Сакраментарий

Службы всегда казались мне слишком однообразными. Даже сейчас, глядя на что угодно, но не прихожан, я думала только о том, что сегодня вечером отряд решил отпраздновать тридцать дней без пустых коек. Даже в прошлом месяце были смерти — военные гибли от ошибок, а горожане от холода, голода или проклятых жнецов.  А те не чурались нападать на тех, кто слабее. Они только на них и нападали, если не считать редкие стычки с патрульными, когда те видели нарушения. Даже недавнюю выходку в храме они не побоялись провернуть из-за того, что думали, что местная «святая» стерпит. Хотели показать свою силу и превосходство, наверное. И в который раз я стала той, на ком эту силу вымещают. Перевернув лист с текстом проповеди незаметно от людей, продолжила читать, стараясь придавать голосу больше уверенности: — Если вы чувствуете, что в душе стало пусто — не спешите заполнять эту пустоту отчаянием. Пустота иногда бывает передышкой. Как глубокий вдох перед тем, как снова сделать шаг. Даже земля зимой кажется мёртвой, но под снегом уже готовится к жизни зелень… Но мой взгляд то и дело ускользал к часовому у двери, который всеми силами прикидывался стеной, снегом, кирпичом и плинтусом одновременно, стараясь не пугать детей своим суровым взглядом и пушкой наперевес. Дмитрий перед службой по рации сообщил мне, что этот солдат доведёт меня до поместья, потому что в последнее время на службах стало появляться слишком много культистов. И хоть они не были похожи на жнецов, вероятность того, что они — ключники, с каждым днём росла всё сильнее. Культ даже сейчас набирал больше и больше людей, и многих своих прихожан я видела в их облачениях где-то в городе. Я не думала, что они приходят и планируют что-то своё. На их лицах была непривычная для таких гнилых людей искренность и на «Обрядах преломления» они всегда уступали еду детям. Я понимала, что расслабляться нельзя, но и бояться мне их было трудно. В основном из-за того, что я чувствовала присутствие братьев и видела караульного перед собой.  — …Помните, — я обвела взглядом затихший зал, задерживаясь на лицах тех, кто прятал озябшие руки в складках поношенной одежды. — Зима не длится вечно. Тишина под снегом — это не смерть, это накопление сил. Позвольте этой тишине стать вашей крепостью, а не вашей клеткой. Берегите друг друга. И пусть сегодняшний вечер станет для вас временем покоя, а не тревоги. Так предрешено. Я подвинула листок ближе к середине и закрыла Книгу Апокалипсиса. Глухой звук хлопка эхом разнёсся под сводами, оповещая о том, что на сегодня моя роль завершена. Прихожане начали медленно подниматься; в воздухе на мгновение зависло нечто, похожее на смирение. Когда я повернулась, чтобы сойти с возвышения, Каин и Авель уже ждали меня. Они стояли дальше, по обе стороны от кафедры, словно два изваяния, чьё присутствие ощущалось кожей — холодом и едва уловимым треском статического электричества. Или это моё тело так покалывало после длинной службы. — Очень вдохновляюще, — негромко произнёс Каин, когда мы вошли в тень бокового нефа. В его голосе всегда трудно было разобрать, была ли это насмешка или констатация факта, чем он меня невероятно раздражал. — Сама веришь в «крепость из тишины»? — Людям нужно во что-то верить, чтобы не сойти с ума, — ответила я, не глядя на него. — Это функционально. — Функционально, — хмыкнул Авель, поравнявшись со мной, и я нарочно старалась идти быстрее. — Ты становишься всё более практичной, Лэйн. Это радует. Идём, мы проводим тебя до комнаты, пока толпа не хлынула к выходам. Мы шли по холодным коридорам в молчании. Братья оставили меня у двери моей комнаты, обменявшись короткими взглядами, которые я предпочла не обдумывать лишний раз. Оказавшись внутри, я первым делом заперла замок. На мгновение мне показалось, что в узкую щель под дверью кто-то заглянул — чья-то тень на миг перекрыла полоску света из коридора. Я замерла, прислушиваясь к биению собственного сердца, но снаружи было тихо. Паранойя? Или снова влияние пластины? Когда я просыпалась ночью, а Дмитрия или Анны рядом не было, я видела тени. Знала, что это лишь игра моего воображения, но эти тени часто принимали очертания Баала. Меня едва не передёрнуло, но пришлось взять себя в руки. Я подошла к мутному зеркалу в углу и начала медленно расстёгивать застёжку на платье. Вдруг мой взгляд скользнул по отражению. Я замерла, оглядывая себя: рёбра больше не выпирали так пугающе, как в первые недели после пробуждения. Ключицы всё ещё были острыми, но кожа на плечах и бёдрах стала мягче, линии же — плавнее. Значит, я набрала вес. Кости больше не обтягивала одна лишь кожа, и это странное физическое возвращение к жизни вызывало внутри лишь холодное любопытство. Я словно наблюдала за ростом подопытного образца в лаборатории, а не за собственным телом, хотя различать эти два понятия после лаборатории мне было трудно. Только недавно я снова начала чувствовать себя так, будто меня ничего не изменило, хотя я знала, что это не так, и лгала в первую очередь самой себе.  Переодевшись в своё пальто, я вышла в холл, где меня уже ждал Курт. Солдат стоял у выхода, сжимая в руках винтовку. Его лицо было каким-то невзрачным, пока он не увидел меня. — Готовы, Лэйн? — спросил он, кладя руку на ручку двери. Мне показалось, что в его тоне сквозило что-то, что одновременно напоминало мне уважение и иронию. — Готова, Курт, — кивнула я, надевая перчатки. У самого угла здания из тени колонны шагнула женщина. Она крепко держала за руку девочку лет семи. Курт тут же сделал шаг вперёд, преграждая им путь и опуская руку на затвор, но я мягко коснулась его локтя, вновь надевая маску проповедницы и выпрямляя спину. — Всё в порядке. Женщина выглядела измождённой, но в её глазах горел какой-то фанатичный блеск, заставляя меня напрячься и кинуть взгляд на Курта, который замер в стойке готовности. Дмитрий рассказывал, что это состояние расслабленной бдительности: со стороны кажется, что солдат отдыхает, но на деле он готов к атаке в любой момент. Девочка же, смущённо шмыгнув носом, протянула мне лист бумаги, сложенный вчетверо. — Это вам, — прошептала она. — Чтобы вы знали и помнили, как мы вас любим. Я развернула лист. На грубом рисунке была изображена я в золотой короне и с огромными, переливчатыми крыльями феи. Но больше всего поразило не это. Маленькая художница поместила меня не в холодный храм и не в заснеженный город, а в яркий, неправдоподобно зелёный лес. — Вы наша спасительница, — добавила она, глядя на меня снизу вверх с такой надеждой, что мне стало трудно дышать. Спасительница. Слово отозвалось внутри тяжёлым гулом, и в голове мгновенно загудело, вспышками всплывали фрагменты того, как я «спасала» это человечество и как я мучаюсь сейчас, после этого же «спасения». Вместо сострадания или радости я ощутила лишь колоссальный груз чужих ожиданий, который давил на плечи сильнее, чем ожидания Донован на мозги. Я заставила уголки губ приподняться, выдавливая подобие улыбки. Ощущалось это почти всегда болезненно — имитировать теплоту, которой во мне не было. Или теплоту, которая предназначалась только определённому кругу лиц в виде отряда.  — Спасибо, — мой голос прозвучал тише, чем я планировала. — Очень красиво. Береги себя. Мы вышли на морозный воздух. Снег летел в лицо, а я всё сжимала в кармане этот листок, чувствуя себя самой большой обманщицей в этом умирающем мире. Ещё паршивее было осознавать то, что этой обманщицей я стала не по своей воле. И грехи собирала я тоже не из своего желания. От этих мыслей снова стало тошно, и я даже не хотела портить Курту настроение холодным «Спасибо». Лишь кивнула и открыла дверь в поместье, ступая в пустующую сейчас гостиную и, чеканя шаг, направилась к своей комнате. Там я стянула верхнюю одежду и открыла готовый с полудня термос, в котором был свежесваренный из посаженных Грегом в теплицах ягод компот. Кажется, тут была земляника, малина и ежевика. Это был первый урожай, который созрел через пятьдесят дней после посадки, и осознание того, что в скором времени ягоды можно будет есть просто так, меня даже радовало. Недавно в наш рацион вошли редис и латук. Я любила похрустеть ими просто так, а вот Анна редис терпеть не могла. Она всегда отдавала свои порции мне в обмен на листья салата. Остальные вечно удивлялись нашему бартеру, а я лишь пожимала плечами, довольно похрустывая овощами. Прошло время, но эта сцена до сих пор вызывает у меня смешок. Помню, как она рискнула попробовать свежесорванный плод и тут же изменилась в лице, героически работая челюстями. А Дмитрий просто доел остаток и скорчил настолько нелепую мину, что не рассмеяться — или хотя бы улыбнуться — было невозможно. Остальные, конечно, тоже всё видели, но предпочли разыграть спектакль коллективного безразличия. Другим членам отряда тоже не понравилось, потому что это слишком горький сорт, но я лишь радовалась, потому что это чем-то напоминало мне еду в Северной Каролине. Южане славились своей любовью к острому и горькому, и повезло, что острое любила и я. Я как раз допивала напиток, который согревал голосовые связки после долгой проповеди, и ко мне коротко постучали: я знала этот стук. Сейчас сюда вломится Анна. Только она могла так беспардонно врываться в моё личное пространство, потому что в последнее время, особенно после проведённого в лаборатории, мы стали ближе. Голова девушки уже материализовалась в дверном проёме, ища меня взглядом. — Занята?  Я помотала головой, закрывая пустой термос, и кивком пригласила внутрь, пережёвывая ягоды.  — Как прошла служба? Без происшествий? — сказала Анна и вошла в комнату, прикрыв за собой дверь. Я молча кивнула в сторону стола, где лежал развёрнутый рисунок. Анна подошла, склонив голову набок, и на её лице отразилась смесь умиления и грусти.  — Ого. Крылья феи? И лес… — она коснулась пальцем яркого пятна на бумаге. — А ты здесь настоящая красавица, Лэйн.  — Я здесь обманщица, — отрезала я, чувствуя, как внутри снова вскипает тошнота. — Мне физически плохо от того, что я стою на этой кафедре и несу чушь, в которую сама не верю ни на йоту. Я обещаю им весну, когда вокруг — только вечная мерзлота и жнецы. Это как кормить голодного картинками еды. Анна вздохнула и присела на край кровати, сложив руки на коленях. В её взгляде не было осуждения — только какое-то понимание человека, который тоже каждый день делает то, что должен, а не то, что хочет. — Иногда картинка еды — это единственное, что заставляет желудок не переваривать самого себя, — тихо сказала она, а потом вдруг встрепенулась, отгоняя тяжёлые мысли. — Так, нужно отставить самобичевание. Сегодня у нас тридцать дней без потерь. Это праздник. И ты на нём должна выглядеть не как святая мученица, а как… ну, хотя бы как живой человек. Дмитрий точно оценит.  Я сглотнула, когда Анна присмотрелась к моим волосам, и затем аккуратно провела по ним рукой, наслаждаясь мягкостью. Мягкими они были только после использования самодельной маски — масло, отвар из трав и эфирные масла. Дмитрий наслаждался запахом, а я тем, что мне не приходилось выскубывать лоскуты, как было раньше. — Давай я тебе локоны накручу? На бигуди. Я скептически приподняла бровь, глядя на своё отражение. — У меня есть выбор? — Я спросила для приличия, — Анна уже вскочила на ноги, сияя непривычным для неё энтузиазмом. — Жди здесь, я сейчас! Через пару минут она вернулась, прижимая к груди странную жестяную коробку. Внутри перекатывались тяжёлые, подозрительного вида цилиндры из розового пластика с какими-то сеточками, которые когда-то явно были белыми. — Что это? — я с опаской ткнула пальцем в один из них. — Выглядят как детали для самодельной бомбы.  — Почти, — хмыкнула Анна. — Это старые советские термо-бигуди. В Штатах были всякие электрические штуки, а тут — классика. Их нужно варить. — Варить? — мне вдруг невольно вспомнился, как мы с Грегом и Ноа варили компот. — Мы собираемся их есть? — Моя мама всегда такие использовала, — Анна на мгновение запнулась, и в её глазах промелькнула какая-то непривычная для её характера меланхолия. — Говорила, что ни одна плойка не даст таких стойких кудрей. У тебя волосы густые, должно получиться просто шикарно. Идём на кухню. Мы спустились вниз. На кухне было непривычно людно — двое солдат из патруля что-то увлеченно обсуждали, привалившись к разделочному столу. Когда мы с Анной вошли и водрузили на плиту кастрюлю с водой, а затем торжественно высыпали туда розовый пластик, разговоры стихли. Один из бойцов — кажется, это был Марк — осторожно заглянул в кастрюлю. — Э-э… Лэйн, вы решили сменить диету? Это какая-то новая форма аскезы? Я медленно повернула к нему голову, сохраняя спокойное выражение лица, с которым обычно цитировала свои священописания. — Если вы не перестанете совать нос в чужие дела, — начала я, специально выдерживая театральную паузу, — я заставлю вас это съесть. Во имя вашего же спасения, разумеется. Очистите душу через пластик. Солдаты переглянулись. Марк мгновенно выпрямился, пробормотал что-то про «срочный обход периметра» и вместе с напарником ретировался из кухни в два широких шага.  — Зря ты так, — хихикнула Анна, помешивая бигуди ложкой. — Теперь пойдёт слух, что святая проповедница Лэйн готовит приворотное зелье из розовых цилиндров вместе с сестрой местного сурового генерала. — Пусть говорят что хотят, лишь бы не мешали, — протянула я, наблюдая за тем, как пластик подпрыгивает в кипящей воде. — Знаешь, Анна… Страшно даже представить, зачем Романов хранил такое у себя в поместье. У него были тайные планы на вечернюю укладку? Анна прыснула со смеху, едва не выронив кастрюлю, которую уже начала снимать с огня. — Может, это трофей? Или он ждал особого случая, чтобы поразить нас всех своей красотой. — Но ничего не вышло, и случился тот ритуал в катакомбах. Господи, эта рожа… — прошептала я, на секунду прикрывая глаза и пытаясь отогнать неприятное воспоминание. — Мне сложно вспоминать его. — Не представляю, как тебя тогда не вывернуло.  — Я думала о другом. О его предательстве. Наверное, это и спасло, — пожала я плечами. — А ещё меня переполняла ненависть. За то, что он сделал тогда, когда очень благородно решил защитить меня перед генералом, а перед этим отравил нас с Ноа. Он был жалок. — Эти мысли стали посещать меня ещё в тот день, когда я его увидела впервые. Ноа не зря называет его напыщенным индюком. Мы обе замолчали, вспоминая ту жестокую ночь. Наверное, только тогда я впервые что-то почувствовала к Дмитрию настолько сильно. Осознавать, что из-за моей ошибки он чуть не погиб, было тяжко. Но я не видела и капли сожаления в его глазах. Невольно вспомнилось, как он запутался в одеяле, пока мы ехали до Оксфорда. Его шутки… Кажется, в тот вечер — или всё же ночь — мы взаимно приоткрылись друг другу. В каком-то роде даже обозначили влечение, но нас тогда прервал Грег, которому я была благодарна. Мне нельзя было думать о чём-то другом, кроме цели.  С кастрюлей в руках, из которой валил пар, мы потащились обратно наверх. Грохот наших шагов по лестнице и мой сдавленный смех вперемешку с шутками про вкус вареного пластика — в этот момент всё казалось почти нормальным. Словно нет никакой зимы, никаких культистов и никакой проповедницы. Есть только две девушки, которые просто хотят выглядеть лучше перед своеобразной вечеринкой.  В комнате пахло горячим пластиком и чем-то травянисто-сладким. Наверное, это влага из пахнущих маской волос выпаривалась. Анна действовала очень уверенно — доставала из кастрюли обжигающе горячие цилиндры, ловко накручивала на них пряди моих волос и закрепляла пожелтевшими от времени сеточками. От тепла, разливающегося по коже головы, меня начало немного клонить в сон, а мысли стали уплывать, не давая зацепиться за что-то одно.  Я смотрела в зеркало на свои руки, лежащие на коленях, и чувствовала себя странно отстранённой. Будто это не мои волосы накручивают, а я просто наблюдаю за процессом со стороны, изучая Анну и своё отражение как интересный объект. — Как думаешь… — начала шёпотом я, и, прочистив горло, продолжила: — Ему понравится? Ну, Дмитрию. Анна замерла на секунду, закрепляя очередную бигуди у меня на затылке, аккурат рядом со шрамом. В отражении я увидела, как её губы тронула какая-то странная для неё самой улыбка. — Лэйн, я тебе так скажу: он оценит даже если ты налысо побреешься, — она снова принялась за работу. — Дмитрий не из тех, кто выбирает женщину по картинке в журнале. Он выбрал тебя не за внешность. Как и ты его. Вы оба… слишком сложные для простых симпатий. Я нахмурилась, пытаясь осознать её слова. «Слишком сложные». Мои эмоции сейчас напоминали битое зеркало: я видела отражение, но не могла собрать его в единую картину. Я не знала, что чувствовать. — Ты… — я помедлила, прежде чем задать вопрос, который вертелся на языке. — Ты помнишь его прошлых девушек? Какими они были? Анна вздохнула, аккуратно разделяя следующую прядь. — Помню парочку. Знаешь, похожих на тебя точно не было. Они были… — она задумалась, поднимая взгляд к потолку. — Обычными. Красивыми, яркими, но совершенно обычными. И я никогда не видела его таким… довольным, что ли? А он сейчас довольный, даже несмотря на весь ад вокруг. Уставший — да. Но довольный.  Она пригнулась, опираясь на спинку стула, чтобы видеть моё лицо в зеркале. — Раньше он всегда был будто не в своей тарелке. Те женщины… Каждая пыталась его под себя подстроить. Сделать его мягче, удобнее, предсказуемее. Они не понимали, что Дмитрий — скала. Его нельзя обтесать под садового гнома, не разрушив саму суть. А ты… Ты его не переделываешь. Я задумалась над её словами. Неужели секрет был в этом? В том, что я не ждала от него того, чего он не мог дать, просто потому что сама не знала, чего хочу? Мы впервые говорим с Анной о Дмитрии в таком ключе. Мне было неловко, я не знала, как себя вести, и просто кивнула, думая о том, что мы с Дмитрием правда похожи. Оба нашли в друг друге зеркало, которое устроило обоих. Только это зеркало, как и положено, отражало только инверсию нас самих. — Он не был собой с ними, я точно это знаю, — продолжала Анна, поднимаясь. — А с тобой ему не нужно быть кем-то ещё. И ты сама этого хочешь. Это дорогого стоит в наше время. Последняя бигуди заняла своё место. Теперь моя голова напоминала странную конструкцию из розового пластика, и я не сдержала короткого смешка, глядя на этот нелепый вид. — Ну вот, — Анна похлопала меня по плечу, отгоняя лишние мысли. — Теперь ждём, пока остынут. Можешь пока потренироваться в своей «фирменной улыбке», хотя, как по мне, ты и с бигуди на голове выглядишь пугающе авторитетно. Если выйдешь на балкон — горожане поднимут взор и падут на колени перед божеством.  — Это из-за взгляда, — отозвалась я, коснувшись пальцем одной из горячих штуковин. — Взгляд «святой» не спрячешь даже за розовым пластиком. Анна рассмеялась и уселась рядом на стул, вытягивая ноги. В этот момент, в полумраке комнаты, под тихий треск остывающих бигуди, я впервые за долгое время поймала себя на мысли, что мне… Спокойно с кем-то помимо Дмитрия, хотя даже с ним иногда было тревожно. Не радостно, не весело — эти чувства всё ещё были для меня слишком сложными конструкциями, — а именно спокойно. — Знаешь, — прошептала я, глядя на своё отражение. — Наверное, Романов всё-таки был полезен. Хотя бы ради этого момента. — Если бы он знал, что его бигуди станут символом твоего сближения с Дмитрием, он бы точно перевернулся в гробу, — фыркнула Анна. — И пускай переворачивается, — я прикрыла глаза, чувствуя, как жар от бигуди постепенно сменяется приятной теплотой. — Там ему и место. Бигуди постепенно остывали, пока я массировала уставшее лицо по какой-то старой технике, чтобы выглядеть хоть немного живее. В комнате стало непривычно тихо, и я по привычке начала считать тиканье часов, как делала всегда, когда не могла заснуть. Затем, когда наскучило, посмотрела на Анну через зеркало. Она задумчиво перебирала пальцами край кастрюли, и в её обычно живом — или хотя бы дерзком — взгляде появилось что-то непривычно туманное. — Как там Соня? — спросила я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал максимально обыденно. — В последнее время вы… проводите вместе много времени. Анна вздрогнула, плечи её на мгновение напряглись, а взгляд тут же метнулся к двери, проверяя, закрыта ли она на щеколду, словно это могло как-то помочь, если особо настырливый солдат решит подслушать наш разговор.  — Соня? — переспросила она, и в её голосе проскользнула фальшивая нотка, которую я хорошо запомнила, потому что этот полутон слишком часто мелькал в разговорах с Донован, пока они меня лечили. Да и со мной в первое время нахождения в отряде. — Да нормально. Работает. Как и все мы. Я не стала отводить взгляд. В этом новом мире ложь была слишком роскошным инструментом, чтобы тратить его на единственную подругу в этом хаосе. — Я просто заметила, что вы стали ближе, — добавила я мягче. — Это неплохо, Анна. В этом месте близость — дефицит. Анна молчала слишком долго, и я уже начала думать, что диалог можно считать завершённым. Но тут она вдруг медленно выдохнула, и её защитная броня начала давать трещины. Девушка опустилась на стул рядом со мной, подперев подбородок рукой. — Сложно всё, Лэйн, — призналась она наконец, и её голос прозвучал глухо. — Нам обеим сложно. В таком мире… Чувства кажутся какой-то ошибкой системы. Ты строишь что-то внутри, а потом понимаешь, что завтра кого-то из нас может просто не стать. Или того хуже — эти переглядывания её с Ваном… Она на секунду замолчала, и на её лице отразилась смесь горечи и растерянности — этого я не видела давно. Ещё со времён той злополучной поездки в Ротков. — Иногда мне кажется, что я всё придумываю. А иногда — что она просто ищет опору там, где её проще найти. Это смущает. И очень сильно пугает. Влечение к девушкам я ещё не испытывала. Они нравились мне, да, но так открыто ещё не было. Мне стало неловко. Сопереживание всё ещё давалось мне с трудом, но я чувствовала, да и сама хотела, что-то сказать. Что-то, что не будет звучать как цитата из проповеди. — Ты всегда можешь поделиться этим со мной, — произнесла я, глядя на свои руки. — Если уж я доверяю тебе… ну, свои мысли о Дмитрии и всё остальное, то это справедливо. Мы тут все немного поломанные. Если мы не будем говорить об этом друг с другом, то окончательно превратимся в тех жнецов, только с человеческими лицами. Анна слабо улыбнулась, и в её глазах даже промелькнула благодарность, которую я видела слишком редко, а если видела — считала знаком, что день сегодня пройдёт удачно.  — Святая Лэйн предлагает исповедь? — подмигнула она, возвращая себе часть привычного задора. Теперь это была та Анна, которую я точно знаю. — Ладно. Ловлю тебя на слове. Но учти, мои душевные терзания порой похлеще любого Апокалипсиса. — Переживу, — я позволила себе едва заметную усмешку. — После варёного советского пластика мне уже ничего не страшно. Анна рассмеялась, и напряжение окончательно развеялось. Девушка поднялась и начала аккуратно снимать первую бигуди с моего виска. Упругий локон пружинкой упал мне на щеку. — Ну, смотри, Лэйн… Кажется, Романов всё-таки оставил нам стоящее наследство. Сейчас доделаем, и пойдём показывать нашему генералу, ради чего мы тут рисковали рассудком, твоей репутацией и кастрюлей. Я смотрела, как в зеркале меняется мой облик — из строгой, почти прозрачной тени я превращалась во что-то живое, почти пугающе настоящее. И самое странное было в том, что это отражение мне начинало даже нравиться. Я никогда не задумывалась о своей привлекательности, но объём на волосах делал мои глаза намного выразительнее. Последние штрихи преображения превратили комнату в некое подобие гримёрки, которые я посещала у одной из подруг в прошлой жизни. Анна, воодушевлённая успехом с бигуди, выудила из своего бездонного чемодана платье, которое я пару раз видела в шкафу в Оксфорде, но, видимо, она упросила Яна привезти его со всеми уцелевшими вещами.  — Оно мне немного большевато в груди, а на тебе сейчас будет сидеть идеально, — заявила она, протягивая мне свёрток из тёмной, эластичной ткани. Платье было обтягивающим, глубокого чёрного цвета, с открытыми плечами и вырезом вида «квадрат». Когда я надела его, ткань обхватила фигуру, подчёркивая новые изгибы, которые я совсем недавно изучала в зеркале. Я повернулась вбок, оценивая то, что уже сама себе не казалась такой болезненно худой. Мои ладони медленно скользнули вниз по талии, оглаживая теперь уже плавный, налившийся силуэт. Плотная ткань платья послушно повторяла каждое движение, подчёркивая каждый новый миллиметр моего присутствия в этом мире. Я задержала руку на животе, чувствуя под пальцами мягкий, непривычный изгиб. Больше не было тех острых, пугающих углов и впадин, которые раньше напоминали о хрупкости. Теперь там была приятная тяжесть и объём. Я сделала глубокий вдох, наблюдая, как натягивается чёрный глянец ткани на моих формах, и едва заметно улыбнулась самой себе. Моё тело больше не собиралось исчезать. — Ну всё, — выдохнула Анна, сама уже переодевшаяся в тёмно-синий костюм. — Теперь ты официально не проповедница, а главная проблема Дмитрия на этот вечер. Пошли, нас там уже потеряли. Мы спустились на кухню, где вовсю кипела работа. Нужно было нарезать остатки запасов и подготовить стол к празднованию. Едва мы переступили порог, Лестер, который как раз пересчитывал тарелки, замер с одной в руках.  — Ого… Лэйн? — он присвистнул, расплываясь в искренней улыбке. — Слушай, тебе невероятно идёт. Ты будто… ожила, что ли. — Аккуратнее с комплиментами, Лестер, — подал голос Ноа. Он сидел в углу с планшетом, что-то высчитывая, и даже в праздник оставался верным своей натуре занозы. — Наш генерал, если услышит, будет очень недоволен такой дистракцией. Тебе, Лэйн, может и ничего не будет, а вот Лестеру завтра точно прилетит лишний сет на тренировке. Или два. Дмитрий умеет быть очень убедительным в вопросах дисциплины. Я лишь хмыкнула, принимаясь за нарезку хлеба. Ноа закатил глаза, но я видела, что даже он на секунду задержал на мне взгляд, прежде чем снова уткнуться в цифры. В этот момент в дверях появилась Соня. В кухне мгновенно переменилась атмосфера, даже мне стало не по себе. Она замерла, и я кожей почувствовала, как её взгляд буквально прикипел к Анне. Та, в свою очередь, резко увлеклась пересчитыванием бокалов и чашек, демонстративно не поднимая головы. Соня молчала, переводя взгляд с нарядной Анны на меня. В её глазах читался немой вопрос: «Что здесь вообще происходит? С чего такие перемены?». Я просто пожала плечами, делая вид, что крайне сосредоточена на толщине кусков хлеба. — Понятно, — бросила Соня. В её голосе сквозило раздражение, смешанное с какой-то затаённой обидой. Девушка хлопнула руками, развернулась и вышла из комнаты, даже не взяв то, за чем пришла. — Какая драма, — прокомментировал Ноа, вставая, чтобы наконец засыпать, кажется, перловую кашу. — Анна, иди уже в гостиную, помогай там. А то от твоего присутствия здесь скоро приборы начнут гнуться. Анна закатила глаза, бросила на меня быстрый взгляд и, вздохнув, ушла вслед за Соней, оставив меня наедине с этими двумя придурками. Дверь снова хлопнула, и в кухню ввалился Грег. В руках он бережно держал несколько увесистых связок ярко-красных помидоров. От него пахло землёй, теплицей и свежестью — запахом, который в этом мире казался мне самой почти забытым. — Первый урожай! — торжественно объявил он, водружая добычу на стол рядом с несколькими пучками редиски и сиротливой парой початков горошка. — Пятьдесят дней мучений, и вот они. Наверняка пока безвкусные, водянистые, но это норма для первого раза. — Можно? — я потянулась к одной из веток, откладывая нож. Мужчина кивнул, сияя от гордости. Я поднесла помидоры к лицу и глубоко вдохнула. Резкий, специфический аромат зелёной ботвы и сладковатой кожицы ударил в нос. Это было так… по-настоящему. На секунду в голове вспыхнуло воспоминание из детства: лето, солнце, корзина с овощами на деревянном столе; бабушка, которая нарезала мне помидор и я вгрызалась в него, глядя на задний двор и бегающую за бабочкой кошку — Эку.  — Пахнут потрясающе, Грег, — искренне сказала я, и на этот раз мне не пришлось выдавливать улыбку. — Плевать на вкус. Они пахнут как лето. — Вот и я о том же, — Грег довольно хлопнул в ладоши. — Ладно, режь их, Лэйн. Пусть сегодня у нас будет настоящий пир. Я пойду помогу таскать девушкам стулья.  Я взяла нож, чувствуя, как внутри понемногу утихает привычный холод. Сейчас в отряде не было так неловко, как раньше. Неловко мне было в основном из-за того, что нормально кроме Анны и Дмитрия со мной во время болезни не говорил, но я узнала, что пока Дмитрий выводил меня в лес многие из ребят старались чем-то дополнительно нагрузить Донован. За это, конечно, они получали некоторую привилегию у генерала, но всё равно осознавать это было приятно.  Я закончила с помидорами, нарезав их на четыре дольки. Глядя на то то, как красный сок растекается по доске, я думала о том, что этот отряд — странная, поломанная, но всё же семья. Мысль о том, что ребята по собственной инициативе подгружали Донован работой, пока я лежала на койке, чтобы дать мне лишний час прогулки с генералом, отозвалась в груди чем-то тёплым. Это было непривычно. Обычно люди в моём прошлом старались использовать мою слабость, а не прикрывать её. В гостиной уже было шумно. Столы сдвинули, накрыв их разномастными скатертями. В воздухе стоял гул голосов, прерываемый звоном посуды. Я вошла, стараясь не привлекать лишнего внимания, но в облегающем платье и с локонами, которые мягко пружинили при каждом шаге, остаться незамеченной было невозможно. Разговоры на мгновение затихали, когда я проходила мимо, и возобновлялись с новой силой. Я села за стол, чувствуя на себе любопытные взгляды. Анны рядом не было — она о чём-то негромко спорила с Грегом в углу, а Соня сидела максимально далеко, делая вид, что её очень интересует содержимое её тарелки, которое она с особой тщательностью перемешивала. Дмитрия всё ещё не было. Мы начали без него — в отряде не принято было ждать, если кто-то задерживался на службе, мы просто оставляли лишнюю порцию. Но всё же я то и дело поглядывала на дверь. Через полчаса та распахнулась с тяжёлым стуком, впуская в натопленное помещение струю ледяного воздуха. Вошёл Дмитрий вместе с патрульными и Яном, в помещении выпустившим струю дыма. На его плечах ещё лежал снег, а лицо казалось слишком уставшим после долгого обхода. Он начал расстёгивать пальто, на ходу отдавая какие-то короткие предложения солдатам, пока его взгляд не начал блуждать по залу. И когда он нашёл меня, его движения на долю секунды замедлились. Я видела, как расширились его зрачки, когда он оценил и платье, и открытые плечи, и мои волосы. Это был не тот взгляд, которым он смотрел на «святую» или на криптографа. От этого взгляда попыталась унять дрожь в коленках, оглядываясь, и тут же отодвинула стоящий рядом со мной стул, прочищая горло:  — Садись здесь, Дмитрий. Патруль никуда не убежит, а лишняя порция убежать от тебя может. Солдаты переглянулись. А Дмитрий, обычно сохраняющий дистанцию, направился ко мне, и я на секунду разнервничалась так, что вспотели ладони. А вдруг поползут слухи? Я знала, что наши отношения — и так широко известная тайна, но осознавать то, что мы заявили о себе, пусть и таким простым способом, не могло не волновать. Он сел рядом, и от него пахло холодом, порохом. А ещё совсем немного ароматом, который я так привыкла чувствовать, когда мы были одни — потом, смешанным с запахом оружейного масла и хвоей.  Я ожидала кивка, сухого «спасибо» или простого игнорирования, но он сделал то, чего явно не ожидал никто. Его тяжёлая, мозолистая рука поднялась и уверенно легла мне на плечи, притягивая чуть ближе к себе. Пальцы на мгновение сжали открытую кожу моего плеча, и этот жест был красноречивее любого громкого слова. В голове на секунду воцарилась пустота — я пыталась классифицировать это ощущение. Значимость? Безопасность? Впервые за долгое время я почувствовала себя не просто «святой» или криптографом, которого нужно беречь ради знаний, а кем-то, чьё присутствие жизненно важно для человека, сидящего рядом. Я позволила себе немного расслабиться и опереться о его плечо, засматриваясь на неидеальный профиль.  Тишина, повисшая в гостиной после жеста Дмитрия, слишком ощутимо давила на мозги. Солдаты, привыкшие видеть в своём генерале живое воплощение устава и стальной выдержки, кажется, даже застыли. Все, кроме Ноа и тех, кто был с нами в ту поездку. Первым опомнился Лестер. Он выразительно посмотрел на тяжёлую руку Дмитрия, покоящуюся на моём плече, затем на локоны, и, наконец, расплылся в своей самой невозможной ухмылке. — Ну всё, ребята, расходимся, — громко провозгласил он, отсалютовав кружкой. — Похоже, холодная война официально окончена. Наступила оттепель, причём такая, что лёд на периметре скоро сам растает. По залу прокатился несмелый смешок, переросший в одобрительный гул. Ноа что-то пробурчал про «нарушение устава и здравого смысла», но даже он не решился испортить момент, утыкаясь обратно в свою тарелку. Дмитрий даже не убрал руку, хотя я думала, что после такого он точно отпустит меня. Напротив, он наклонился к моему уху, игнорируя колкость Лестера, и его голос предназначался только мне: — Где Анна? Почему она не за столом и даже не посмотрела в мою сторону, когда я вошёл? Что-то случилось? Я почувствовала, как его взгляд сканирует пространство в поисках сестры. Я слегка качнула головой, коснувшись его плеча своим. — Не здесь и не сейчас, Дмитрий, — прошептала я в ответ, обдав ухо Дмитрия теплом. — У них там свои аномалии. Женские бури пострашнее ваших снежных заносов. Дай ей время. Он недовольно нахмурился, но спорить не стал, принимая правила игры, которые я навязала, глядя на то, как всем медленно наливают очищенный самогон. Я засмотрелась на потяжелевший взгляд Дмитрия и тоже задумалась, кладя голову ему на плечо. Мы ведь не праздновали саму жизнь, а отсутствие смерти. Каждый из присутствующих, особенно после пережитого, осознавал, что этот месяц был случайной милостью судьбы, чья доброта может закончиться слишком быстро прямо завтра. Мы собирались пить не за достижения, а за то, что сегодня нам не нужно было вычеркивать очередное имя из списка довольствия. Это были тихие поминки по тем, кто не дожил, замаскированные под веселье. Благодарность за то, что сегодня рядом с тобой сидит живой человек, а не сквозняк на пустом стуле. — За отряд, — коротко бросил Дмитрий, поднимая свой стакан. — За то, что мы всё еще здесь, — добавила я шёпотом, и мы выпили, морщась от яркого вкуса. Когда первый хмель ударил людям в голову и разговоры стали громче, а Лестер начал в красках расписывать подробности патруля, явно приукрашивая свою роль, мы с Дмитрием оказались в своеобразном коконе тишины. Он был в водолазке с закатанными рукавами, и в этом домашнем, почти мирном облике он казался мне куда опаснее, чем обычно.  — Как там на периметре? — спросила я, вертя в пальцах пустой бокал. — Культисты? — Активны, — Дмитрий помрачнел, его пальцы начали машинально выстукивать ритм по поверхности стола. — Оставляют знаки на снегу. Они не нападают, просто наблюдают. Словно ждут, пока мы совершим ошибку. Сегодняшний часовой у храма сказал, что видел троих у кромки леса. Они просто стояли и смотрели на окна. Я вспомнила рисунок девочки с крыльями феи, оставленный в моей комнате. Пусть я до сих пор не понимала, как к нему относиться, я поняла одно: — Простые люди верят, что я спасительница. А те верят, что я ключ к чему-то, — я горько усмехнулась, глядя на пустующее место Анны и Сони, которые куда-то испарились. — Иронично, правда? Быть надеждой для людей, которых ты сама порой боишься. — Тебе не нужно их бояться, пока я здесь, — отрезал он, и в его голосе снова прорезались генеральские нотки. Но затем он смягчился, глядя на мои локоны. — Эти… пружины. Которые ты накрутила. Тебе очень идёт. Я не выдержала и тихо фыркнула, тут же опуская голову, чтобы скрыть рвущийся наружу смешок. Лицо Дмитрия мгновенно посуровело, и он, рассердившись на самого себя за эту неловкость, раздражённо добавил: — Витки. Я имею в виду витки. Ну, ты поняла. — Не обольщайся, Дмитрий, — я закрыла глаза, наслаждаясь теплом, исходящим от него. — Это просто маскировка. Я всё та же Лэйн. — Тем лучше, — хмыкнул он, придвигаясь ещё ближе. — Правильное мне никогда не нравилось. Слишком много правил. А вот ты… Я усмехнулась этой намеренной паузе, расправив плечи. Наколола на вилку немного тушёнки и зачерпнула кашу. Дмитрий провёл кончиками пальцев по моему позвоночнику и его рука легла на изгиб моей талии. Затем мужчина поднял её выше, щекотнув рёбра. Сделав ещё глоток самогона с отчётливым вкусом дрожжей, от которого мне становилось тошно, я задумалась: мы сидели в самом сердце сейчас живущего мира, пили дрянной алкоголь и ели кислые, почти безвкусные, но такие живые помидоры. В этот момент — всего на несколько часов — нам было позволено забыть о том, что завтра кто-то из нас может стать просто воспоминанием. Мне хотелось провести вечер с Дмитрием, спросить у него, как прошёл день… А ещё очень хотелось, чтобы он поинтересовался, как прошёл мой. Наши порции уже были доедены, и я скучающим взглядом уставилась на стол, думая, стоит ли попросить ещё порцию самогона, но я не знала свой лимит. Донован подобные застолья не совсем одобряла, в последнее время предпочитая есть в одиночку. Боялась, что отравят?.. Анна сказала, что мне можно совсем чуть-чуть, чтобы расслабиться, и я правда выпила меньше всех. Дмитрий облизал губы и и съел ещё один кусок помидора, щедро присыпав его солью и закусив хлебом.  Через пару минут молчания и несмолкающего галдежа вокруг я прикрыла глаза, думая, что разговор окончен, потому что Дмитрий отлучился, а мне снова стало слишком холодно. А я смотрела на его удаляющийся силуэт и даже успела загрустить, прежде чем отвернуться и попросить у Лестера налить мне алкоголь, пока генерал не увидел.  Через минуту, когда я снова засматривалась на мутную жидкость в стакане я почувствовала его тепло за своей спиной и тут же его шёпот раздался над ухом: — Хочешь развеяться?  Я сглотнула, ставя стакан, и тут же поднялась, поворачиваясь к мужчине. — Хочу.  Морозный воздух после душной, пахнущей едой и дешёвым алкоголем кухни был отрезвляющим. Прежде чем выйти на балкон, Дмитрий настоял на том, чтобы я надела пальто, и сам застегнул на мне верхние пуговицы, задерживая пальцы у самого горла чуть дольше, чем того требовала необходимость. — Жди здесь, — коротко бросил он, когда мы вышли на широкую террасу, скрытую от глаз патрульных выступом стены. — Я сейчас. Я осталась одна. Снег медленно опускался на перила, а внизу, в темноте, угадывались очертания некоторых патрульных и редкие огни постов. Ветер шевелил мои волосы, и я поймала себя на мысли, что мне всё равно на холод. Внутри всё ещё горело странное чувство, и это чувство тянулось с момента, когда его рука лежала на моём плече перед всеми. Дверь тихо скрипнула. Дмитрий вернулся, но не с пустыми руками. В одной он держал тёмную бутылку с золотистой этикеткой, а в другой — два изящных фужера из тонкого стекла с какой-то гравировкой. — Где ты это взял? — я невольно сделала шаг навстречу, глядя, как свет из окна преломляется в гранях хрусталя. — Я думала, в этом поместье из посуды остались только жестяные кружки и тарелки с отбитыми краями. Таких раритетов я не видела даже на ярмарках и блошиных рынках, когда жила в Лондоне.  Дмитрий усмехнулся, ловко откупоривая бутылку, и глухой звук на секунду заставил меня зажмуриться.  — Романов был слишком занят своими «высшими целями», чтобы смотреть под ноги, — ответил он, разливая виски. — А я умею искать. Пока ты… Пока ты была в лаборатории, в том бессознательном состоянии, и когда у меня была свободная минута, я обследовал дальние склады поместья. Это не всё, что я сумел найти. Там целый сервиз, замурованный в ящике под старым хламом. Наверное, прежние хозяева берегли его для особого случая. Он протянул мне бокал. Я взяла его за тонкую ножку, боясь раздавить пальцами. — Похоже, этот случай настал, — прошептала я. Виски обожгло горло, но этот жар был приятным, в отличие от того самогона, что разливали внизу. Дмитрий достал пачку сигарет, чиркнул зажигалкой, и огонёк на мгновение осветил его сосредоточенное лицо. Я сделала ещё глоток, чувствуя, как расслабляются плечи. Глядя на него, на эти бокалы и на снег, я не выдержала и негромко рассмеялась, заставив мужчину поднять бровь в удивлении. — Знаешь, Дмитрий… — я обвела бокалом пространство вокруг нас. — Если не брать в расчёт жнецов за периметром поместья, вечную зиму и тот факт, что мы пьём из забытых богом сервизов… Можно считать, что это наше первое официальное свидание. Дмитрий затянулся, выпуская струю дыма в холодное небо. Его взгляд, обычно острый и оценивающий, сейчас стал каким-то нечитаемым. Более глубоким и тяжёлым, что ли?.. — Свидание, значит? — он медленно перевёл взгляд на мои губы, затем снова в глаза. — — Тогда нам чертовски повезло с декорациями. Весь мир в труху — лучшая сцена для свидания, не находишь? Он подошёл настолько близко, что я почувствовала запах его табака и тепло, исходящее от его тела. В этом мире, где каждый день мог стать последним, эта маленькая краденая роскошь на холодном балконе казалась более настоящей, чем все проповеди, которые я когда-либо читала горожанам. Мужчина поднял руку и провёл тыльной стороной ладони по моей скуле, заставляя прикрыть глаза, полностью доверяя ему в этот момент.  — Как ты, Лэйн? — его голос прозвучал тише обычного, чему я приятно удивилась. Значит, он снял свою броню. Этот вопрос ударил под дых сильнее, чем морозный ветер. Внутри мгновенно поднялась тяжёлая, мутная волна — воспоминания о стерильном холоде лаборатории, о фрагментах чужих жизней в голове и о том пугающем чувстве, когда собственное тело кажется чужим, заново собранным механизмом. Я резко выдохнула, чувствуя, как в горле встаёт колючий ком. — Не надо, Дмитрий, — я покачала головой, не открывая глаз. — Не спрашивай. Я не хочу… не хочу об этом говорить. Не сегодня. Если я начну отвечать, этот вечер закончится слишком быстро. А я хочу сохранить его ещё хотя бы на час. Его рука не дрогнула, он лишь слегка усилил нажим, словно передавая мне часть своей незыблемой уверенности. — Хорошо, — коротко отозвался он. — Тогда давай о чём-то другом. О чём-то, что не касается этого поместья, людей в нём и жнецов. Я открыла глаза, глядя на тёмную полосу леса, в которой явно кипела жизнь, и сделала глоток виски. Алкоголь дурманил голову, и мысли всё сильнее ускользали. Я не знала, о чём можно поговорить с Дмитрием помимо работы. Мы не говорили почти ни о чём другом, и я сама была не против порассуждать о чём-то. Но сейчас в голове было пусто, и идей не было.  — Расскажи мне про море, — после нескольких минут молчания попросила я, наконец придумав тему для разговора. — В Северной Каролине я любила запах соли и шум прибоя. Там было… Легче. Сейчас небо кажется тяжёлой крышкой гроба, а тогда оно было дверью. Ты когда-нибудь видел настоящий шторм? Не этот снежный буран, а когда вода становится чёрной и ревёт? Дмитрий на мгновение задумался, глядя на кончик своей сигареты, поправил рукой волосы, а затем, оперевшись бедром о перила, ответил: — Видел. На севере, во время учений. Вода там холодная, злая. Но в ней была жизнь. Не то что в этом мёртвом льду. Знаешь, о чём я иногда думаю? — он усмехнулся, и эта усмешка была непривычно открытой. Нет, это было улыбкой. Я повернула голову, прищуриваясь, и Дмитрий продолжил: — О пробках. Обычных городских пробках, когда все злятся, сигналят, спешат на какую-то дурацкую работу. Сейчас этот шум кажется мне самой прекрасной музыкой в мире. — Скучаешь по шуму? — я чуть приподняла уголки губ. — Скучаю по возможности быть просто злым мужиком в машине, а не генералом, отвечающим за то, чтобы кучка людей не перегрызла друг другу глотки от голода. Мы замолчали, разделяя одну на двоих иллюзию нормальности. Я сделала ещё глоток виски, чувствуя, как «далёкое» — города с яркими вывесками, шумные кафе, запах бензина и горячего асфальта — на мгновение становится ближе, чем ледяной балкон под ногами. Сделав ещё глоток и чувствуя, как тепло виски смешивается с ледяным воздухом в лёгких, я горько усмехнулась. Слова Дмитрия о пробках и шуме отозвались во мне странным, почти болезненным диссонансом. — Знаешь, — начала я, глядя на хрупкое стекло в своей руке, — если бы завтра всё это закончилось… Если бы снег растаял, а жнецы просто исчезли, я бы не знала, что делать. Я бы просто… выпала из этой жизни, наверное. Дмитрий сощурился, не отрывая взгляда от горизонта, но я видела, как он внимательно слушает. Слегка наклоняет голову и будто напрягает уши, чтобы легче слышать.  — Я и раньше-то не была душой компании, — я усмехнулась, вспоминая ту, прежнюю Лэйн. — Пара друзей, если их вообще можно считать друзьями. Помню этот вечный гул мессенджеров в кармане, сотни знакомых, чьи лица стирались из памяти через неделю. Я не была общительной от слова совсем, Дмитрий. Но сейчас… Сейчас это кажется чем-то просто-напросто невозможным. Как можно вернуться к разговорам о погоде или о том, какой кофе лучше, после того, как ты стояла на кафедре и врала людям о спасении, зная вкус собственной смерти? И зная вкус «смерти» этих самых людей? После того, как я наблюдала за… Мои глаза намокли, и голова тут же загудела. Меня перегрузило хлынувшими ощущениями, выбивая из реальности на несколько секунд, и тут же схватилась за голову, делая вид, что всё нормально. Повернулась к Дмитрию, сложила руки на груди, посмотрела прямо в его глаза. Мужчина нахмурился, выкидывая сигарету, потянулся к моей щеке, но я перехватила его руку, переплетая наши пальцы.  — Я стала другой. Сломанной или, наоборот, слишком правильно заточенной под этот ад. В обычном мире мне нет места. Там всё слишком мягкое. А я теперь состою из острых углов, своих собственных, секретов и чужих амбиций. Дмитрий медленно выпустил дым, его лицо в полумраке казалось высеченным из камня. Он не стал утешать меня дежурными фразами о том, что «всё наладится». Он был слишком честен для этого. — Обычная жизнь — это иллюзия безопасности, — негромко произнёс он. — Большинство людей живут в ней, как в коконе, не замечая пиздеца вокруг. А мы с тобой этот кокон прорвали. Обратно его не склеить. Мужчина притянул меня ближе, и его рука легла на мой затылок, запутываясь в волосах. Я обвила свои руки вокруг его талии, ощущая грубую ткань пальто, и заглянула ему в глаза.  — Ты не «выпала». Ты просто перешла на другой уровень. Там, в обычной жизни, ты была бы одной из миллионов. Здесь ты — единственная. И если ты не представляешь себя там… Значит, тебе нужно строить что-то здесь. Со мной. Я усмехнулась, утыкаясь лбом ему в район ключицы. Это звучало явно не так романтично, как дешёвые предложения руки и сердца из бульварных романов, которые я читала в студенчестве, а книг я прочла слишком много. Зато звучало как предложение созидать в этой бесконечной зиме, к которой потихоньку даже я начала привыкать. Впрочем, к постоянной серости я привыкла ещё в Лондоне. Здесь же всё чаще вылезало солнце. Подняв голову и обвив руки вокруг шеи Дмитрия я пару раз чмокнула его в шрам над губой, затем языком провела по нижней, прося разрешения. Дмитрий подчинился, приоткрывая рот, и наши языки коснулись друг друга, а дыхание синхронизировалось.  Поцелуи ощущались отчаянными, но тепла друг друга в последнее время нам сильно не хватало, и я упивалась им сейчас. Прикусывала губы, облизывала их, а затем снова припадала.  — Значит, будем строить на руинах, — прошептала я, отстраняясь, и почувствовала, как пальцы Дмитрия поглаживают мою шею. — Раз уж мы оба такие… нефункциональные для нормального мира. Дмитрий поцеловал меня в лоб, прижимая к себе, и я на секунду всё же прикрыла глаза. Попыталась представить нас с Дмитрием в обычной жизни. Стоящими в обычной пробке… Нет, сейчас я себе представить нас в обычной жизни не могу. И не хочу.  Наша идиллия продлилась недолго — через пару минут, когда Дмитрий начал поглаживать мою спину, его рация вдруг зашипела. Раздражённый, мужчина тут же нажал на тангенту. Голос из рации, пробившийся сквозь помехи, принадлежал Курту. В нём не было паники — солдаты Дмитрия не умели паниковать, — но была та специфическая сухость, которая обычно предшествовала плохим новостям. — Г-генерал, — заикание на первой же букве выдало его состояние. — У нас… гости. На северном посту. Прямо у знака тридцать второго километра. Они не нападают. Они просто стоят. Дмитрий нажал кнопку ответа, и его лицо окончательно превратилось в ту самую каменную маску, которую я видела в первый день. Иллюзия свидания рассыпалась, а мои надежды на мирное продолжение вечера — тоже.  — Сколько их? — коротко спросил он, выливая остатки виски за пределы балкона. — Шестеро. Одеты в то же тряпьё, что и те, из храма. Но, генерал… у одного из них в руках… кажется, это голова. Чья-то голова на шесте. Я почувствовала, как остатки тепла от виски мгновенно выветрились. Взгляд Дмитрия на секунду метнулся ко мне — в нём читалось тяжёлое «прости». Он не сказал этого вслух, но я и так знала. Вечер «без потерь» только что закончился, даже если тридцатый день ещё не подошёл к полуночи.  — Вызывай резерв. Я буду через две минуты, — Дмитрий убрал рацию и повернулся ко мне. — Возвращайся в комнату, Лэйн. И запрись. — Я могу быть полезна, — я сделала шаг вперёд, стараясь выглядеть более внушительно. Мне хотелось украсть у Вселенной своего Дмитрия ещё на пару часов, даже если мне нужно будет смотреть на чью-то голову на шесте. — Если это культисты, они могут требовать Книгу. Или меня. — Именно поэтому ты останешься в своей комнате, — он схватил меня за плечи, и на этот раз его пальцы сжали меня почти до боли, возвращая в реальность. — Это не просьба, если ты ещё не поняла. Если это ключники, то им точно нужен хаос. Не давай им его. Он резко развернулся и практически бегом направился к выходу с балкона. Я осталась стоять в темноте, глядя на забытые бокалы. Золотистая жидкость на дне теперь казалась мне ядом. Я не хотела отпускать этот момент, и осталась стоять на балконе, глядя на удаляющиеся фигуры. На перилах осталась лежать пачка сигарет, и я заглянула внутрь — на деле вместо сигарет были самокрутки, а некоторые вообще были без фильтров. Я покрутила пачку в руках и достала одну, зажала между зубов и поднесла зажжённую спичку к кончику, желая ощутить знакомый запах и вкус. Дым самокрутки был резким, дерущим горло — совсем не похожим на те дамские сигареты с ментолом, что я пробовала в глубокой юности. Только пару минут назад я чувствовала что-то, похожее на нормальность, но Дмитрий был прав, нормальности здесь не место. И я поплатилась за то, что позволила себе понадеяться на то, что всё нормально хотя бы на час. Сказка закончилась в полночь, как и полагается. Я тяжело вздохнула и сделала затяжку, глядя, как огонёк съедает бумагу. Снежинки таяли, едва коснувшись тлеющего края. Внизу завыли моторы — отряд уходил в темноту. Я стояла до тех пор, пока красный огонёк не обжёг пальцы и я не выронила сигарету, грязно выругавшись. Сдвинув бычок в сугроб на перилах, я подобрала хрустальные бокалы. Сейчас они казались слишком неуместными, выбивающимися и слишком чистыми для того, что происходило внутри меня. Алкоголь я решила припрятать до времён получше или до тех пор, когда Дмитрий снова не захочет побыть вместе и поиграть в нормальность.  В гостиной пахло остывшей кашей и перегаром. Сам праздник выветрился вместе с уходом генерала, оставив после себя лишь грязную посуду и огромные пятна на скатертях. Мы с Анной убирали в молчании, пока парни на кухне мыли посуду. Звяканье тарелок в тишине звучало как метроном, отсчитывающий время до неминуемого столкновения. Скоро ведь правда будет пальба, если они не сумеют договориться. Я представляла, о чём Дмитрий сейчас думает, но сама предпочла лишь надеяться на то, что это слабенькие ключники, которые, кажется, не представляют опасности.  — Он вернётся, — тихо сказала Анна, не поднимая глаз от стопки мисок. — Всегда возвращался. — Я знаю, — ответила я, хотя внутри всё сжималось, а сердце начинало щемить.  Когда мы наконец добрались до моей комнаты, ноги подкашивались от усталости. Сил на долгие разговоры не осталось. Я стянула платье, которое ещё пару часов назад заставляло меня чувствовать себя живой, и натянула простую хлопковую ночнушку. Анна, не спрашивая разрешения, устроилась с краю. Ей явно не хотелось оставаться одной в пустой казарме, пока Соня была там, в темноте, а Ван… Впрочем, её мысли я предпочла не читать. Я легла на правую сторону кровати, на сторону Дмитрия. Прижавшись щекой к подушке, я почувствовала его. Этот сложный, едва уловимый аромат: оружейное масло, хвоя, выстиранная в ледяной воде ткань и едва заметный запах кожи и мускуса. Этот запах действовал лучше любого снотворного. Он создавал иллюзию защиты, будто сама кровать была неприступным бастионом, к которому никакие ключники и жнецы не могли приблизиться ближе, чем на милю.  Укрывшись с головой, оставив снаружи только нос и глаза, я уставилась на Анну. Девушка разглядывала потолок, явно не собираясь спать, потому что очки она не сняла.  Пусть этот вечер станет для вас временем покоя, а не тревоги.  Я вспомнила текст своей проповеди и на секунду стало слишком дурно, осознавая, что жители завтра, вероятно, будут знать о том, что произошло там. И мне снова нужно будет писать ложь, от которой мне уже никак не отмыться. Анна будто почувствовала моё состояние и повернулась в кровати, прижимая к себе. Так стало легче. Моё короткое «спасибо» повисло в воздухе, пока я пыталась понять, сплю я уже, или нет.  Сон был рваным. Мне снились шесты с головами на кафедре, которые смеялись моим голосом, рты открывались слишком неестественно и оттуда без конца лилась чёрная жидкость. На одной из голов были розовые бигуди, превращающиеся в гильзы, которые опадают вниз, разбиваясь о неестественно-смолистого цвета лужи, и вместо всплесков я слышала выстрелы. Я постоянно просыпалась, чтобы прижаться ближе к Анне, и девушка поглаживала мой бок, стараясь унять дрожь. Я не знала, как за такое благодарить, поэтому ограничивалась короткими кивками и тем, что под одеялом перехватывала её руку, с особой нежностью сжимая.  — Лэйн! Лэйн, проснись! Кто-то грубо тряс меня за плечо. Я открыла глаза, не понимая, где нахожусь. В комнате было серо — был предрассветный час, когда мир кажется выцветшим. Анна стояла надо мной, её лицо было бледным, а волосы растрепались, пока она наскоро натягивала очки.  — Они вернулись? — я вскочила, сердце забилось о рёбра. — Вернулись. Час назад. Там… Там много раненых, Лэйн. Соня… — голос Анны дрогнул, она на секунду прикрыла рот ладонью. — У неё глубокая рваная рана, я не могу отойти от неё ни на шаг, нужно шить. Лестер помогает Грегу, там совсем завал…  Она схватила меня за руки, глядя с отчаянием. — Дмитрий внизу, в малой гостиной. У него плечо раненое. Там не хватает людей, а я сейчас побегу на базу. Пожалуйста, перевяжи его. Ты сможешь, он тебя подпустит. Аптечка на столе. Я не успела осознать слова. Рассудок ещё плавал в тумане сна, но тело уже действовало на рефлексах. Схватив с кресла длинный вязаный кардиган, я накинула его прямо поверх сорочки, даже не удосужившись застегнуть пуговицы. Босые ноги нырнули в тапочки. — Иду, — бросила я, хватая свой тяжёлый металлический чемоданчик с красным крестом. Коридоры поместья встретили меня запахом крови и жжёного пороха. Тот уют, что мы создавали вечером, был растоптан грязными армейскими сапогами. Я шла вниз, и мой кардиган развевался за спиной, как помятый плащ «святой», идущей на свою самую главную службу. Малая гостиная тонула в полумраке, разогнанном лишь одной тусклой лампой на столе. Дмитрий сидел в глубоком кресле, откинув голову на спинку. Его тяжёлое дыхание было единственным звуком в этой гнетущей тишине. На нём не было ни кителя, ни разгрузки — только тёмная водолазка, рукав которой он грубо закатал или надорвал, чтобы прижать пропитанную кровью тряпку к плечу. Я вошла бесшумно, но он всё равно открыл глаза. В их глубине плескалась не только усталость, но и какая-то звериная злость. Таким я видела его чуть ли не впервые. — Сказал же… — начал он хрипло, но, разглядев меня в моём нелепом кардигане и с чемоданчиком в руках, осёкся. — Сказать ты можешь что угодно, генерал, — я подошла ближе, опуская аптечку на пол. — Убери руку. Он медленно отнял тряпку. Рана была рваной, неглубокой, но длинной, ступая параллельно старому шраму на плече. — Ножом задели, — коротко бросил он, наблюдая за тем, как я достаю антисептик и бинты. — Ничего серьёзного. — Конечно. Ты ведь у нас сделан из титана и упрямства, — я присела на низкую скамью перед ним, приступая к обработке. — Это были они? Те, из храма? — Не знаю, но это были жнецы. Придурки лезли вперёд с каким-то безумным остервенением. Это была засада, я сразу это понял, поэтому и вызвал резерв, — Дмитрий поморщился, когда спирт коснулся краёв раны, и я тут же поспешила подуть на неё. — А ещё, что им нужна твоя кровь для какого-то великого ритуала. Думали, что если прольют кровь твоего защитника, ты станешь доступнее. Я вздохнула, глядя на окровавленный бинт. Мысль о том, что моя роль едва не стоила ему жизни, отозвалась внутри холодной яростью, которую я поспешила подавить. — А голова на шесте? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал так сильно. — Курт ведь сказал… — Волчья, — перебил он, глядя куда-то поверх моей головы. — Просто волчья голова. Они любят театральность. Думают, это нас напугает. — Не белая? — взволнованно спросила я, заглядывая ему в глаза. — Не шёрстка волчицы? Дмитрий на мгновение задержал дыхание, и я увидела, как на его челюсти заиграли желваки, и я поняла, что слишком сильно давлю на рану.  — Нет, Лэйн. Обычный серый лесной волк. Никаких знаков, никаких призраков прошлого. Просто мясо и кости. Я кивнула, пальцы ловко закрепили последний виток бинта. Работа была закончена, но я не спешила отстраняться и поднялась, оказываясь в кольце его колен. Кардиган распахнулся, но мне было плевать. Я положила ладонь на его небритую щёку, чувствуя кожей жар его лица и колючую щетину. На моих губах появилась улыбка — не та застывшая маска, которую я демонстрировала прихожанам, а настоящая, предназначенная только ему. И, прежде чем он успел что-то сказать, уже положив на моё предплечье свою огромную ладонь, я быстро, по-детски щёлкнула его по кончику носа. Дмитрий замер. Его брови взлетели вверх, а в глазах отразилось такое искреннее возмущение, смешанное с шоком, что я едва не рассмеялась. — Это ещё что за выходки, Лэйн? — проворчал он, пытаясь вернуть себе суровый вид, хотя его пальцы уже собственнически легли на мою талию, притягивая ближе. — Это профилактика чрезмерного героизма у моего генерала, — я склонила голову набок, продолжая улыбаться. — И не возмущайся. Не один ты горазд на такие жесты, Дмитрий. Привыкай. Я успела лишь отстраниться и сделать широкий шаг назад, когда дверь распахнулась, и на пороге возникла Донован. Она уже была в своём неизменном пальто, которое на ходу застёгивала на все пуговицы, будто затягивала на себе корсет мнимой дисциплины. Её взгляд, острый и холодный, полоснул по нам с Дмитрием, задержавшись на моей ночнушке под кардиганом и его окровавленном бинте. — Дмитрий, — её голос прозвучал как щелчок затвора. — Хватит сантиментов. У ворот нашли ещё кое-что, и это не просто волчья голова. Поговорим на улице, сейчас. Дмитрий помрачнел, его челюсть снова сжалась. Он коротко кивнул мне, и в этом взгляде уже не было былого тепла — генерал вернулся в строй. — Иди спать, Лэйн, — бросил он, поднимаясь и подхватывая свою портупею.  Я ничего не ответила. Просто молча собрала аптечку и вышла, чувствуя на затылке сверлящий взгляд Донован. Заснуть я больше не могла. Как только я коснулась подушки, перед глазами снова потекла та же чёрная жидкость из сна, а в ушах зазвучал смех голов на шестах. Тишина комнаты давила на барабанные перепонки сильнее, чем мог давить шум перестрелки.  Я встала, накинула на себя одеяло и села к столику. Лампа в углу едва жила, бросая длинные, дрожащие тени на стены. Передо мной лежал чистый лист — очередная порция «надежды», которую я должна была скормить людям завтра. Рассвет уже начал просачиваться сквозь щели в ставнях, окрашивая комнату в мертвенно-серый цвет. Я так и сидела в кресле, подтянув ноги к груди, с исписанным листом в руках. Дверь приоткрылась так тихо, что я не услышала бы, если бы не чуткость, после лаборатории ставшая моей второй натурой. В узкую щель просунулась голова Дмитрия. Его лицо было серым от усталости, а в глазах полопались некоторые капилляры. Он замер, увидев, что я не в кровати. Его взгляд скользнул по моей поникшей фигуре, по листу с проповедью и, наконец, остановился на рисунке, который я всё ещё сжимала в пальцах. Мы не обменялись ни словом. Он просто смотрел на меня — свою поломанную «святую», которая в одиночестве оплакивала мир, прежде чем снова выйти к нему с улыбкой. Дмитрий едва заметно кивнул, будто подтверждая какую-то свою внутреннюю мысль, и так же бесшумно прикрыл дверь, усаживаясь на край кровати и утыкаясь лицом в ладони.  — Что сказала Донован? — я первой нарушила тишину, и мой голос показался мне чужим. Я впервые так ярко ощущала то, что волнуюсь. Дмитрий долго молчал, не отнимая рук от лица. Когда он наконец поднял голову, в его глазах застыла холодная тревога. — Выпотрошенный волк, — коротко бросил он. — А на нём была твоя ряса, Лэйн. Точнее, то, что от неё осталось после того, как её искромсали в клочья. Холод, сдавивший горло, мгновенно разлился по венам. Рисунок в моих руках мелко задрожал. Не осознавая своих действий, я поднялась и, ища защиты от этого образа, перебралась на кровать, сев рядом с ним. Дмитрий не отодвинулся, но его челюсти сжались. — Тебе нужно поспать, — глухо произнес он, не глядя на меня. — Хотя бы немного. Иначе ты сломаешься раньше, чем наступит утро. Он перевёл взгляд на мои руки, всё ещё сжимающие бумагу. На мгновение его лицо смягчилось, теряя привычную суровость. — Отдай его мне, — он кивнул на рисунок. — Можно? Я помедлила, а затем разжала пальцы, позволяя ему забрать листок. Наши руки на секунду соприкоснулись — его ладонь была горячей, в противовес моим ледяным пальцам. Тридцать первый день без пустых коек начался.