужчина потянулся в последний раз, дошёл до стоявшей у края бассейна кадки и зачерпнул горячую воду, становясь прямо на решётку слива. Я заворожённо наблюдала, как он медленно облил плечи, давая телу привыкнуть к температуре, а затем начал намыливаться. По залу поплыл едва уловимый, резкий запах дёгтя и щёлочи. Я не могла отвести глаз от того, как его ладони покрывают белой пеной рельефную грудь и живот. Но когда он, ничуть не смущаясь моего присутствия, завёл руку ниже, проходясь пальцами по паховой области и очищая кожу, я почувствовала, как язык становится особенно тяжёлым, что заставило меня тяжело вздохнуть. Его движения были лишены кокетства, это была чистая гигиена, но именно эта обыденность наготы била по моему восприятию сильнее любой нарочитой провокации. Струи воды, которые он раз за разом выплёскивал на себя из ковша, сбивали пену, и та с тихим шипением уходила сквозь стальную решётку под его ногами. — В женской части купальни всегда теплее, — вдруг негромко произнёс Дмитрий, не оборачиваясь. Его голос, усиленный акустикой пустого зала, отозвался низкой вибрацией где-то у меня в груди, хотя сам звук, казалось, вяз в густом горячем паре. — Распределительный узел стоит прямо за стеной. В мужском секторе сейчас, наверное, можно лёд добывать, а тут… Выбор был тактически верным, Лэйн. Я лишь коротким, рваным кивком обозначила, что услышала его, не в силах найти подходящих слов. Вид воды, стекающей по глубоким бороздам шрамов на его спине и очерчивающей каждый жгут мышц, был слишком невыносимым. И хоть я знала, что эта его неспешность — привычка выжившего, не позволяющая организму испытывать шок без необходимости, — зрелище всё равно доставляло мне как минимум эстетическое удовольствие. Когда он наконец спустился в воду, я ожидала, что он сразу направится ко мне, но Дмитрий оттолкнулся от бортика и ушёл вглубь. Он плыл мощно, размеренно, рассекая воду так же уверенно, как он рассекал любые препятствия на службе. Я видела только его голову и ритмичный взмах рук, а под водой — смутный, пугающе крупный по сравнению со мной силуэт. С каждым его гребком напряжение внутри меня скручивалось в тугую, звенящую нить и я не знала, как это скрыть. Когда он, наконец, остановился в паре метров, его дыхание было тяжёлым, ну а взгляд, как обычно, сфокусированным. Дмитрий медленно подплыл ко мне, не разрывая зрительного контакта, пока уровень воды не стал ему по грудь. Он коленями упёрся в ступеньку ниже, руки поставил по бокам от моих бёдер, и я оказалась зажата между его телом и холодным кафелем бортика.  От него пахло мокрой кожей и порохом, и этот запах проникал сквозь поры прямо мне в душу. Я почувствовала, как между бёдер стало по-настоящему горячо — гораздо горячее, чем была вода в бассейне. Тело предательски отозвалось тягучей влагой, и я почти с ужасом ощутила, как она медленно соскальзывает, растворяясь в воде. Это было похоже на немую капитуляцию: вода вокруг была просто тёплой, но там, где моё тело касалось его или просто чувствовало его близость, кожа буквально горела. Я знала, что он не может этого видеть под толщей воды, но само осознание этой податливости, этого жадного отклика, заставляло меня дрожать и вспомнить о том, что между нами было всего год назад. Я ощущала тепло его тела, чувствовала, как мои соски затвердели от случайного прикосновения к его груди, но этот импульс словно застревал где-то на полпути к сознанию. Я сразу осознавала, что хочу его, но тело откликалось с задержкой в долю секунды, пропуская сигнал через какой-то грёбаный фильтр. — Где ты сейчас витаешь? — хрипло спросил Дмитрий. Он склонился ниже, и его мокрые волосы коснулись моего лба, возвращая в реальность. — Тебя что-то тревожит? Ты… Может, я тебя напугал? Я стиснула зубы, и в груди поднялась глухая, колючая злость. Она была направлена не на него, а на перегородку внутри моей головы, которая дробила мои чувства на сухие факты. По крайней мере, так мне объясняла Донован, и я сама это чувствовала. Я хотела этой близости, хотела потерять контроль, но блядская пластина в затылке словно держала меня за шиворот, не давая упасть в бездну со своим генералом.  Где заканчивалась я и начинался этот холодный, чужеродный расчёт? Почему я не могу просто чувствовать, не осознавая это чувство как таковое?  Пока всё моё естество требовало кричать, плавиться и отдаваться моменту, этот кусок железа в черепе выполнял свою работу, превращая живое желание в сухую статистику пульса и температуры тела. Выдохнув, стараясь звучать менее ядовито, я сказала: — Я думаю о том, что мне мало просто смотреть на тебя. Но ещё больше я злюсь на то, что не могу понять… Где здесь я, Дмитрий.  Я накрыла ладонь мужчины своей, впиваясь пальцами в давнишние мозоли. Боль от этого жеста была единственным, что не казалось отфильтрованным, а ощущалось даже настоящим. Дмитрий долго молчал, глядя на то, как мои пальцы судорожно впиваются в его кожу и как я сама мелко подрагиваю. Челюсть его была плотно сжата, а в глазах сейчас отражалось не только желание, но и усталость, смешанная с привычной бдительностью. Он не убрал другую руку с бортика, но его нависшая фигура перестала казаться угрожающей для меня. Сейчас она казалась самой безопасной во всём этом чёртовом Роткове, если не мире.  — Значит, секс нам сейчас не нужен, — глухо произнёс он. Это не был вопрос или отказ, скорее констатация факта. — Тебя трясёт, Лэйн. И не от холода. Он плавно сократил оставшееся расстояние, вынуждая меня выпустить его ладонь и упереться своими ему в грудь. Кожа была горячей, сердце под ней билось ровно, и я тут же успокоилась, чувствуя этот ровный ритм.  — Выкладывай, что у тебя в голове, — сказал он коротко. Это явно было приказом, а не просто просьбой. — Без этих твоих загадок. Что тебя гложет? Я сглотнула, чувствуя, как ком в горле мешает дышать. Стены купальни словно стали ближе, а тени на них — мрачнее, но я старалась перестать думать обо всём другом. — Я боюсь, Дмитрий, — голос стал звучать тише, но я тут же взяла его под контроль. Или думала, что взяла. — Боюсь, что однажды проснусь и пойму, что внутри ничего не осталось. Вообще ничего. Что я перестану различать, где мои мысли, а где — тот мусор, который я ношу в себе сейчас. Что, если пластина перестанет действовать? Что, если мне снова станет хуже? Я подняла на него взгляд, надеясь найти в его лице хоть каплю того же страха, но видела лишь уверенность.  — Грехи других людей, эти проповеди, этот шёпот горожан за спиной, когда я выхожу на улицу… Это всё будто пробирается под кожу. Я смотрю на них и боюсь, что становлюсь такой же. Пустой оболочкой, которой движет только чужая воля, фанатизм или отчаяние. Если я перестану чувствовать страх или злость, что от меня останется? Дмитрий не стал меня переубеждать или читать нотации о силе духа. Он просто взял моё лицо в свои ладони, и его большие пальцы грубовато стёрли капли воды с моих скул, заставляя меня жмуриться. — Пока ты этого боишься — ты не одна из них, — сказал он, и от его уверенности мне становилось спокойнее. — Пустым оболочкам плевать на то, что они чувствуют. Им не больно, Лэйн. А тебе сейчас больно настолько сильно, что ты дышать забываешь. Он прижался своим лбом к моему, и я задержала дыхание, концентрируясь на этом прикосновении. Или на звуках вокруг?  — Ты никуда не денешься. Я не позволю тебе потеряться в этом дерьме. Даже если мне придётся вытряхивать эти мысли из тебя каждый божий день. Поняла? Я коротко кивнула, вдыхая его запах. Порох и мокрая кожа. Это было реально. Это было здесь и сейчас. — Поняла, — прошептала я. — Вот и отлично. А теперь просто сиди и грейся. Это приказ. — Ну я же буду похожа на сморщенный изюм, Дмитрий.  Дмитрий едва заметно усмехнулся, и этот звук отозвался непонятной вибрацией где-то в моей груди. Он чуть склонил голову набок, и капля воды сорвалась с кончика его носа, разбившись о мою ключицу. — Тогда мы будем парой очень представительных изюмин, Лэйн, — отозвался он, и в его голосе проскользнула редкая, почти невозможная в обычное время самоирония. — С той лишь разницей, что я буду выглядеть лет на семь старее и ворчливее тебя. Я невольно улыбнулась, чувствуя, как ледяной узел внутри наконец-то начал поддаваться теплу. Мои пальцы, всё ещё лежащие на его плечах, невольно очертили контур крепкой мышцы. — Семь лет — небольшая цена за то, чтобы выглядеть так, как ты, — тихо возразила я, глядя на него с прищуром. — Ты всегда выглядишь… правильно. Как скала, о которую разбиваются все шторма. И эта скала будет выглядеть очень хорошо, даже если немного сморщится от горячей воды. Но да, ворчливости у тебя не отбавлять. — Ворчливость входит в базовую комплектацию исполнительного офицера. Мне так ещё отец говорил, — парировал Дмитрий, и его рука под водой собственнически скользнула по моей талии, притягивая чуть ближе. — Без неё подчинённые решат, что я стал мягкотелым, и Ротков развалится. — О, не переживай, — Лэйн чуть склонила голову, наблюдая за игрой бликов на его мокром лице. — Твой взгляд всё ещё способен заморозить этот бассейн до самого дна. Дисциплина в полной безопасности, господин генерал. Даже если ты сейчас напоминаешь мне большого, ворчливого медведя, который нехотя признаёт, что ему нравится греться на солнце после долгой спячки. — Ворчливого медведя? Лэйн, ты удивительно быстро теряешь чувство страха перед вышестоящим командованием. Ещё неделя — и ты начнёшь раздавать мне указания по тактике патрулирования. — Я бы с радостью, но боюсь, твой консерватизм этого не выдержит. Ты ведь даже в купальню заходишь так, будто собираешься брать её штурмом. — Это называется «оценка обстановки», — произнёс он, стараясь звучать по-наставнически, но едва заметный блеск в глазах выдавал его с поличным. — А то, что ты называешь ворчливостью — забота о сохранности ценных кадров. Чтобы эти кадры не утонули в собственных мыслях раньше, чем расшифруют очередную порцию бреда в архивах. И вообще-то я не такой уж и консервативный. — Так ты здесь ради спасения «ценного кадра»? — я лукаво улыбнулась, игнорируя последнее предложение и проводя пальцем по его ключице. Вдруг поддела жетон, заставляя мужчину нервно сглотнуть. — Какое благородство. А я-то думала, тебе просто захотелось посмотреть на меня без рясы. Дмитрий на мгновение замолчал, когда я потянула его за цепочку армейского жетона, позволяя ему почувствовать иллюзию того, что сейчас я в его власти, хотя в голове у меня созрел совершенно другой план. — Одно другому не мешает, — глухо отозвался он, и я прикусила губу. — Но если ты продолжишь в том же духе, я припомню тебе этот штурм. И поверь, методы допроса у меня куда менее деликатные, чем твой стёб. Я отпустила жетон и подалась вперёд, заглядывая ему в глаза и кладя руки на шею. Дмитрий замер, перестав дышать, и я коснулась его губ своими — мимолётно, почти невесомо, пробуя на вкус тепло и влажный пар. Но прежде чем он успел перехватить инициативу и превратить этот жест во что-то более интимное, я вновь упёрлась ладонями в его грудь и, скользнув вниз, юркнула под его руку и в два гребка отплыла на середину бассейна. Обернувшись, я увидела, как генерал остался сидеть у бортика, глядя на меня с таким выражением лица, в котором смешивались досада, охотничий азарт и едва скрываемое обожание. А может это было желание. В случае Дмитрия всегда было сложно сказать. Для нас обоих эти понятия были чуть ли не синонимами.  — Это было умышленной диверсией, — констатировал он, медленно разворачиваясь ко мне всем корпусом. В его голосе не было злости, зато было точное восхищение тем, как ловко я вышла из-под его контроля. Сложно сказать, был ли он у него когда-то надо мной. — Считай это проверкой твоей бдительности, генерал, — я откинулась на спину, позволяя воде поддерживать моё тело. Боль в суставах окончательно притупилась, сменившись приятной негой. — Не бойся, я не сварюсь заживо. Просто даю тебе возможность оценить обстановку со стороны. Расскажи лучше… Как прошло укрепление? Ты сказал, возникли проблемы. Дмитрий тяжело вздохнул и поплыл следом, но на этот раз не стремясь сократить дистанцию. Он двигался рядом, словно конвоир, которому поручили охрану особо опасного преступника, хотя я никуда деться отсюда не могла. Может, он просто хотел не спускать с моего лица глаз. — В колодце на юге города подмывает грунтовыми водами. Если не перестроить фундамент в ближайшие пару недель, стена просто поплывёт. А материалов, как ты знаешь, в обрез. Анна настаивает на использовании новых полимеров из лаборатории, но я не уверен, что они выдержат мороз, когда генераторы уйдут на профилактику.  Перед глазами мгновенно всплыли чертежи южного сектора, которые я видела у Дмитрия в кабинете, когда он пригласил меня к себе. Пластина в затылке отозвалась холодом, когда мой разум начал накладывать карту температурных аномалий на схему инженерных узлов. Я видела это так же чётко, как его мокрые плечи передо мной: пористый бетон, жадно впитывающий влагу, и инородная, слишком «умная» химия, которой Анна хочет попытаться залатать дыры. Не знала, стоит ли вообще озвучивать свою мысль Дмитрию — он и так несёт на себе вес всего этого города, а я сейчас собиралась добавить к этому грузу ещё пару тонн рухнувшего бетона. Стоит ли святой разрушать последнюю иллюзию надёжности у своего генерала? Наверное, да. — М-м… В теории — может быть и выдержат. Но на практике, как только генераторы встанут и фундамент остынет, у бетона и этой химии окажутся разные коэффициенты расширения. Бетон сожмётся, а полимер либо лопнет, либо просто отойдет от стены. В итоге мы получим не монолит, а кучу крошки и щель, в которую хлынет вся вода южного района. Разве не так? Мужчина подплыл ближе, зачерпнув немного воды и умывшись, а я невольно засмотрелась на то, как капли стекают по его груди вниз.  — Донован не хочет тратить ресурсы на что-то лучше. В этом вся проблема. Говорит, что там живёт слишком мало людей, а половина домов — заброшены.  — Это же нелогично, — я повела плечом, глядя, как по поверхности воды начинают идти круги. — Даже если там живёт мало людей, прорыв фундамента — явно не локальная проблема. Если стена поплывёт, мы получим разгерметизацию теплового контура южной части, которая дойдёт и до остальных частей города. Я замолчала на секунду, просчитывая схему в уме, и продолжила уже холоднее: — Как только нарушится целостность, в системе отопления появится лишний воздух. Давление в трубах начнёт скакать, генераторы будут работать на износ, пытаясь выровнять нагрузку, и в итоге мы сожжём в три раза больше топлива, чем сэкономили на материалах. Донован не может этого не понимать, или она специально?.. Этим же явно могут воспользоваться культисты и мародёры. Дмитрий остановился, оказавшись совсем рядом. Вода мягко плеснула мне в ключицы от его движения. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде проскользнуло что-то похожее на мрачное одобрение — он явно и сам пришёл к таким же выводам. — Именно, — глухо отозвался он. — Лишний воздух в трубах, свист в магистралях и риск встать наглухо посреди зимы. Я разложил ей это по полочкам, но она будто смотрела сквозь меня. Он провёл ладонью по лицу, смывая остатки усталости, но она, кажется, въелась глубже кожи. — В последнее время она ведёт себя… странно. Импульсивно. Словно её решения продиктованы желанием закрыть дыру прямо сейчас, не заботясь о том, что завтра на этом месте будет пропасть. Она выгорела, Лэйн. Когда на твоих плечах держится жизнеобеспечение целого города, в какой-то момент предохранители просто вылетают. — Может, она что-то знает, чего не знаем мы, — предположила я, чувствуя, как внутри снова шевельнулось холодное беспокойство. — И поэтому не видит смысла в долгосрочном планировании? Дмитрий нахмурился, его рука под водой коснулась моего колена, провела чуть выше и затем щекотнула рёбра, заставив меня усмехнуться и ткнуть пальцами в литой пресс мужчины, пытаясь как-то разбавить удручающую обстановку и сложный разговор. — Не думаю, — наконец сказал он, делая пару гребков, приглашая меня следовать за ним. — Проблема в том, что сейчас на ней замкнуты все ключевые точки, и она не хочет искать правую руку. Да и вряд ли найдёт. Но если она начнёт ошибаться в расчётах критической нагрузки, мы не просто замёрзнем, а взлетим на воздух вместе с этими чёртовыми генераторами. Она отказывается делегировать полномочия, но при этом пропускает элементарные риски. Я видела, как между его бровей пролегла глубокая складка. Даже здесь, в тёплой воде, в полумраке, он продолжал нести на плечах весь Ротков с его гнилыми фундаментами и амбициями Донован, у которой даже Анна признавала что-то похожее на пограничный нарциссизм. Мне захотелось стереть эту морщину, вытряхнуть из его головы графики износа и таблицы ресурсов.  — Дмитрий, — я прервала его на полуслове, сокращая дистанцию в один решительный рывок. — Хватит. Я обхватила его шею, чувствуя пальцами влажные жёсткие волосы на затылке, и притянула к себе. Мужчина не сопротивлялся — он замолчал мгновенно, будто и правда не хотел говорить о работе. Когда наши губы встретились, я с особым упоением двигала языком, сражаясь с его, и чувствовала, как его руки, до этого висевшие вдоль тела, медленно поднялись и легли мне на талию под водой. Его ладони были огромными и горячими, они буквально припечатали меня к его груди. Весь мир с его рушащимися стенами был чем-то нереальным, чем-то, до чего мы оба не могли дотянуться. Остались только его бешеный пульс под моими пальцами и тяжёлое, рваное дыхание генерала, которое сейчас предназначалось только мне. Когда я отстранилась, чтобы вдохнуть воздуха, я прошептала ему прямо в губы: — Тебе нужно отвлечься. Иначе ты сам просто треснешь от этой нагрузки. Дай городу постоять самому по себе еще хотя бы полчаса. — Ты опасная женщина, Лэйн, — хрипло отозвался он, и его пальцы чуть сильнее сжались на моих бедрах. — Заставляешь генерала забыть о собственном долге… — он сделал паузу, скользнув взглядом по моим мокрым плечам, — ради того, чтобы просто смотреть на тебя. — Идём, — я легонько подтолкнула его в плечо. — Нам пора выходить, пока мы окончательно не превратились в представительные изюминки. Я серьёзно, Дмитрий, у меня уже пальцы на руках сморщились. Дмитрий коротко и сухо рассмеялся, но в этом звуке уже не было прежней тяжести. Он первым направился к лестнице, выходя из воды с грацией хищника, которую не могли скрыть ни усталость, ни отсутствие одежды. Я намеренно задержалась, позволяя ему выйти первым, и не пожалела об этом. Вид воды, стекающей по его мощным бёдрам и спине, был лучшим лекарством от моей тревоги. Когда пришла моя очередь, я почувствовала, как холодный воздух купальни тут же впился в кожу миллионом иголок. Я подошла к скамье, кутаясь в огромное полотенце, которое принесла с собой. Краем глаза я видела, что он не спешит одеваться. Он просто стоял, накинув полотенце на плечи и небрежно вытирая лицо, но его взгляд был прикован ко мне. Дмитрий рассматривал меня без тени смущения и следил за тем, как я вытираю капли воды с ключиц, как ткань полотенца обрисовывает изгибы моего тела. Его взгляд, лишённый привычной дисциплины, следовал за каждым движением моих рук. Он не отвёл глаз, когда я, едва прикрывшись краем полотенца, плотно прижала ворсистую ткань к коже в области паха, впитывая влагу между бёдер. Я чувствовала, как в этот момент его челюсть сжалась ещё сильнее, а дыхание на секунду сбилось, став более шумным. В полумраке купальни его зрачки казались огромными, почти затопившими радужку, и эта немая, хищная сосредоточенность будоражила меня сильнее любых слов. Он видел всё: и то, как предательски дрожат мои пальцы, и то, как кожа покрывается мурашками не столько от прохладного воздуха, сколько от его немигающего взора и, может быть, отголосков возбуждения. — Что? — тихо спросила я, поймав его взгляд. — Ничего, — он наконец отвел глаза и потянулся за своей водолазкой. — Просто запоминаю, ради чего стоит бороться за эти чёртовы стены. Одевались мы в относительной тишине, нарушаемой лишь шорохом ткани и отдалённым гулом генераторов. В купальне было тепло, но я знала, что снаружи нас ждёт пронизывающий холод, и эта мысль заставляла двигаться быстрее. Я подошла к раковине, налила в ладонь немного чистой воды и высыпала в неё щепотку соды из баночки. Дождавшись, пока порошок превратится в кашицу, я быстро протёрла подмышки — проверенное средство, которое не давало запаху пота ни единого шанса, даже когда воды не было пару дней. Дмитрий в это время достал из своей сумки помятую жестяную банку с тальком. С особой тщательностью мужчина присыпал ладонь и короткими, вбивающими движениями прошёлся по коже под мышками и в складках паха. Такой простой и будничный жест напомнил мне, что за званием генерала и постоянно прямой спиной скрывается человек из плоти и крови. Его тело точно так же страдало от тяжёлого сукна пальто, вечного холода и грубых швов одежды. Он просто умел игнорировать этот дискомфорт, делая его частью своей повседневности. Мы стояли и чистили зубы армейским зубным порошком, который ощущался куда хуже обычной пасты и меня всё норовило стошнить. Мне нужно было как-то отвлечься, поэтому я, кивнув на банку, содержимое которой Дмитрий пару минут назад наносил на проблемные места, спросила: — Квасцы? — Обычный тальк из старых медпакетов. Вытащили с уцелевшей части базы, — отозвался он, не прерывая своего занятия. — Кожа от постоянной беготни, проверок, патрулирования, а ещё после тренировок в условиях постоянных проблем с водой преет быстрее, чем успеваешь об этом подумать. Если запустить — к вечеру будешь не бойцом, а одной большой кровоточащей мозолью, а они просто так не сходят. Я кивнула, застёгивая лифчик. Дмитрий, не говоря ни слова, аккуратно поправил завернувшуюся бретельку, задержав пальцы на моей коже чуть дольше необходимого, и оставил короткий, почти невесомый поцелуй на плече. Я невольно прижалась к нему плотнее, закрыв глаза. В памяти всплыл наш прошлый визит в Ротков — тот, что был перед самой битвой с Баалом. Тогда город казался не просто холодным, он казался зачумлённым. Вдруг вспомнилось, как мы мучились в тот год в Оксфорде: воды было ещё меньше, генераторы кашляли чёрным дымом, а каждый глоток тепла ощущался как краденый. При одном лишь воспоминании о Баале в мыслях я судорожно сглотнула, чувствуя, как в горле встал сухой, колючий ком. Пластина в затылке отозвалась едва уловимой вибрацией — фантомная боль, напоминание о том, как близко мы тогда подошли к краю, и как близко к краю была я. Тогда воздух в Роткове буквально вибрировал от присутствия чего-то древнего и беспощадного. Я помню тот липкий страх, который не смывался никакой водой, и то, как Дмитрий смотрел на меня тогда — как на инструмент, который должен сработать идеально, или сломаться окончательно. Сейчас его руки были такими же твёрдыми, но в них больше не было той пугающей, механической холодности. — Помнишь, как в прошлый раз мы были здесь? — тихо спросила я, не открывая глаз. Дмитрий замер, и я почувствовала, как его грудь тяжело вздымается у меня за спиной. — Помню, — глухо отозвался он. — Тогда я не был уверен, что мы вообще доживём до следующей зимы. И уж точно не думал, что буду стоять здесь с тобой… Вот так. Дмитрий не спешил отстраняться. Его губы, всё ещё горячие после воды, прижались к моей шее — раз, другой, оставляя на влажной коже обжигающие, влажные следы. Он понимал, что я уже где-то не здесь, и заземлял меня понятным нам обоим методом. Я почувствовала, как его ладони собственнически легли мне на живот, притягивая спиной к его груди. Вдруг его пальцы медленно скользнули чуть ниже, к самому краю белья. Он зацепил крошечный, нелепый атласный бантик на моих трусах и задумчиво покрутил его в пальцах, словно изучал какую-то диковинную, хрупкую вещь, которой не место в этом суровом мире. В этом жесте было столько затаённого обладания и тихой, почти болезненной нежности, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Какая-то часть меня хотела, чтобы он не останавливался, чтобы эти руки сорвали с меня всё лишнее прямо здесь, в полумраке… Но сам Дмитрий резко, будто через силу, выдохнул мне в затылок и разжал объятия. Магия момента разбилась о холодный воздух купальни, напомнив, что мы всё ещё в месте, в которое могут зайти те же патрульные. — Нужно идти, — коротко бросил он, потянувшись к своей одежде. Его голос снова стал ровным, почти командным, но я видела, как тяжело ему дался этот переход. Я стояла ещё секунду, чувствуя, как кожа на шее всё ещё горит от его губ, а затем мой взгляд упал на скомканные вещи у края бассейна. Я надела тёплые леггинсы под джинсы, сверху накинув компрессионную кофту и растянутое худи, которое сохранилось в моей комнате на базе. Холодный расчёт вернулся на место, вытесняя остатки возбуждения. — Мне нужно постирать бельё, — негромко сказала я, доставая из сумки свои вещи и мыло, а затем подобрала те, что у бассейна. — Не хочу оставлять на завтра, потом времени совсем не будет.  Я вздохнула, подходя к раковинам. Дмитрий не ушёл. Он стоял чуть поодаль, наблюдая за моими движениями, а затем медленно взял вещи из своей сумки, подошёл и встал рядом.  — Мне тоже нужно. Думал не стирать, чтобы ты раньше спать легла, но как хочешь, — тихо произнёс он. И тут, к моему удивлению, добавил тихое: — Развесим у себя? Я даже смутилась от такого вопроса. Нашей комнатой мне было трудно это считать, вещей Дмитрия, кроме бесконечных документов, там не было. — Конечно. Он не стал ждать приглашения. Молча взял огромный шмат хозяйственного мыла, что мы делили на двоих, и принялся за работу. Мы стояли плечом к плечу. Было в этом что-то нелепое и в то же время до боли правильное: генерал, перед которым трепещет чуть ли не весь город, и я — почти по локти в мыльной пене, стираем трусы в полумраке городской купальни. Я не выдержала и тихо фыркнула, подавляя смешок. — Что смешного? — Дмитрий искоса взглянул на меня, не прерывая мерных движений рук. — Просто подумала… Если я завтра выйду на площадь и скажу горожанам, что видела, как генерал лично отстирывает своё бельё в раковине, — мне ведь никто не поверит и мой авторитет как святой рухнет быстрее, чем та стена на юге. Дмитрий едва заметно дёрнул уголком губ, в очередной раз смачивая хлопок в проточной воде. — Им и не нужно об этом знать, Лэйн. Пусть думают, что я сплю в доспехах и питаюсь исключительно приказами, а хлеб с болью вообще на завтрак каждый день ем. Людям в последнее время нужны только идолы, а не живые люди со своими… Потребностями. Я посмотрела на его руки. Огромные, со следами старых ожогов и въевшимся в поры порохом, но двигались они на удивление аккуратно. Затем я глянула на свои, куда более изящные, с острыми костяшками. — А «святая»? — тихо спросила я, наблюдая, как мыльная пена стекает по моим пальцам. — Если они увидят меня такой? Без сладких речей на устах, со щепоткой соды вместо ладана? Дмитрий остановился и посмотрел на меня. В его взгляде промелькнула странная смесь горечи и понимания. Наверное, он сам думал об этом. Точно знал, что случается, когда люди видят в тебе только инструмент. — Они испугаются, Лэйн. Увидеть в тебе человека — значит признать, что ты тоже можешь ошибаться, можешь устать или просто… Хотеть тепла. А им нужно, чтобы ты была их гарантией на спасение. Непогрешимой и бессмертной. Он протянул руку и помог мне выжать тяжелую, пропитавшуюся водой ткань. Наши пальцы на мгновение переплелись на мокром хлопке, и я почувствовала, как по рукам прошла волна тепла. — Когда в тебе видят только инструмент, ты со временем сам начинаешь в это верить. Я видел таких людей. Сначала ты — военный, потом — стена, потом — просто функция, обеспечивающая порядок. И в какой-то момент ты понимаешь: если убрать эту функцию, под ней не останется ничего. Только пустота. Я сглотнула, чувствуя, как его слова резонируют с моим собственным страхом перед пластиной. — Ты боишься исчезнуть за этим званием? — прошептала я. — Я уже исчез, Лэйн, — Дмитрий горько усмехнулся, возвращаясь к стирке. Его движения стали механическими. Значит, он снова обрастал бронёй. — Но сегодня, здесь… Когда ты смотришь на меня так, будто я всё ещё из плоти и крови, а не из приказов и устава… Это заставляет меня вспомнить, каково это — дышать самому, а не ради всего города. Он протянул руку и накрыл мою ладонь своей, прижимая её к холодному металлу раковины. — Мы — инструменты, Лэйн. Сломанные, ржавые, но всё ещё нужные инструменты. Но пока мы здесь, в этом полумраке, пока мы помним имена друг друга, а не только титулы — мы всё ещё существуем. Даже если завтра нам снова придётся стать декорациями для чужой веры. — Не думала, что ты скажешь что-то подобное. Звучит очень по-философски, — сказала я, выжимая свои трусы и майки, но руки не слушались. Пальцы казались чужими, неповоротливыми, я с трудом осознавала, какое движение сейчас выполняю. Сейчас, когда адреналин от нашей близости и тепла воды начали отступать, я наконец почувствовала, насколько на самом деле вымотана. Усталость навалилась внезапно, тяжёлым омутом, выдавливая остатки воздуха из лёгких. Дмитрий вздохнул и молча перехватил у меня мокрую ткань. Его движения были точными и мощными; он помог мне выжать всё до последней капли, чтобы я не тратила силы на эту борьбу с тяжёлым хлопком, хотя прекрасно знал, что я могла бы справиться сама. Но он видел, что сейчас я не в состоянии справиться даже с такой, казалось бы, лёгкой задачей. — Спасибо, — мягко прошептала я, — за всё, Дмитрий. Мне правда нужно было это услышать. Мужчина коротко кивнул, сдерживая зевок. В этом жесте было столько человеческого, что мне захотелось просто уткнуться ему в плечо и уснуть прямо здесь, под гул генераторов. Я взяла охапку своих вещей и направилась к сумке, но на полпути мир вокруг вдруг качнулся. Колени предательски подогнулись, и я едва не осела на холодный кафель. Влажные вещи потянули вниз, становясь непомерно тяжёлыми, а перед глазами на мгновение рассыпались непонятные серые искры. Кажется, служба и исповедь выпили из меня всё досуха, но осознавала я это только сейчас. Но даже злиться на чёртову пластину времени не осталось. Я почувствовала, как крепкая рука Дмитрия мгновенно легла мне на лопатки, удерживая от падения. Он не произнёс ни слова упрёка, не спросил, всё ли в порядке — он и так видел, что я держусь на честном слове. — Я тебя понесу, Лэйн, — сказал мужчина, помогая поднять выпавший носок. — Ты можешь отключиться. Я сделала глубокий вдох, заставляя туман в голове немного рассеяться и до боли ущипнула себя за запястье, когда сложила вещи в сумку и почувствовала, что снова готовлюсь завалиться. — Я справлюсь, генерал. Просто… Слишком много всего на сегодня. — Я поговорю с Донован о сокращении служб. Или хотя бы о их разделении, — жёстко произнёс он, явно желая довести тему до конца. Мужчина взял мою сумку с вещами, как только я застегнула своё пальто, надела шапку и потянулась, чтобы перехватить лямку. — Она эксплуатирует тебя так же бездумно, как те генераторы на юге. Но у механизмов можно заменить детали, а у тебя — нет. Выход на улицу отозвался резким спазмом в лёгких — морозный воздух после пара казался жидким азотом. Дмитрий накинул пальто и, не говоря ни слова, взял меня под локоть, направляясь к поместью. Хорошо, что идти до него было не так уж и долго. — Сомневаюсь, что она послушает, — наконец ответила я, чувствуя, как с каждым шагом веки становятся всё тяжелее. — Для неё «святая» — это ресурс, который должен работать на износ, пока в городе не наступит относительный порядок. А порядок здесь не наступит никогда. Когда мы дошли до входа, он остановился и развернул меня к себе. В свете редких фонарей его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах больше не было льда. — Послушает. Потому что я объясню ей последствия на языке цифр и рисков, — его голос стал сухим, он старался не проявлять ненужных сейчас эмоций. — Если наш «символ веры» рухнет в обморок прямо во время причастия или, что ещё хуже, начнёт бредить от истощения на глазах у толпы — мы получим не смирение, а массовый психоз. Горожане решат, что Небеса отвернулись от Роткова окончательно, и авторитет Донован падёт слишком быстро. Она явно не заинтересована в подобном исходе. Он сделал паузу, и его ладонь на мгновение сжала моё плечо, заставляя вновь проснуться, когда он открывал дверь в поместье. Как только мы миновали дежурящих солдат, которые коротко отсалютовали Дмитрию и кивнули мне, он продолжил: — Измотанный инструмент выдаёт брак, Лэйн. А в твоём случае «брак» — это потеря контроля над тем, что ты носишь в голове и теле. Я не позволю ей превратить тебя в одноразовый предохранитель, который сгорит при первом же скачке напряжения. Ей нужна живая Святая, способная связно говорить, а не её тень, которую приходится подпирать штыками, чтобы она не упала. Я криво усмехнулась, повернув ключ в замке, и впустила Дмитрия в свою нашу комнату. В устах такого сурового человека, как Дмитрий, даже забота звучала как план по минимизации ущерба, но именно это и давало мне чувство странной, извращённой безопасности. Пальцы всё ещё плохо слушались, и я замерла у порога, бессильно ковыряя верхнюю пуговицу пальто. Ткань казалась непомерно тяжёлой, а петля — слишком узкой для моих одеревеневших рук. — Повернись, — негромко сказал он, и я медленно повернулась корпусом, глядя на своего мужчину. Его руки легли поверх моих, мягко отстраняя их. Он начал расстёгивать пуговицы одну за другой, действуя с той же методичностью, с какой он минут пять назад отстирывал своё бельё. Я стояла неподвижно, затаив дыхание, и чувствовала, как его костяшки то и дело задевают мою шею и подбородок, когда он развязывает шарф. Когда мужчина закончил, его ладони скользнули по моим плечам, помогая сбросить тяжёлое сукно и повесить на кресле. Мужчина разжигал камин, пока я развешивала наши влажные вещи на батарее, а затем стала приводить себя в порядок и сняла вещи, меняя их на свою сорочку. — А теперь — спать, — отрезал он тоном, на который у меня всегда находилось мало аргументов. — Если я узнаю, что ты снова сидела над записями до рассвета, я всё-таки найду повод для наказания. И поверь, тебе оно не понравится. Нет, Дмитрий, ты ошибаешься. Мне бы точно понравилось. Я заметила, что и в его собственном голосе прозвучало что-то такое, от чего по спине пробежала волна, не имеющая отношения к перепаду температур. Он явно знал, что понравится. Наказания Дмитрия всегда были эффективными, и проверять на себе его гнев — или скорее специфическую милость — было слишком волнительно.  — Я поняла, — прошептала я, прищуриваясь и слегка склоняя голову. — Генерал.  Я подалась вперёд и быстро обняла его, на мгновение прижимаясь к жёсткой ткани пальто. Затем приподнялась на цыпочки и чмокнула его прямо в след старого перелома на носу, который только добавлял ему обаяния в моих глазах. Дмитрий на мгновение замер, словно не ожидая такой вольности, но затем его рука тяжело легла мне на затылок, прижимая на секунду крепче, не позволяя мне отстраниться, наклонил мою голову, и его губы накрыли мои. Это не было требовательным поцелуем генерала; скорее, это был собственнический жест мужчины, который наконец позволил себе глоток свежего воздуха, который готов был делить на двоих. В этом поцелуе смешалось всё: вкус горячего пара, горечь мятной пасты, его невысказанное беспокойство и моё желание, которое вспыхнуло с новой силой и ощущалось чётче. Я почувствовала, как его вторая рука собственнически легла мне на талию, прижимая так крепко, что пуговицы его пальто вдавились в мою грудь. Но магия момента разбилась о мою собственную слабость. Мир вокруг вдруг качнулся так сильно, что я, не разрывая поцелуя, нелепо взмахнула рукой, пытаясь удержать равновесие. Мозг просто отключился, отказываясь обрабатывать сигналы. Адреналин отступил, оставляя после себя звенящую пустоту. Дмитрий тут же разорвал поцелуй и подхватил меня под мышки, не дав осесть на пол. Его лицо было совсем рядом — затуманенные желанием глаза моментально сменились жёсткой фокусировкой командира, оценивающего состояние бойца. — Я зайду завтра после службы. Проведу тебя до поместья. Или, если захочешь, прогуляемся по городу, — сказал он, и его голос доносился до меня словно сквозь толстый слой ваты. Я смогла лишь едва заметно кивнуть, чувствуя, как сознание стремительно утекает сквозь пальцы. — Засыпай, Лэйн. Это приказ. Он помог мне дойти до кровати. Как только я рухнула на подушку, мир померк. Не было ни камина, ни мокрых вещей на батарее, ни страха перед пластиной. Был только чёрный, вязкий, спасительный отруб. Проваливаясь в эту бездну, я уже на самой грани беспамятства почувствовала мимолётное, почти невесомое прикосновение его тёплых губ к коже прямо под моим глазом. Там, где была моя маленькая родинка. Запах пороха и табака — единственный аромат, приносивший покой в этом чёртовом мире — стал последним, что я ощутила, прежде чем окончательно исчезнуть в темноте.