Сакраментарий

Расчёсывая мокрые после душа волосы, я никак не могла успокоиться. Разговор с Донован был длинным, пару раз я думала, что у нас с генералом ничего не получится. Но потом она согласилась. И реальность ударила по моей психике слишком внезапно. На столешнице трюмо лежал подаренный Дмитрием блокнот, в котором последние страницы были исписаны бессвязными речами: я уже который день пыталась «совместить веры», чтобы убедить Донован в том, что это хороший политический ход. Умолчала я разве что о том, что для меня эти речи лишь напоминание о том, какой я могу стать. Я посмотрела на своё заплаканное лицо и покрасневшие глаза, ещё раз на свой «молитвенник» и снова зашлась в судорожных, беззвучных рыданиях. Мне не хотелось, чтобы это кто-то услышал, и уж тем более, чтобы кто-то начал меня утешать. Дмитрий ужинал внизу, с людьми из отряда. Я же, в свою очередь, отказалась от трапезы, ссылаясь на головную боль, и вместо шумной толпы предпочла душевые. Надеялась, что хоть как-то смогу смыть с себя липкое ощущение усталости, но сделала только хуже. Я позволила себе задуматься в относительной тишине — и мозг тут же решил пошутить надо мной. В последние дни он и так всё чаще подкидывал мне воспоминания о пасторе Агапе, о том, как тогда, у Разлома в Оксфорде, хрустнула его шея, поворачиваясь под неестественным углом… Мужчина был одним из предводителей культа, притворяясь набожным. Но чем я лучше? Звание «святой» мне претит. Звание «мессии» мне претит. Я не верю в свои речи, и порой мне кажется, что в них не верит никто после недавнего инцидента с культистами и кровью. Казалось, я только успокоилась, но глаза застелило пеленой из слёз, потому что я снова подумала о том, что в таком убогом состоянии меня увидит кто-то из прихожан. Ещё паршивее стало тогда, когда задумалась, как могут отреагировать Анна, Донован или Дмитрий… Реакцию последнего на мои слёзы я не хотела даже представлять. И всё только потому, что он даже гипотетически может испытывать ко мне чёртову жалость, хоть какое-то утешение. Я ещё с детства поняла, что их я недостойна ещё с детства, и справляться с дискомфортом я должна — и буду — сама. Услышав, как открывается дверь в комнату, я моментально втянула побольше воздуха и принялась писать, а на деле методично, бессвязными словами перекрывала бред, который должен был «совместить» обе религии. Сморгнула слёзы, подняла голову и посмотрела на Дмитрия, остановившегося в паре метров позади меня с выражением лица, в котором читалась неловкость. Я попыталась улыбнуться, зная, что выглядит это как минимум паршиво, и уткнулась обратно в свои записи, глядя на разводы от слёз. Послышался тяжёлый вдох — Дмитрий отошёл к камину, вкидывая внутрь дрова. Осознала, что я даже не заметила, насколько здесь было холодно. Меня проняла крупная дрожь, а пальцы оказались почти негнущимися. — Может, принести тебе поесть? — спросил Дмитрий, и в тишине комнаты показалось, что он гаркнул. — Там каша, овощи, даже осталась немного крольчатины. Вновь сморгнув слёзы, я глянула на мужчину, и, мотнув головой, выдавила из себя надрывное: — Я не голодная, генерал. Спасибо. Он подошёл ко мне сзади и положил ладони на плечи, глядя прямо в моё отражение. Как только шершавые ладони коснулись моей, всё ещё распаренной после душа, кожи, я перестала так явно трястись, больно ущипнув себя за ляжку, пытаясь вернуть себя в тело. Ладони поползли выше — на шею, большие пальцы упёрлись в затылок и аккуратно исследовали область шрама, чтобы его не задеть. — Тебе нужно поесть. Он снова пытается быть моей нянькой. Помню, как Анна жаловалась мне на усилившуюся гиперопеку после того, как они очнулись на Небесах, и отчасти я её понимала. Но не понимала одного: почему он решил, что лучше знает, что мне нужно? — Я поела консервы в церкви, — резко бросила я, стряхивая с шеи его руки и беря в руки свою расчёску, начиная нервно расчёсывать кончики волос. — Я правда не голодная. — Когда это было? — недоверчиво уточнил он, и я сдержалась, чтобы не выдать в ответ колкость. — После службы, — говорю я, прикрывая глаза. — Взяла одну из тех банок с какой-то кашей и мясом, что мы храним в кладовке у церкви для обряда преломления. После договора о «новой вере» я понимала, что терять время и ждать ужина мне не стоит, плюс, я хотела сосредоточиться после тяжёлого дня. — Точно? — недоверчиво спросил Дмитрий, вздыхая. — Лэйн, не нужно притворяться, если… — Зачем мне тебе врать о таких мелочах?! — вспылила я, теперь остервенело распутывая мелкие колтуны в волосах, замечая, что волосы сыпятся тонной из-за постоянного стресса. — Думаешь, раз главный на базе, значит, главный везде?! Дмитрий стиснул челюсти, тут же потянулся к моему гребню и забрал его из рук, не позволяя мне и дальше выдирать свои волосы. Я мгновенно почувствовала себя виноватой, опуская взгляд на исчерченный записями и мелкими рисунками блокнот, на который устремил взгляд и Дмитрий. Я молниеносным движением закрыла его, не желая, чтобы он видел, что я снова создаю ложь. Только теперь для куда большего количества людей и по собственному желанию сделать ситуацию лучше. В итоге выигрыше снова остался кто-то другой, а мне становилось всё паршивее. Генерал начал аккуратно отделять и расчёсывать сбившиеся пряди, а я подняла свой взор на этого огромного, сильного мужчину, который занимался чем-то настолько простым. Если бы кто-то сейчас увидел грозного генерала и его «святую» в такой момент — точно подумал бы, что бредит. Дима снова отделил небольшую прядь волос, медленно проводя по ней расчёской. Я не знала и не хотела думать, желал ли он таким образом вкупе с молчанием избежать ссоры, не видел в ней смысла или просто хотел меня отвлечь, чтобы я не вспылила ещё сильнее. Но ни один из вариантов мне не понравился, поэтому я резко встала, поднимая блокнот с ручкой, и направилась прямиком к креслу, наконец-то ощущая на коже тепло, исходящее от разгорающегося камина. Я была недовольна своей реакцией. Но то, что я снова начинала ощущать давление со стороны Дмитрия, мне не нравилось ещё сильнее. Мне казалось, в ту ночь мы закончили попытки доказать друг другу, кто главнее. И плывём мы сейчас точно в одной лодке, которая становится дырявее с каждым днём, и мы всё дальше от берега. Мужчина проследил за тем, как я устраиваюсь поудобнее, открывая и бездумно смотря в блокнот, молча положил щётку обратно. Расстегнул и повесил портупею на отведённое для неё над моим трюмо место, наконец расслабив плечи. Кофта одним слитным движением отправилась на стул, и Дмитрий достал из своего выдвижного шкафчика какую-то книгу, которую решил прочитать там же, где и я — у камина. Скрип кресла под тяжёлым мужчиной привлёк моё внимание, и я присмотрелась к названию книги. Я присмотрелась к корешку: «Унесённые ветром»? Да генерал прямо ценитель высокого искусства, как я посмотрю. Сдерживаюсь от смешка, чтобы не смутить его, и меняю положение ног, приковывая к себе взгляд, который, впрочем, через секунду снова устремляется на страницы книги. Перелистывание страниц в его руках звучало слишком громко. Шуршание бумаги смешивалось с треском дров, и этот монотонный звук парадоксальным образом не успокаивал, а взвинчивал меня ещё сильнее. Я сверлила взглядом строчки в своём блокноте, но буквы расплывались. В голове набатом стучала мысль: мы оба притворяемся. Он делает вид, что читает классику, я делаю вид, что работаю над «новой верой», а между нами — минное поле. Я думала, что мы снова сможем замять этот конфликт, я не хотела испытывать всё больше негативных эмоций и заставлять Дмитрия чувствовать то же самое. Но он меня удивил. — Я не хотел на тебя давить, Лэйн, — негромко произнёс он, не закрывая книгу, но опустив её на колени. Его голос звучал глухо, без привычной ему холодности, но от этого стало только хуже. Чёрт возьми, я заставила его чувствовать себя виноватым… Судя по всему, нас ждёт серьёзный разговор, которого я, признаться, хотела бы избежать и боялась. Я медленно подняла голову. Каминный свет выхватывал резкие тени на его лице, делая морщины у глаз глубже, а лицо куда суровее. — Но ты давишь, — так же тихо ответила я, сильнее сжав пальцами ручку. — Ты постоянно контролируешь каждый мой шаг. Сколько я съела, куда пошла, с кем говорила, даже чёртового Льва подставил, чтобы проводил меня до моей же комнаты в поместье после службы. Дмитрий, я не один из твоих солдат. И я не Анна. Дмитрий тяжело вздохнул, и в этом звуке отчётливо послышалась усталость человека, который тащит на себе слишком много. Он закрыл книгу и подался вперёд, уперев локти в колени. Его взгляд, такой прямой и пронзительный, заставил меня внутренне подобраться. Я задела его. Чёрт, я задела его… Сожаление пришло тогда, когда он открыл рот. — А ты не берёшь в расчёт, что мне тоже тяжело? — спросил он, и в его тоне прорезалось раздражение. — Что я не обязан круглосуточно угадывать твоё настроение, Лэйн? Я не телепат. Ты уже которую неделю ходишь как оголённый нерв. В один день бросаешься на любую фразу, закрываешься в четырёх стенах, а потом удивляешься, почему я пытаюсь выяснить, что с тобой происходит. Я нахмурилась, тут же открыла рот, чтобы перебить его, но он резко качнул головой, почти что скалясь, требуя дать ему возможность договорить: — Посмотри на меня. Я в последнее время веду себя с тобой куда мягче и проще, чем с кем-либо в этом чёртовом городе. Я фильтрую каждое слово, потому что вижу — тебя ломает. Может, это влияние пластины в твоей голове, может, что-то ещё… При упоминании пластины в затылке мгновенно, словно по щелчку, заныло. Резкая, тупая боль разлилась по шее, заставляя мышцы спазматически сжаться. Это было как напоминание. Как физическое воплощение всех тех грехов, чужих голосов, которые в последнее время не умолкали в моей голове. Шум от этих мыслей, от воспоминаний о хрусте шеи Агапе, о липкой крови на моей коже, вдруг стал невыносимым, оглушающим, и я схватилась за волосы, оттянув их, постаралась заземлиться, но меня просто сорвало с петель. — Моя голова тут ни при чём! — взорвалась я, резко захлопывая блокнот так, что заболела рука. Я вскочила с кресла, чувствуя, как к горлу подступает невесть откуда взявшаяся горькая, ядовитая злость. — Хватит списывать всё на пластину! И знаешь что? Меня тошнит от того, что ты преподносишь свою сдержанность как какую-то великую жертву! Дмитрий тоже поднялся. Медленно, даже как-то угрожающе, вырастая передо мной во весь свой огромный рост. Его челюсть ходила ходуном. — Жертву? — переспросил он опасно низким голосом. — Да, жертву! Тебя никто об этом не просил, Дмитрий! — вмиг осмелев, я сделала шаг к нему, тяжело дыша и глядя прямо в его глаза. — Мне не нужен святой мученик, который наступает себе на горло и подбирает выражения, лишь бы не обидеть свою очень бедную, нестабильную Лэйн, готовую сдохнуть со дня на день. Мне нужен ты. Настоящий ты. Такой, какой ты есть — жёсткий, прямой, пускай даже грубый. Но не эта фальшивая маска няньки, которая самому тебе претит! Я задыхалась от собственной смелости и от той боли, что пульсировала в затылке, но остановиться уже не могла. Весь гной, копившийся внутри после разговора с Донован, истерики и написания этой лживой проповеди, рвался наружу. — Зачем молчать и копить это раздражение, чтобы потом ставить меня перед фактом? Лучше говори сразу обо всём, что тебя бесит, — выплюнула я, чувствуя, как дрожат губы, но всё же упрямо вскинула подбородок. — Скажи, что я обуза. Скажи, что я невыносима. Скажи, что я тебе надоела, что ты хочешь расстаться, если тебе так сложно. Но не смей играть в гиперопеку, а потом предъявлять мне за то, что я сама не в состоянии контролировать! Дмитрий молчал всего пару секунд, но даже это показалось мне давящей на мозги вечностью. В его глазах промелькнуло что-то похожее на изумление, быстро сменившееся гневом, который не спешил меняться на милость. Он сделал один быстрый шаг, сокращая расстояние между нами, заставляя попятиться, поднял руки, заставив меня вздрогнуть. Тут же сбавил спесь, слегка наклоняясь ко мне, и шёпотом спросил: — Ты требуешь от меня этой прямоты, Лэйн? Уверена, что ты выдержишь всё то, о чём я молчал всё это время? Готова услышать, каково мне изо дня в день смотреть, как ты методично уничтожаешь себя, заживо замуровав в этих четырёх стенах, издеваясь над собой? Я открыла было рот, чтобы что-то сказать, но в нём вдруг пересохло, и вырвался лишь мой жалкий хрип. Сглотнув, я задумалась: правда ли я хочу этого? С одной стороны — да, я отчаянно хотела сломать эту стену между нами, понять, какая моя версия подойдёт Дмитрию больше, как мне стать для него более правильной. Но с другой — меня захлестнуло ядовитой виной, не дававшей вздохнуть. Это я довела его до такого состояния. Я заставила его молчать и сдерживаться. Сама того не осознавая, методично выталкивала единственного близкого человека из своей жизни, наивно полагая, что спасаю его от того ужаса, что творится в моей воспалённой голове. Я думала, что защищаю его своим молчанием, и была слишком слепа, чтобы увидеть, как это же молчание его разрушает. К горлу подступил ком, и из глаз снова потекли слёзы. Я чувствовала, как слабеют ноги, как я хватаюсь за его торс, чтобы не осесть на пол, как Дмитрий аккуратно подхватывает меня и молча усаживает на кресло, как идёт к вешалке, подходит обратно, садится на корточки и молча протягивает фляжку с расплывающейся перед глазами надписью «ОТ АННЫ». В памяти пронеслись события той чёртовой ночи: «поминки» Киры и погибшего друга Павла, разговор с Яном, а затем его потяжелевший взгляд, направленный в пустоту. А потом в комнате мой страх, ставший причиной манипуляций. Пропажа Анны. Последнее ощущалось слишком сумбурным. Впрочем, как и всё проведённое после пробуждения время. Вспоминаю себя коленях перед ним, и горло вдруг сдавливает ещё сильнее, руки ослабевают и роняют навеивающий воспоминания предмет на пол. Дмитрий, заметив мой ступор, молча перегруппировывается с корточек на колени, вытягиваясь на один уровень глаз со мной, и руки его обвиваются тяжёлыми кольцами вокруг моей талии, даря тепло, которого я, сама того не осознавая, подсознательно желала. Я уткнулась носом в его голое плечо, рвано вдохнула, ощущая лёгкий аромат пота, хвои и такого уже родного пороха. Всеми силами я честно пыталась успокоиться. Сердце колотилось как бешеное, и я никак не могла вдохнуть полной грудью. Только сейчас до меня дошло, что у меня самая настоящая истерика. И неожиданно вспомнилось детство: то, как отец с матерью постоянно собачились, как я закрывалась в комнате, смотрела мультики, слушая их перепалку, как после ссор прислушивалась к обстановке вокруг, пыталась контролировать ситуацию: шаги мамы, звон посуды, громко работающий шуруповёрт отца. Но по-настоящему меня накрыло только тогда, когда память услужливо подкинула воспоминание о том, как часто ночью я плакала в подушку, когда отец снова говорил, что мы не можем поехать в музей на выходных, потому что им нужно вложиться в акции компании и мы снова начинаем экономить. Я давилась слезами, не могла сказать что-то членораздельное Дмитрию, и я даже чувствовала, как из носа потекла сопля, из-за чего я тут же шмыгнула и почувствовала мерные поглаживания огромной, тёплой ладони генерала на лопатке. Я наконец-то расслаблялась, чувствуя себя невероятно маленькой, глупой и жалкой. Весь мой напускной цинизм, звание «святой» и холодная отстранённость — всё это осыпалось прахом от простого человеческого тепла, исходящего от родного мужчины. — Я так устала, Дима, — прошептала я, и слова вырвались из меня почти против воли. — Я чертовски устала быть той, к которой обращаются потому, что она знает ответы. Я устала от этого проклятого сана, от этого ожидания чуда, которое я должна сотворить, и от того, что каждый в этом городе ждёт от меня либо спасения, либо крови. Я просто… больше не могу быть «святой». Я хочу быть человеком. Хотя бы на час. Хотя бы сейчас, рядом с тобой. Я замолчала, чувствуя, как с этими словами уходит часть невыносимого напряжения, что сковывало грудную клетку. Впервые за долгое время я призналась в своей слабости не в дневник, не в молитве, а человеку, который видел меня настоящей. — Прости… — выдавила я, и мой голос прозвучал как жалкий писк. Кожа на лице горела от слёз. — Прости, что я… так плохо себя веду. И за то, что я сейчас так паршиво и жалко выгляжу перед тобой. Мне не следовало даже начинать, я понимаю, что перегнула… Дмитрий тяжело вздохнул, и его грудная клетка прижалась к моей ещё теснее. Поглаживания по спине прекратились, сейчас его ладонь просто грела левую лопатку, но он не отстранился. — Я думал, что переживания о том, кто как перед кем в наших отношениях выглядит, мы уже перешагнули, — негромко произнёс он, и в его голосе не было издёвки. — Но, видимо, нет. Он аккуратно отстранил меня от себя, заставляя поднять голову. Поднял с пола упавшую фляжку, открутил крышку и поднёс к моим губам. — Давай, умница, пей. Мне нужно, чтобы ты пришла в себя. Я рвано вздохнула и послушно сделала несколько глотков. Вода была прохладной, и подарила ощущение блаженства, попав на пересохшее горло. Ком внутри наконец начал рассасываться. Дмитрий забрал флягу, а затем мягко, подушечками больших пальцев, упёрся в мои щёки, стирая мокрые дорожки слёз. — Успокаивайся. Сделай глубокий вдох. Постарайся сейчас вообще ни о чём не думать. Слышишь меня? Никаких проповедей, никаких культов. Просто дыши. Я закрыла глаза, концентрируясь на его больших, надёжных, таких родных и шершавых ладонях, которые удерживали моё лицо. Мне хотелось притереться ещё ближе, посмотреть прямо в глаза, но я боялась встретить хоть что-то похожее на осуждение. Дрожь в теле постепенно угасала, уступая место слабости, которая не оставляла внутри абсолютно ничего, кроме пустоты. Мозг наконец-то перестал подкидывать страшные картинки, оставив меня в относительной тишине. Когда я снова открыла глаза, казалось, что прошёл как минимум час, но нет: Дмитрий всё ещё сидел предо мной на коленях. Его обеспокоенный взгляд сканировал моё лицо. — Что случилось, Лэйн? Из-за чего тебя так перекрыло? — тихо спросил он. — Я слишком сильно надавил? Я сглотнула оставшуюся в горле горечь. Раз уж мы начали этот разговор, бежать дальше было некуда. Пора срывать корки с ранок, потому что в последний раз «нормально» мы говорили слишком давно. — Ты хотел высказаться, — напомнила я сиплым, жалким голоском. — Пожалуйста. Выскажи мне всё. Все свои претензии ко мне, Дмитрий. Я правда хочу услышать. Генерал на секунду нахмурился, явно взвешивая, стоит ли продолжать, но потом поднялся с колен и сел на подлокотник моего кресла, глядя на огонь в камине. — Ты не доверяешь мне, — строго начал он. — Ты ждёшь от меня удара в спину или подвоха, хотя в последнее время мы даже чаще спим в одной комнате. Ты взваливаешь на себя неподъёмное дерьмо вроде этой «новой веры» и не подпускаешь меня, будто я чужак, готовый тебя осудить. Ты закрываешься, Лэйн. А мне нужно знать, что человек, от которого зависит стабильность этого клятого города, не сломается в самый ответственный момент. — А ты? — тут же отозвалась я, чувствуя, как внутри снова закипает, но уже без прежней злости, а скорее от обиды. — Твои претензии понятны. Но ты делаешь то же самое! Ты включаешь командира там, где нужно быть просто человеком. Ты душишь меня своей заботой, за которой скрывается тотальный контроль. Ты не делишься тем, что у тебя на душе после всего, что произошло, но требуешь от меня полной открытости. Ты ставишь меня перед фактом своих решений, а потом удивляешься, что я огрызаюсь и смею обижаться. Дмитрий повернул ко мне голову. На его губах промелькнула едва заметная, горькая усмешка. Он впервые за долгое время меня слушал, и это не могло не радовать. — Мы всё-таки слишком сильно похожи. Два упрямых, зацикленных на контроле одиночки. Видимо, кто с собаками ляжет… — тихо пробормотал Дмитрий, цитируя старую английскую поговорку. — …тот с блохами встанет, — подхватила я. Эта фраза прозвучала настолько нелепо в мрачной комнате с удушающей после нашей ссоры атмосферой, что я не выдержала. Из груди вырвался короткий смешок, который тут же перерос в тихий смех. Дмитрий тоже хмыкнул, и это общее мимолётное веселье окончательно смыло остатки тяжёлого напряжения. Впервые за несколько дней мне стало хоть немного легче. Смех быстро угас, сменившись навалившейся усталостью. Каждое движение давалось с трудом. — Тебе нужно поспать, — Дмитрий поднялся с подлокотника и посмотрел на меня сверху вниз, уже без капли гнева. — Выглядишь паршиво. В глазах капилляры полопались, веки опухли. На тебя сейчас смотреть страшно. — Очень приятно, — негромко отозвалась я, слабо мазнув по нему взглядом. — Умеешь ты делать комплименты своей девушке. Дмитрий на секунду запнулся, и на его лице промелькнуло явное замешательство — он явно не это имел в виду и теперь пытался на ходу исправить оплошность: — Я не к тому, что ты… Я имел в виду твою усталость, Лэйн. Просто… Я едва заметно покачала головой, обрывая его неуклюжие оправдания, и уголок моих губ дрогнул в подобии слабой улыбки: — Всё нормально. Я знаю. Я шмыгнула носом, и эта неловкость после произошедшего наконец-то показала, что всё хорошо. Дмитрий тяжело вздохнул, не то от жалости, не то от бессилия перед моим состоянием. Он достал из кармана носовой платок, подошёл ближе и, не дожидаясь, пока я соображу, что к чему, аккуратно провёл тканью под моим носом, а затем сжал ноздри. Я даже возразить не могла. — И сопли подотри, Святая, — с улыбкой добавил он, нежно вытирая след от слёз на моей щеке. — А то твой нимб сегодня знатно подкосило. Я слушала эту напускную ворчливость, это показательное, даже дурашливое, недовольство, но в каждом движении рук — от того, как он подцепил край платка, до того, как задержал ладонь на моей скуле — читалась такая бережность, от которой стало слишком тепло на душе. — Благодарю вас за очередной комплимент, генерал, я польщена, — буркнула я, потирая лицо. Услышала, как Дмитрий хмыкнул, как спрятал платок обратно в карман и как поднялся с корточек. — Но ты прав. Я действительно очень паршиво себя чувствую. И затылок… просто побаливает весь вечер. Так что я правда пойду лягу. Я поднялась с кресла, едва удерживая равновесие, и направилась к кровати. — Если болит в области пластины, то нужно будет сказать Анне, — донёсся мне в спину его приказной тон. — Пусть осмотрит тебя завтра с утра. Мало ли, какие процессы там идут. Я замерла у постели. Во мне снова с феноменальной скоростью вспыхнуло глухое раздражение. Опять он за своё. — Никому я ничего говорить не буду, тратить время… — резко бросила я, даже не оборачиваясь. — Это просто от стресса и твоих расспросов. Сама разберусь. Я забралась на кровать, перекатилась на его сторону и рваным движением натянула на себя тяжёлое одеяло, накрываясь им с головой, отгораживаясь от Дмитрия, от камина и от всего этого сумасшедшего мира. В темноте под одеялом затылок продолжал пульсировать тупой болью, но я упрямо сжала зубы, проваливаясь в долгожданный сон. Но вместо спасительного тепла спальни меня внезапно обволокло удушливым туманом. Разобраться, где кончается реальность и начинается бред, было невозможно. Вокруг шелестели голоса — тысячи невнятных, свистящих шёпотов, которые сливались в одну бесконечную, безумную молитву на латыни. Земля под ногами ходила ходуном, превращаясь в болото, из которого тянулись бледные, исхудавшие руки ключников. Я бежала по коридорам, но ноги казались онемевшими. Вдруг из тумана вырос священник Агапе. Его шея была вывернута под неестественным углом, прямо как в момент перед смертью, кости его страшно хрустели при каждом движении, а изо рта густым потоком лилась чёрная кровь, заполняя всё вокруг. Она заливала мои руки, пачкала лицо, въедалась под ногти. Я пыталась закричать, но вместо крика из горла вылетал лишь сдавленный хрип. Хруст чужих позвонков становился всё громче, эхом отдаваясь в моём собственном затылке, взрываясь там невыносимой вспышкой боли. Я резко распахнула глаза и рванулась вверх, но тело сковал парализующий ужас: снова этот мерзкий белый, хирургически чистый, бьющий по глазам свет люминесцентных ламп. В нос ударил резкий, до боли знакомый запах спирта, формалина и дезинфицирующих средств. На мне не было моей привычной одежды — лишь больничная ночнушка из грубой ткани, оголяющая ключицы и плечи. Самое страшное — я не могла пошевелиться. Кожаные ремни намертво фиксировали мои предплечья и щиколотки к жёсткой, неудобной и холодной кушетке. Лаборатория Анны?.. В голове моментально зациклился адский флэшбэк, швыряя меня в прошлое, в те дни, когда я была здесь лишь объектом, безвольным телом, которое лишь изредка возвращалось в своё привычное состояние, чем пользовался Дмитрий, забирая меня на улицу. Воспоминания накрыло как цунами. Сознание сузилось до размеров этой стерильной клетки, пульс взлетел до критической отметки, а из груди словно выкачали весь воздух. Под лекарством от Донован эмоции были нестабильны, и унесли с собой в ощущение липкого ужаса и беспомощности. Я начала бешено брыкаться на кушетке и выгибаться дугой с одной единственной целью: порвать кожаные путы и сбежать из этого кошмара. Из горла вырвался животный всхлип. Из-за отчаянных рывков ремень больно врезался в запястье, кожа лопнула, и я почувствовала, как по кисти потекло что-то тёплое. — Лэйн! Прекрати! Прекрати сейчас же, твою мать, мы только тебя вытащили! — раздался над ухом резкий, но в то же время удивительно собранный голос. Чьи-то прохладные пальцы в медицинских перчатках уверенно, и, благо, без грубости, перехватили мой подбородок и насильно повернули лицо в сторону. Передо мной возникло бледное лицо Донован. В её глазах не было привычной ледяной отстранённости или научного азарта, и я была искренне этому рада. Прикрыв глаза, поспешила собраться внутренне, но Донован разобраться в себе мне не дала. — Посмотри на меня, — потребовала она, удерживая мой взгляд. — Сделай вдох. Ты здесь не одна. Слышишь? Пока я ловила ртом воздух, пытаясь переварить её слова, Донован свободной рукой быстро ввела какой-то препарат прямо в установленный в вену катетер. По руке разлился спасительный холод. Паника начала медленно, очень неохотно отступать, оставляя после себя лишь пустоту и слабость. — Что… что случилось? — прохрипела я, бессильно роняя голову обратно на жёсткую подушку. Глаза всё ещё жгло от выступивших слёз, и Донован — последний человек, которому я готова была доверить их. Профессор отошла к медицинскому столику, снимая перчатки. Её голос снова обрёл привычные деловые, и сейчас даже надменные, интонации. — Что случилось? Начнём с того, что твой организм истощён. Из-за перманентного стресса у тебя критически упал уровень железа и гемоглобина. Показатели рухнули так, что пришлось придумывать то, что придумалось на ходу. Мы перелили тебе кровь, потому что своей ты потеряла слишком много, — Донован аккуратно подтёрла кровь на моей кисти, нацепив пластырь на ранку. — Ночью в беспамятстве растёрла себе затылок. Шрам на месте пластины разорван, кровь хлестала вовсю, а ты даже не проснулась. Пришлось срочно искать донора. Лестер пожертвовал немного своей крови. Считай, тебе повезло — у него как раз первая отрицательная, универсальная. Резус подошёл идеально. Скажешь ему потом «спасибо». Пока он удостоился просто порции мёда, чтобы не отключиться от резкого упадка сахара. Меня затошнило от волнения. Я перевела взгляд на угол палаты, выхватывая силуэт. — Ты сказала, что генерал здесь? — прошептала я неуверенным голосом. — Здесь, — Донован кивнула в сторону дальнего угла, где в тени капельниц и приборов стояло старое офисное кресло. — Принёс тебя сюда на руках среди ночи и отказался уходить. Час назад просто отрубился, уснул прямо на кресле. Она выкинула упаковку от пластыря, подошла к кушетке и быстрыми движениями расстегнула кожаные ремни на моих руках и ногах. — Я привязала тебя, потому что ты начала метаться и едва не вырвала иглу из вены. У тебя сегодня официальный отдых от службы в церкви. Нам не нужна святая, которая падает в обморок прямо перед прихожанами. Твои показатели упали на самое дно. Сердце моё снова пропустило удар, но уже от другой паники. «Нам не нужна святая…» Слова Донован прозвучали как скрытая угроза, и почему-то в память так впечатались только они. В моей голове моментально закрутились шестерёнки: если я стану неисправна, если мой мозг окончательно откажет из-за пластины или истощения, Донован не станет меня спасать из жалости. Она цинична. Она просто найдёт себе другую марионетку, ещё одну «святую» для своего политического хода, а меня утилизирует как отработанный материал. И никто не посмеет ей вякнуть и слова. Донован подошла к рабочему столу, проверила показания на мониторе в последний раз и с сухим щелчком выключила компьютер. Лаборатория погрузилась в полумрак, освещаемая лишь тусклой дежурной лампой. — На улицу до вечера ты не выйдешь, так что отдыхай, — бросила она на ходу и вышла, тихо прикрыв за собой тяжёлую дверь. Мы остались одни. Я повернула голову в сторону спящего Дмитрия. Генерал сидел, откинув голову на спинку кресла, его мощные плечи были расслаблены, а на лице лежала тень какой-то глубокой, нечеловеческой усталости. Смотреть на него такого было непривычно. Но оставаться в этой палате, где я снова почувствовала себя беспомощным овощем, было выше моих сил. Это место душило меня воспоминаниями о небытии. — Дмитрий… — тихо позвала я. — Ди-ма. Он встрепенулся мгновенно. Сработала его привычка, как военного — глаза открылись сразу, чистые, без какого-либо намёка на сонную дымку. Мужчина оценил обстановку за долю секунды, протёр лицо, зафиксировал взгляд на мне и тут же поднялся. Подкатив офисное кресло вплотную к кушетке, сел прямо и, уперевшись своими тёплыми руками в мои ноги, слегка сжал их, спасая меня от ощущения потерянности, показывая, что он рядом. — Проснулась, — констатировал он глуховатым со сна голосом. — Как ты себя чувствуешь? — Помоги мне встать, — шёпотом попросила я. Я попыталась опереться на локти, но они подогнулись, и затылок снова улёгся на подушку. Стены лаборатории словно начали сдвигаться, лишая воздуха. — Дмитрий… Пожалуйста. Я не могу здесь находиться. Мне кажется, если я останусь тут ещё на минуту, я уже никогда не смогу подняться. Пойдём на улицу? Хотя бы ненадолго. Я никому не скажу, клянусь. — Исключено, лаборант, — отрезал Дмитрий, и в его голос вернулась привычная командирская непреклонность, пусть мою должность он сказал с какой-то нелепой мягкостью. Его ладони на моих коленях сжались сильнее, не позволяя мне даже дёрнуться. — Спорить со мной сейчас абсолютно бесполезно, птичка. Ты никуда не пойдёшь. И тебе нужно поесть. Он дотянулся до тумбочки и придвинул к себе вскрытую коробку армейского ИРП. — Ты свою сторону кровати ночью кровью залила, — добавил он, и на его губах промелькнула усталая усмешка. Я не знала, гиперболизирует ли он произошедшее, или нет, но говорил он крайне убедительно. — Простыни, матрас. Завтра лично со мной будешь идти отстирывать, если силы появятся. А пока — открывай рот. Я вздохнула, понимая, что сейчас у меня просто нет ресурса воевать с этим непробиваемым танком. И он всё же был в чём-то прав. Запах подогретых тушёных овощей из пайка показался мне сносным. Я сделала небольшую паузу, глядя на то, как он аккуратно зачерпывает пластиковой ложкой еду. — Мне страшно, Дмитрий, — тихо призналась я, делясь тем, что действительно грызло изнутри. — Донован… она так легко говорит о моей замене. Если я сломаюсь, она просто найдёт другую, куда более святую «святую». Я знаю, что это всё — лишь функция, но осознавать это… Дмитрий на секунду замер с ложкой в руке, затем перемешал содержимое упаковки, собирая соус со стенок, и отвернулся. Было видно, что это тяжёлая для него тема. Взгляд его помрачнел, старая сталь блеснула в полумраке, когда он снова поднял ложку и дождался, пока я возьму порцию в рот. — Пока я здесь, никто тебя никем не заменит, — веско произнёс он, глядя мне прямо в глаза. — Ешь давай, тебе нужны калории. Нужно посолить? Я посмотрела, как Дмитрий пробует это неопознанного цвета месиво, пытаясь понять, нужно ли добавить соли или приправ, или просто проверял на съедобность, а я замотала головой, послушно проглотив очередную порцию безвкусной массы. На удивление, желудок принял еду нормально. Почувствовав, что по ногам пробежал сквозняк от вентиляции, поёжилась. — Укрой мне ноги, пожалуйста, — я осеклась, разглядывая пушистую ткань. Дмитрий проследил за моим взглядом, взял плед, который, видимо, взял с поместья, чтобы не кутать меня в одеяло, и аккуратно набросил его на мои ноги. Я усмехнулась, глядя на эту нелепую леопардовую расцветку. Вспомнила, как лежала здесь и размышляла о том, что Анна явно притащила этот шедевр текстильной промышленности из какого-нибудь заброшенного торгового центра. Учитывая суровый вид огромного, брутального генерала, бережно расправляющего леопардовый флис над моими коленями, зрелище было неописуемое. Из моей груди вырвался тихий смешок. Дмитрий выпрямился, проигнорировав моё веселье, и вдруг сузил глаза. — А теперь слушай меня внимательно, Святая. Если ты ещё хотя бы раз скроешь от меня, что у тебя болит голова, ноет шрам или раскалывается, а не просто «побаливает»… Если ты снова устроишь этот бред с самоизоляцией вместо того, чтобы сказать мне прямо — я правда найду повод для наказания. И я не шучу. Я сглотнула. Его низкий голос, обещание «наказания» и то, как его ладонь тяжело покоилась чуть выше моего колена, отозвались во мне совершенно неожиданным образом. Внизу живота сладко и остро потянуло. Кровь прилила к щекам, и дыхание снова сбилось, но уже совсем по другой причине. От Дмитрия это мимолётное изменение не ускользнуло. Он был слишком опытным хищником, чтобы не заметить, как расширились мои зрачки и как дёрнулась жилка на шее. Об этом свидетельствовало то, что на его лице появилась ленивая, до одури сексуальная, пусть и уставшая, ухмылка. Он медленно потянул край моей больничной ночнушки вверх, оголяя колено, подвинулся ближе и с явным удовольствием притёрся своей щетиной к моей чувствительной коже, заставляя меня шумно выдохнуть. — Но, — Дмитрий отстранился, его плечи снова тяжело опали, а в глазах проступила та же усталость, что преследовала его ещё вчера вечером, но которую я благополучно смыла своим внезапным негативом. Он криво ухмыльнулся, обведя взглядом моё лицо, и наклонился ближе, обдав ухо горячим дыханием: — Я слишком сильно вымотался для таких активностей, Лэйн. Мой лимит на сегодня исчерпан. Ты же знаешь, как я люблю брать тебя, когда полон сил. Но сейчас я не смогу выжать из твоего тела ту разрядку, которую ты заслуживаешь. Меня просто вырубает на ходу. Нужно будет выпросить у Анны таблетку с кофеином. Уснуть прямо на тренировке не хочется. Мне стало до безумия неловко. Щёки буквально запылали огнём, я поспешно одёрнула ночнушку с пледом обратно, закрывая колено. Но внутри шевельнулось приятное чувство тепла: мы взрослая пара, мы прошли через такое дерьмо, что можем говорить о подобных вещах свободно, без глупого кокетства или ложного стыда. Я забрала у него ложку, сама пожевала ещё немного безвкусных овощей и, хитро прищурившись, посмотрела на него. — Ладно, генерал. Пожалею тебя. Иначе бы я начала подозревать у себя латентную сомнофилию. Дмитрий приподнял одну бровь, явно не ожидая таких речевых оборотов. — Это ещё почему? — хмыкнул он. — Да потому что с этой твоей текущей по щетине слюной, когда ты спишь в кресле, ты выглядишь слишком секси, — безмятежно ответила я, отправляя в рот последнюю порцию еды. — Глаз не оторвать. Так что иди работать, Дмитрий, пока я не воспользовалась твоей беспомощностью. Генерал хмыкнул, качнув головой, и медленно поднялся с кресла. Его суровое лицо на миг смягчилось, но он тут же бросил взгляд на настенные часы лаборатории и собрался, возвращая себе привычную генеральскую выправку. — Ладно, сомнофилка, мне правда пора на тренировку, — произнёс он, поправляя ремень. — Так что, если вдруг что-то критическое, — сразу вызывай меня по рации. Она на тумбочке. И не геройствуй тут. Анна сказала, что зайдёт к тебе через пару часов, проверит состояние. — Анна? — переспросила я, приподнимая бровь. — Разве она тут была? — Была, — Дмитрий кивнул, направляясь к выходу, но остановился в дверях. — Я первым её и дёрнул ночью. И, к слову, она не позволила Донован зашивать тебя. Анна настояла, что сделает всё сама, потому что как раз из-за тех наскоро сделанных швов, которые еле прижились в прошлый раз, ты и смогла разодрать себе затылок. Я невольно коснулась пальцами свежей повязки на шее. Мысль о том, что Анна посреди ночи аккуратно латала мою многострадальную голову, отозвалась внутри странным уколом благодарности. — А где Лестер? — спросила я, вспомнив слова Донован про то, что парень буквально поделился со мной своей кровью. — С ним всё в порядке? — Живой он, не переживай, — отозвался генерал, прислонившись плечом к косяку. — Я освободил его от утреннего развода, потому что он сейчас бледнее смерти. Из него знатно выкачали крови ради твоей хрупкой шкурки. — Нужно придумать, как отблагодарить его, — задумчиво протянула я, разглядывая этот ультрамодный плед на своих ногах. — Нельзя это так оставлять. Может, отдать ему часть моих пайков с шоколадными батончиками? Или, может, отдать следующую «дань» от горожан?.. Дмитрий коротко рассмеялся, и этот звук прозвучал удивительно тепло в стерильной тишине лаборатории. Кажется, само пространство не было таким уж страшным. Хотя, может, просто этот мужчина сделал его таким. — Не думал, что ты у нас такая сентиментальная, Лэйн. — Ты же сам говорил, — начала я, слабо ухмыляясь, — кто с собаками ляжет… — …тот с блохами встанет, — подхватил Дмитрий, заканчивая фразу с довольной усмешкой. Он оттолкнулся от косяка, в два широких шага пересёк комнату и резко, но удивительно бережно наклонился ко мне. Мои тщетные попытки достать застрявший кусочек брокколи были мгновенно пресечены — Дмитрий перехватил мою инициативу, мягко коснувшись пальцами подбородка. Его ладонь скользнула выше, легла на затылок, осторожно минуя свежий шов, и он вовлёк меня в неторопливый поцелуй. Генерал словно отвоёвывал эти несчастные минуты у неизбежного будущего, где его уже ждали приказы и бесконечная тренировка его военных для Новой Армии. В этом жесте, в том, как отчаянно и бережно он прижался к моим губам, было столько нежности, которую мой генерал так упрямо прятал за своей безупречной выправкой, что я не выдержала: шумно выдохнула ему в губы, чувствуя, как тело обмякает, превращаясь в податливую глину, давая мужчине карт-бланш на всё, что ему заблагорассудится. Пальцы мои сами собой цепляются за ткань его водолазки, буквально умоляя не отпускать. Когда он наконец неохотно отстранился, его дыхание было рваным. Он посмотрел на меня сверху вниз, и я заметила, какими на самом деле уставшими выглядели его глаза. Лопнувшие капилляры делали этот обычно холодный голубой взгляд ещё более пронзительным, но куда более беззащитным. — Я думал, что снова могу тебя потерять, — тихо, почти беззвучно признался он, и в этой честности было слишком много уязвимости для такого человека, как он. — Когда увидел всю эту кровь… Кажется, за эту ночь я куда сильнее поседел. — Я думала, мы ещё вчера решили, что перестали заботиться о том, кто и как перед кем в наших отношениях выглядит, — напомнила я с ухмылкой, возвращая генералу им же сказанные слова. Дмитрий молча смотрел на меня, а затем вдруг протянул руку и вдруг задорно щёлкнул меня пальцем по носу. — Не умничай, Лэйн, — скомандовал он, стараясь выглядеть очень внушительно и по-генеральски, хотя в его глазах плясали смешинки. — Это тратит твои силы. Лучше отдыхай. Нужно будет — попроси часового, он принесёт тебе что-то лёгкое или бульварное почитать, тебе нужно мозги разгрузить. А ещё лучше — спи. Повернувшись, он стремительно вышел из палаты, и тяжёлая дверь с тихим щелчком закрылась за его спиной, оставляя меня наедине с внезапным чувством безопасности в этой чёртовой коробке. Стены больше не казались мне вражескими. Когда шаги Дмитрия стихли в коридоре, в лаборатории воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настольных часов. Я осталась лежать на кушетке, укутанная в этот нелепый леопардовый плед, но мысли мои были уже далеко не здесь. Они упрямо следовали за генералом — туда, на морозный воздух, на тренировочный плац. Я вдруг отчётливо представила его там. Жёсткий, собранный, отдающий приказы своим громовым голосом, который заставляет солдат беспрекословно подчиняться. Мужчина, который держит под контролем всю базу. И этот же мужчина ещё пару минут назад сидел прямо на этом кресле здесь, передо мной, и обещал «наказать», если я снова решу сыграть в скрытность. «Я всё-таки найду повод для наказания». Эта простая фраза, явно брошенная без какого-либо подтекста, до сих пор отзывалась теплом в моём воспалённом сознании. Я прикрыла глаза, и моя фантазия, подстёгнутая недавним адреналином и слабостью, моментально пустилась вскачь. Каким оно будет, это его наказание? Дмитрий прямолинеен и суров. Может, он перегнёт меня через свои колени и отшлёпает, заставляя нежную кожу гореть и пульсировать от хлёстких, тяжёлых ударов его огромной ладони, пока я не взмолюсь о пощаде, глотая слёзы? Или его жажда контроля зайдёт ещё дальше? Станет медленно доводить меня до самого края, до одуряющей, а может и болезненной, пульсации между ног. Будет пытать меня своими пальцами, заставляя тело выгибаться на простынях в попытке поймать неуловимый толчок, но в самый последний момент, когда оргазм уже подступит, он просто отстранится. Оставит меня ни с чем. Вынудит плавиться от невыносимого голода и буквально умолять его о разрядке. А потом, глядя на то, как я задыхаюсь от этой пытки, он поднесёт к моим губам свои мокрые, блестящие пальцы, пахнущие мной, и прикажет слизать всё до последней капли, заставляя распробовать собственное подчинение. Сама мысль о том, что Дмитрий — со всей его силой и властью — может подчинить меня себе в постели, наказать за непослушание и взять всё управление в свои руки, подействовала на меня как мощнейший афродизиак. Мне вдруг представилось, как его огромная ладонь намертво прижимает мои запястья к подушке, лишая возможности даже дёрнуться, возвращая мне контроль, но уже совсем в другом смысле. Как он заставит меня замолчать, накрывая рот ладонью, требуя глотать собственные стоны, пока сам будет медленно вбиваться в моё податливое тело. Представила, как его зубы прихватят кожу на моей груди, оставляя метки, которые я буду прятать под воротником от всей этой набожной толпы, зная, что под белым одеянием «святой» скрываются следы пальцев генерала, которые позволено видеть лишь ему одному. Конечно, он вполне себе мог иметь в виду какие-нибудь армейские взыскания или очередной виток своей душной опеки, но моё тело уже сделало свои выводы. Меня возбуждало это. Возбуждало так сильно и остро, что дыхание мгновенно сбилось, а между бёдер разлился концентрированный жар, заставляющий сводить ноги от распирающего ощущения, молящего о разрядке. Я воровато оглянулась на закрытую дверь лаборатории. До прихода Анны оставалось ещё часа полтора. Вокруг никого. До часового моё копошение или стоны точно не долетят… Не выдержав этого нарастающего напряжения, я скользнула рукой под плед, задирая подол больничной сорочки. Пальцы, немного негнущиеся после такой бешеной ночи, отодвинули хлопок с паха и коснулись нежной кожи внутренней стороны бёдер, медленно поднимаясь выше. Там уже всё намокло. От одной мысли о Дмитрии. Да, «святая» из меня очень плохая. Это меня даже тешило. Религия всегда пыталась контролировать чужую плоть, клеймя грехом любое тайное удовольствие. В средневековых общинах борьба с мастурбацией была такой яростной именно потому, что за закрытыми дверями келий монахи только этим и спасались от безумия. Чем я хуже них? Они провозгласили меня «святой», но прямо сейчас я по каплям выжимаю из себя остатки человеческого. И эта грязная, такая низкая земная слабость радовала меня куда больше, чем перспектива стать послушной марионеткой. Я прерывисто вздохнула, когда указательный и средний пальцы коснулись клитора. Кожа была невероятно чувствительной после пережитого ужаса — ментального и физического. Этот робкий контакт с собой ощущался чем-то шокирующим, я была словно оголённый нерв. Я начала двигать рукой, сначала медленно, прощупывая собственный ритм, а затем всё быстрее, очерчивая круги по чувствительной плоти. В голове упрямо стоял образ Дмитрия с той ночи: его нависшее над лицом тело, запах пороха и пота, его шершавая, мозолистая ладонь, прикрывающая мне рот, когда я зашлась в каком-то приступе, вспоминая литанию. Второй рукой я резко сжала грудь, сильно, почти до боли проминая пальцами округлость и до упора скручивая сосок через ткань — именно так, как я желала, чтобы делал он, когда его накрывало собственническое желание. От этого контраста — собственной скользящей влаги внизу и грубого давления на грудь сверху — меня натурально повело. Напряжение внизу живота скрутилось в узел. Я двигала пальцами всё быстрее, ощущая, как сжимаются внутренние стенки, как пульсирует каждая капля крови, прилившая к промежности. Дышать становилось куда тяжелее, из горла вылетали тихие, приглушённые стоны. Стены лаборатории расплывались перед глазами. Слишком долго я держала всё в себе — страх, боль, чужие голоса, давление Донован и раздражение. Всё это сейчас трансформировалось в чистую похоть, которую, к сожалению, не мог утолить мой мужчина. Но я бы отдала многое, чтобы увидеть его, возвышающегося надо мной, со взъерошенными волосами, по которым скатываются капли пота, приземляясь прямо мне на грудь. Разрядка накрыла меня лавиной, неожиданно быстро и мощно. На самом пике я сильно выгнулась; пальцы до предела углубились внутрь, а из груди вырвался хриплый горловой звук. Стенки влагалища ритмично сжимались вокруг моих фаланг, выталкивая новые порции горячей влаги. Несколько долгих секунд я просто лежала в этом экстазе, чувствуя, как подрагивают колени и как по бёдрам ползут горячие капли пота. Лишь когда дыхание немного выровнялось, я наконец выпрямила ноги. Постепенно волны начали утихать. Я медленно вытянула испачканную руку из-под пледа, тяжело и часто дыша, глядя в белый потолок. Даже прислушалась к себе. Разумеется, первая мысль была о том, что делать это в медицинской палате, сразу после переливания крови — верх безрассудства и глупости. Возможно, мне правда не стоило так рисковать и тратить последние силы. Но уже через минуту я поймала себя на удивительном открытии: тупая и изнуряющая боль в затылке, которая мучила меня весь вчерашний вечер и утро, внезапно отступила. Мощный выброс эндорфинов и окситоцина сработал лучше любого обезболивающего Донован. Тело обмякло, наливаясь приятной истомой. Нащупав на тумбочке салфетки, я привела себя в порядок и укрылась пледом до самого подбородка. Спать больше не хотелось — мозг, избавившийся от мерзкой боли, требовал хотя бы какой-то деятельности, но только не написания проповедей. Вспомнив, что Дмитрий оставил мне рацию, я выпростала руку из-под тепла, переключила канал и, дождавшись ответа дежурного часового, негромко произнесла: — Это Лэйн. Профессор Донован заперла меня в лаборатории до вечера. Будь добр, зайди в архив или библиотеку и принеси мне что-нибудь почитать. — Что-то по истории культа или переводы древних писаний, госпожа мессия? — услужливо и слегка растерянно уточнил боец на том конце провода. — Боже упаси, — едва заметно усмехнулась я, устраиваясь поудобнее. — Принеси мне самый плохой бульварный роман, какой только смогут найти. Про любовь, пиратов или похищения — мне без разницы. Главное, чтобы там не было ни слова о спасении мира. На том конце рации повисла ошарашенная тишина, прежде чем солдат кашлянул и выдавил короткое: «Принял, сделаю». Положив прибор обратно, я закрыла глаза и улыбнулась. Пусть Дмитрий и дальше мучает классику у камина, а Донован строит глобальные планы. Прямо сейчас «святая» была готова спокойно дождаться Анну в компании какого-нибудь картонного графа с обложки.

***

Время до вечера тянулось слишком медленно. В какой-то момент я запаниковала, подумав, что меня снова будут держать здесь слишком долго, но Анна успокоила меня, проверила все показатели в последний раз, ещё раз внимательно осмотрела шов, дёрнула пластырь, освобождая кисть, и сказала одеваться. Как только просьба была выполнена, мы вышли из лаборатории. — Я проведу тебя до поместья, — начала диалог девушка, нервно поправляя ворот своей куртки. — Мне нужно забрать свои вещи, пойду тренироваться… — Одна? На улице в такое время опасно. — Нет, меня… — девушка замялась, поправляя очки, как делала всегда, когда нервничала. — Меня через полчаса у входа в поместье будет ждать Соня. — У вас свидание? — уточнила я с ухмылкой, видя, что Анну это заставляет нервничать. — Что? Нет! Мы просто потренируемся… Я поправилась. Хочу вернуться в форму. — Поправилась?.. — я недоверчиво оглядела её с ног до головы, а затем прикинула, как она выглядела в том году, и как выглядит сейчас. Изменений, кроме морщинки на лбу от того, что она часто хмурилась, не было. — Хм. Ну, как знаешь. — Не смотри на меня так, Лэйн. Хмыкнув, я отвернулась, и впереди показались тяжёлые двери поместья. Распрощавшись, я решила сходить в душ и смыть с себя этот ужасный день. Взглянула на рацию — захотелось вызвать генерала, уточнить, когда он будет, но он был занят, раз ещё не явился, и, судя по тому, что не пытался связаться сам, то занят был основательно. В душевых, «наслаждаясь» спёртым запахом хозяйственного мыла вперемешку со старыми остатками шампуней, которых у Романова в поместье по какой-то причине оказалось слишком много, и, пусть они и были просроченными, некоторые предпочитали пользоваться именно ими, чтобы не тратиться на самодельное мыло. Я же с удовольствием вдыхала резкий хвойный аромат армейского мыла. К счастью, дефицита в нем я не испытывала. У Дмитрия на базе всё было устроено по строгой, но справедливой логике: бойцы из первой линии снабжались лучше. Те, кто ежедневно рисковал шкурой за пределами периметра, получали лучшее обеспечение и экипировку — и это не было фаворитизмом, лишь трезвым расчётом командира, берегущего своих людей. Меня это устройство базы только радовало. Было какое-то облегчение в понимании того, что снабжением и защитой отряда руководит человек, способный просчитать каждую мелочь и надёжно прикрыть тылы. Стараясь не мочить свежий шов, я омывала плечи и подмышки, думая о том, что же всё-таки я должна буду написать в проповеди. Долго отлеживаться Донован мне не позволит, и лишиться авторитета я не смогу. Услышав, как открывается дверь и тут же напрягаясь, я прикрыла рукой грудь, аккуратно выглядывая из-за шторки. Дмитрий. Никто другой бы не зашёл, зная, что тут моется девушка, а Дмитрий в последнее время всё чаще выгадывал удачный момент, чтобы мы хотя бы немного побыли наедине. Шторка качнулась, и я тут же почувствовала, как Дмитрий становится сзади. Обвивает руки вокруг моих плеч. Притягивает к себе. Целует в макушку… А затем тяжело вздыхает, отстраняясь. — Устал? — тихо спросила я, отходя в сторону, чтобы Дмитрий мог стать под струи воды. — Просто заебался, — тяжело ответил он, и, прикрыв глаза, намылил волосы бруском мыла. — Донован нагрузила работой. Оказывается, прошлой ночью культисты пытались проникнуть на базу, даже нашли вход в один из скрытых туннелей. — Скрытых? Думаешь, с культистами ошивается кто-то, кто работал на базе? — Или просто удача. Почти ни у кого не было допуска для выезда из базы, только у Донован, отца и пары других специалистов. Шанс того, что они каким-то чудом выжили в тех условиях, что были в мире без поддержки базы, а затем ещё и присоединились к культистам — да, есть, но он ничтожно мал. Мы это понимаем. Может, с ними работает кто-то, кто сейчас находится в этом здании и жрёт с нами за одним столом. Раздражает. Выслушав генерала, я захотела хоть как-то ему помочь, дать почувствовать, что он не один. Аккуратно перехватила мыло, и, подняв руки, намылила его плечи, подмышки и спину, уделив достаточно внимания пояснице с небольшим красным от лямки ремня следом. Подумав всего секунду, мои ладони скользнули ниже, к ягодицам. Дмитрий тут же напрягся, но я прижалась к его спине и, привстав на носочки, положила голову на плечо, вновь намылив руки. Ладонь скользнула к его паховым волосам, аккуратно очищая от накопившейся за день грязи, и Дмитрий, уперевшись ладонями в кафель, опустил голову. Кафельная плитка под его ладонями жалобно скрипнула, когда я мягко очертила пальцами основание его члена, смывая мыльную пену тёплой водой. Дмитрий глухо застонал — в этом звуке смешались и плотское удовольствие, и та усталость, о которой он говорил. Он не стал перехватывать мою руку, позволяя довести дело до конца, но когда я выключила воду, генерал резко повернулся и прижал меня к себе, влажную и пахнущую чистым армейским мылом. — Ладно, Лэйн, — выдохнул он мне в губы, обдавая горячим дыханием. — Идём в комнату. Иначе я прямо здесь, на этом холодном полу, забуду про все свои обещания дать тебе отдохнуть. Выйдя из душевой, мы вернулись в нашу обитель. Полумрак комнаты встретил нас лёгкой прохладой, от которой по коже тут же бежали мурашки. Пока Дмитрий, накинув на бёдра полотенце, упрямо тёр лицо и мокрую шею другим, маленьким куском ткани, я подошла к тумбочке. Затылок уже даже почти не болел, но лёгкий дискомфорт в теле всё ещё оставался. Я достала из заначки пачку соды. Пахнуть кислым потом мне совсем не хотелось. Насыпав немного белого порошка в ладонь, я плеснула туда пару капель воды из графина, растирая пальцами в кашицу. — Я подумала… Если культисты реально нашли проход, нам придётся перекраивать всю охрану периметра. Донован права в одном — времени у нас в обрез. Дмитрий отнял полотенце от лица. Его глаза, покрасневшие от недосыпа, внимательно проследили за моими манипуляциями. — С охраной я разберусь, это моя забота, — отрезал он, бросая полотенце на стул. Посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнуло что-то по-настоящему человеческое. — Лэйн. Я есть хочу так, что готов сырую крольчатину сожрать. Одевайся. Мы натянули чистую одежду быстро, без лишних слов. Дмитрий, на правах хозяина положения, тут же подошёл к камину. Его мощная спина напряглась, когда он ловко уложил пару сухих поленьев и чиркнул спичками. Огонь неохотно, но уверенно пополз по коре, обещая согреть комнату к нашему возвращению. Мы развесили наши влажные вещи на просушку и наконец вышли в коридор. Внизу, в просторной обеденной зоне, вовсю кипела жизнь. Столы ломились от нехитрого, но сытного ужина: запечённый картофель, от которого шёл густой пар, тушёное мясо и неизменные консервы. Я сразу окинула взглядом присутствующих. Анны и Сони до сих пор не было видно — видимо, их «тренировка» затянулась. А вот Лестер уже сидел за столом. Он выглядел куда лучше, чем по описаниям Донован, видимо, из-за прошедшего времени: к щекам вернулся его привычный цвет, хотя в глазах всё ещё читалась характерная слабость после кровопотери. Заметив меня, парень картинно схватился за сердце и приподнял кружку с чаем. — О, глядите-ка, наша Святая ожила! — без злобы хохотнул Лестер. — А я уж думал, Лэйн, что сам кони двину в той лаборатории, пока из меня качали кубики, чтобы ты сейчас тут живчиком стояла. С тебя причитается, между прочим. Все за столом на секунду притихли, зная мой обычно холодный и отстранённый нрав. Но внутри меня будто что-то надломилось после этой жуткой ночи. Весь мой цинизм и усталость уступили место благодарности. — Живчиком я стою исключительно благодаря твоей первой отрицательной, Лестер, — с усмешкой сказала я. Сделав пару быстрых шагов, я подошла к его стулу и, прежде чем он успел вскинуть брови от удивления, крепко обняла его за плечи. Сама не понимала, к месту ли такая сентиментальность, но я всё ещё держала дистанцию. Парень аж замер, едва не поперхнувшись выпитым чаем, а по залу прошёл тихий, удивлённый гул. Даже Дмитрий, стоявший чуть позади, одобрительно хмыкнул. — Спасибо тебе. Правда, — тихо добавила я, отстраняясь. — С меня шоколадный батончик из личных запасов. — Ого, Лэйн, да ты у нас сентиментальной становишься, — подал голос кто-то из бойцов отряда. — Скоро проповеди со слезами на глазах читать прихожанам будешь? Или просто вошла в роль? — Не дождётесь, — отшутилась я и прошла к столу, усаживаясь на свободный стул прямо по правую руку от Дмитрия. Генерал тут же придвинул ко мне тарелку с горячим картофелем, а сам принялся орудовать ножом, уничтожая свою порцию с завидным аппетитом. Я огляделась по сторонам, выискивая знакомые лица. — А где Грег с Яном? — негромко спросила я, наклонившись к Дмитрию. — Не думала, что они пропустят ужин. Дмитрий на секунду перестал жевать. Его челюсть привычно стиснулась, а взгляд на мгновение застыл, устремлённый в пространство. Я заметила, как потяжелело его дыхание — упоминание парней, особенно в контексте последних потерь, всё ещё давалось ему с трудом. — Грег на Небесах, — глухо ответил генерал, не глядя на меня. — Его группа нашла там какие-то новые породы камней. Донован отправила его собирать образцы под охраной. А Яну… Яну нужна новая кожа отродий. Так что он на вылазке. Будет нескоро. Чувствуя, как ему тяжело держать эту командирскую мину, я не стала развивать тему. Просто молча придвинула свой стул ближе к его, почти вплотную, чтобы он чувствовал моё плечо. Наше негласное обозначение, что я рядом, которое он по привычке принял, едва заметно расслабив спину. Дмитрий перевёл взгляд на пустующие места в конце стола и нахмурился. — К слову. А где Аня? Опять Сони нет… Я хитро прищурилась, придвинулась к его уху, щекоча кожу тёплым дыханием, и зашептала: — У Анны с Соней «тренировка». Пошли форму возвращать. Дмитрий медленно повернул ко мне голову, приподняв одну бровь. На его лице отразилось чисто командирское подозрение. — Тренировка? — так же тихо переспросил он. — Я замечаю, что в последнее время их вдвоём слишком часто нет. Лэйн, колись. Они что, встречаются? Я раздражённо закатила глаза, шумно выдохнув. Чёртов генерал, ему обязательно нужно контролировать абсолютно всё. — Дмитрий, отстань от них на время, а? — прошептала я ему прямо в ухо, заставляя Дмитрия поёжиться от ощущения тёплого воздуха. — Пока Анна сама не расскажет — не лезь. А вдруг у них вообще не отношения в твоем классическом понимании, а просто… процесс? Тебе обязательно нужно сунуть нос в каждую щель на этой базе? Занимайся солдатами, оставь девочек в покое. Дмитрий хмыкнул, в его глазах наконец-то блеснули весёлые искорки, прогнавшие остатки мрака. Он ничего не ответил, лишь крепко сжал моё колено под столом своей огромной ладонью, заставляя меня тихонько вздрогнуть и наконец-то уткнуться в свою тарелку. Напряжение уходило. Мы были живы, мы были сыты, и, кажется, наша дырявая лодка всё ещё держалась на плаву. — Я не в их трусы лезу, Лэйн. Я просто переживаю за неё, — уже серьёзно, без тени улыбки добавил он, ослабив хватку на моём колене, но не убирая руки. — За то, куда её эти отношения могут завести. Я удивлённо моргнула, отрываясь от еды и поворачиваясь к нему. Дмитрий выглядел абсолютно серьёзным, даже хмурым. Видно было, что это куда серьёзнее, чем простое желание знать, что всё в порядке. — Дело же не в Соне, — перебил Дмитрий, и его взгляд на миг покрылся пеленой из тяжёлых воспоминаний. Он сделал паузу, подбирая слова, а те явно давались ему с трудом. Такое было редко. — Ты просто не знаешь. Раньше, ещё до всего этого ада… её привязанность уже приводила её в тупик. Я до сих пор не знаю, что там конкретно случилось, Аня никогда не распространялась, мы в целом редко виделись. Но я помню, как она ломалась, и снова видеть её это вороватое поведение, эти вечные прятки по углам, секреты и дёрганый взгляд я просто не хочу. Не здесь. Не тогда, когда мир вокруг и так летит в бездну. Она моя младшая сестра, Лэйн. Единственное, что у меня осталось от прежней жизни. Она заслуживает нормального, человеческого счастья, насколько это вообще возможно в нашем мире. Я обязан его обеспечить, раз раньше не всегда получалось быть рядом. Внутри меня что-то снова болезненно перевернулось. За его вечным ворчанием, за этим удушающим контролем, который меня порой так бесил и всё чаще заводил, скрывалась почти отцовская забота о тех, кто ему дорог. Отрезав и насыпав на кусок картофелины какую-то острую специю, я тихо вздохнула и накрыла его ладонь своей. — Не переживай ты так за неё, генерал, — мягко сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Анна взрослая, сильная девочка. То, что было в прошлом, осталось там. Сейчас она здесь, с тобой, под твоей защитой. И поверь мне, она себя в обиду точно не даст. Соня, конечно, крепкая и упрямая, но и у Анны есть свой стержень, ты сам её воспитывал. Всё у них будет нормально, — сказала я, стараясь подбодрить его. Нужно было заставить его отвлечься. Может, это эгоистично, но смотреть на то, как он убивает себя своей же тягой к контролю, было сложно. И мне не хотелось, чтобы сиблинги ссорились. — К тому же, если они прячутся по углам, то явно не для того, чтобы плести заговоры против Донован. Дай ей немного свободы. Периметр защищён, солдаты при деле. Позволь сестре просто… пожить. Дмитрий молчал несколько секунд, внимательно вглядываясь в моё лицо, явно ища в нём подтверждение моих же слов. Наконец он коротко кивнул, принимая решение капитулировать, и отпустил моё колено, чтобы допить свой компот из сухофруктов. Наш тихий заговорщический ужин подошёл к концу. Когда тарелки опустели, генерал поднялся, кивнул остаткам отряда, давая понять, что его перерыв окончен, и мы вместе направились обратно наверх. При подъёме по старой лестнице, в тени коридора, где нас никто не видел, он неожиданно крепко взял меня за руку, и это простое действие сказало мне куда больше, чем любые слова. Комната уже успела знатно прогреться. Камин весело потрескивал, бросая мягкие янтарные блики на бревенчатые стены, а от развешенных у огня вещей шёл едва заметный аромат чистоты. Стало так уютно, что тело моментально сковала ленивая истома. Но как только мой взгляд упал на трюмо, где лежал злополучный блокнот, остатки сонливости как рукой сняло. Реальность никуда не делась и деваться не планировала. Я тяжело вздохнула и, проигнорировав манящую кровать, уселась в кресло, пододвигая к себе записи. Нужно было доделывать эту чёртову проповедь, объединяющую веры. Буквы смотрели на меня со страниц как немые укоры во лжи, и, вспомнив своё вчерашнее состояние, я поёжилась. — Знаешь, — тихо призналась я, крутя в пальцах ручку и глядя на огонь. — Я соврала тебе днём. Точнее, недоговорила. Я боюсь Донован, да. Но больше всего я боюсь стать такой, кем был священник Агапе. Снова писать эту чушь, создавать ложь для толпы, притворяться мессией… Этот страх грызёт меня куда сильнее, чем мысль о том, что Донован меня кем-то заменит. Я боюсь стать чудовищем в белой одёжке. Дмитрий, который в этот момент расстёгивал ремень, замер. Он медленно повернулся ко мне, и его суровое лицо в полумраке казалось высеченным из камня. — Лэйн, я же тебе уже говорил, — веско, с нажимом произнёс он. — Повторяться я не буду. Пока я рядом, пока я дышу — тебе не о чем переживать. Никто не сделает из тебя монстра против твоей воли. Хватит накручивать себя. Я помолчала минуту-другую, слушая, как трещат дрова в камине. Его уверенность должна была успокоить, но вместо этого внутри снова зашевелилось то же, уже привычное глухое раздражение. — Ты снова начинаешь меня раздражать, Дмитрий, — честно сказала я, не выдержав и зло зачеркнув какое-то слово в блокноте. — Своим этим вечным контролем, я тебе уже говорила об этом. Тем, что ты опять взваливаешь всё дерьмо этого мира на себя. «Я решу», «я защищу»… Ты не всесилен, господин генерал. Перестань играть в бога. Мужчина ничего не ответил на мой укор. Он лишь устало вздохнул, стащил с себя штаны и, оставшись в одних боксёрах, издав смешной звук, улёгся на кровать, сразу же отворачиваясь на другой бок. Понимая, что продуктивной работы сегодня уже не выйдет, я закрыла блокнот, забралась на кровать следом за ним и устроилась повыше, оперевшись спиной о изголовье. Рисовать проповедь не хотелось, поэтому я принялась бездумно чиркать на полях блокнота всякую ерунду — какие-то завитушки, глупые неровные сердечки, лишь бы занять руки и не смотреть на Дмитрия. А он никак не мог устроиться: то и дело шумно вздыхал, ворочался, менял положение и глухо кряхтел. В какой-то момент его непрекращающаяся возня окончательно отвлекла меня от «рисования». — Да что с тобой такое? Что случилось? — спросила я, откладывая ручку в сторону. Дмитрий замер, уткнувшись лицом в подушку, а затем неохотно, сквозь зубы, процедил: — Спину, похоже, потянул. В пояснице стреляет так, что вздохнуть нормально не могу. Видимо… пока нёс тебя ночью из комнаты в лабораторию, дёрнул мышцу. Ты у меня, конечно, пушинка, Лэйн, но тащить тебя на полной скорости по морозу было так себе идеей. Укол вины и странной нежности снова кольнул где-то под рёбрами. Я отложила блокнот на тумбочку и пододвинулась ближе. — Повернись на живот, — скомандовала я, перелезая через него. — Давай, шевелись. Генерал послушно, хоть и с тихим стоном, перевернулся на живот, утыкаясь носом в простыню. Я без лишних церемоний усадилась верхом на его широкие бёдра. На фоне его огромного, мускулистого тела я казалась довольно-таки крошечной, но отступать не собиралась. Разогрев ладони, я опустила их на его поясницу. Мышцы там были твёрдыми, натянутыми. В меру своих скромных физических возможностей я начала аккуратно прожимать плотные узлы, двигаясь большими пальцами вдоль позвоночника вверх. Дмитрий под моими руками сначала весь напрягся, глухо зарычав от резкой боли, но я не останавливалась, методично разминая спазмированные участки. — Терпи, генерал, — пробормотала я, наваливаясь всем весом своего тела на его лопатки. Постепенно, под воздействием тепла моих рук, его жёсткое тело начало сдаваться. Напряжение в спине заметно спадало, мышцы поддавались, разглаживаясь. Прошло всего минут десять, как я заметила, что его дыхание стало глубоким, мерным, и наконец-то выровнялось. Дмитрий отключился. Быстро провалился в сон без задних ног, измотанный этой безумной ночью и тяжёлым днём. Я аккуратно слезла с его бёдер, стараясь не потревожить сон. Убедившись, что спина у него больше не перекошена от боли, я потянула за край тяжёлого одеяла и бережно укрыла его до самых плеч. Встала с кровати, подошла к креслу, медленно села, долго смотрела на блокнот и всё же начала выводить там слова. Думать, что людям из культа можно было бы начинать внушать, чтобы наша вера не перечёркивала их собственную. Чтобы мои слова не были для них угрозой. Хотя каков шанс, что пришедшие в храм культисты не обозлятся на меня за осквернение их веры? Через время я посмотрела на сменившего позу Дмитрия. Он же правда сможет меня защитить?.. А если… А если нет?.. Культисты в последнее время слишком непредсказуемы. Мы не можем даже надеяться на то, что наши мотивы «объединить веры» будут истолкованы ими хотя бы приблизительно правильно, и понимала, что ответственность за это лежит полностью на мне. Это моя идея, это мои прихожане и мои речи. Я должна постараться. Чтобы защитить каждого, кто мне здесь дорог. Я аккуратно прикрыла за собой тяжёлую дверь нашей комнаты, стараясь не шуметь. Дмитрий спал крепко, его мерное, глубокое дыхание едва доносилось до меня, но я всё равно двигалась на цыпочках. Плотный кардиган, наброшенный на плечи, спасал от сквозняков, гулявших по тёмным коридорам поместья. На затылке всё ещё ощущалась повязка, напоминая о ночном кошмаре, но меня радовало, что голова была свежей. Вероятно, в том числе благодаря сегодняшней разрядке… Видимо, выброс «хороших» гормонов не сильно влияет на моё состояние. В гостиной горела всего одна тусклая лампа. На диване, вытянув свои длиннющие ноги, сидел Ян. В полумраке его силуэт казался угловатым, а воздух вокруг него был буквально пропитан резким, бьющим в нос запахом медицинского спирта, йода и свежей марли. Он сидел с отрешённым видом, лениво доедая остатки холодного ужина прямо из жестяной миски. Значит, генерал не соврал — Ян действительно только что вернулся с вылазки и уже успел заняться своей «модернизацией», пришивая очередные куски кожи отродий. Заметив меня, он не вздрогнул — лишь медленно повернул голову, и его тусклый взгляд скользнул по моему блокноту, который я крепко прижимала к груди. — Не спится? — негромко, с привычной хрипотой спросил он, отправляя в рот последний кусок картофелины. — Нужно работать, — я прошла к креслу напротив и села, устраивая блокнот на коленях. — Дмитрий спит. Подумала, что здесь мне никто не помешает. Послушаешь? Мне нужен свежий взгляд со стороны. Честный взгляд. Ян молча отставил пустую миску на низкий столик, потянулся к стоящей рядом бутылке с мутным самогоном и сделал короткий глоток прямо из горлышка. Затем опёрся локтями о колени, давая понять, что готов слушать. Я открыла исписанную страницу, сглотнула подступивший к горлу ком и начала читать. Мой голос в пустой гостиной звучал слишком тихо, но я старалась сделать его более уверенным. Я читала ему свои наработки, строки, в которых пыталась переплести свои «каноничные» догматы с новыми реалиями нашего мира, сглаживая углы так, чтобы это не выглядело откровенным богохульством для тех, кто верил в мою доктрину. Когда я закончила, в комнате на секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь едва слышным шуршанием марли на его руке при движении. Ян качнул головой, оценивающе прищурившись. — Знаешь, Лэйн… звучит хорошо, — протянул он, и слава богу, в его тоне не было издёвки. — Серьёзно. Для простого прихожанина, который просто хочет верить, что завтра его не сожрут, это зайдёт на ура. Твои слова дают им почву под ногами. Дарят надежду, пусть и призрачную. Но… — он сделал паузу, выразительно посмотрев на меня. — Это для обычных людей. К культистам нужен другой подход. Они не купят наводящие порядок речи. Они мыслят иными категориями. Грех, кровь, искупление, зов. К ним нужно подступиться тоньше. С их же стороны. Я задумчиво прикусила губу, глядя на исчёрканные поля блокнота, где среди записей кривились нарисованные мной сердечки. Слова Яна попали в цель, потому что я уже об этом задумывалась. — Ян… ты ведь помнишь того пастора из Оксфорда? — тихо спросила я. Он мгновенно подобрался. Его челюсть едва заметно дёрнулась, а взгляд застыл на бутылке в его руке. Он ничего не ответил, лишь молча кивнул, подтверждая, что понимает, о ком речь. Я не стала давить на рану, зная, как, должно быть, больно ему об этом вспоминать, и тихо продолжила: — Я думаю, нам стоит вспомнить некоторые его проповеди. И то, как именно он вёл свои службы. Ян долго молчал, рассматривая остатки самогона на дне бутылки. Его плечи, обмотанные свежими бинтами, тяжело опустились. — Я задолго до тебя был в Оксфорде, — глухо признался он, и этот момент откровения показался мне чем-то невероятно ценным. — И после того, как попал в отряд, часто ходил на его службы. Знаешь, просто любил сидеть и думать в той церквушке. Было в этом что-то… заземляющее. Этот пастор… он ведь как-то искусно подавал веру в культ. Я помню его службы до Апокалипсиса, и сейчас это совершенно другое. С одной стороны — безумие, а с другой — для человека, который находится в полном отчаянии, могло бы показаться, что они правда тянутся к спасению. Он перекручивал ужас так, что тот становился благословением. Тебе нужно поймать этот же тон, Лэйн. Обуздать их страх, слепую преданность. Ян медленно поднялся с дивана, и его суставы издали сухой, неприятный щелчок. Он допил остатки самогона, поморщился и швырнул пустую бутылку в мусорную корзину. — Всё, Святая, моя смена окончена. Пойду в казармы, попытаюсь поспать, — коротко кивнул он мне на прощание. — Удачи с проповедью. Думаю, ты сообразишь, как их объединить. У тебя к этому… талант. Когда его шаги стихли в глубине коридора, я осталась одна. В голове, словно кусочки паззла, начали складываться нужные формулировки. Ян подтолкнул меня в правильном направлении. Объединить наши веры — звучит почти что как смешать воду и масло. А ещё нужно заставить их подпитывать друг друга. Я поднялась с кресла и, повинуясь внезапной тяге к работе, направилась наверх, в библиотеку поместья. Тяжёлая дубовая дверь скрипнула, впуская меня в царство пыли, старой бумаги и застывшего времени. На полках до сих пор лежали те же томики, которыми я активно пользовалась год назад, когда только пыталась нащупать своё место на этой земле и не ударить в грязь лицом перед отрядом. Пройдя между стеллажами, я остановилась у дальнего стола. Память неохотно подкинула картинку одной из ночей, проведенных в этих стенах. Воспоминание о том, как я сидела здесь, чувствуя себя абсолютно беспомощной, а Дмитрий… Дмитрий тогда знатно надавил на меня. Он требовал результатов, включал командира, хотел заставить подчиняться. Я вспомнила то глухое, ядовитое раздражение, которое испытывала к нему, и то бешеное желание доказать ему свою значимость. Показать, что я не просто девчонка, которая мнит из себя не пойми что, а та, без которой его отряд может и загнуться. Тогда мне казалось, что он меня ломает, но сейчас, оглядываясь назад, я понимала: он помог мне. Вытащил из раковины. Заставил включить мозг, когда я готова была сдаться. Я слабо ухмыльнулась, ведя пальцами по корешкам книг. Как же странно всё переплелось. Мужчина, которого я готова была возненавидеть, сейчас спасает меня от моих же демонов и греет мою постель. Мой взгляд зацепился за потрёпанный кожаный переплёт. Я аккуратно достала учебник по демонологии на французском языке. Тяжёлая книга с глухим стуком легла на пыльный стол. Я открыла свой блокнот на чистой странице, положила рядом ручку и на секунду прикрыла глаза, настраиваясь на нужный лад. Сейчас во мне не было никакого страха перед Донован. Никакого страха перед культистами. Если мне суждено вести за собой этих людей и защищать тех, кто стал мне дорог — я сделаю это. И сделаю идеально. Я открыла первую главу учебника, вчитываясь в витиеватый французский текст, и моя ручка уверенно скользнула по бумаге, выводя первые строчки новой, единой веры.

***

Руки мелко дрожали, и я никак не могла попасть шпилькой в волосы, чтобы закрепить это проклятое белое покрывало «святой». Сердце колотилось где-то в горле. До начала службы оставались считанные минуты, а мне хотелось просто сбежать обратно в лабораторию, под защиту леопардового пледа и тяжёлых рук Дмитрия. Сегодня в церкви всё было иначе. Атмосфера буквально искрила от напряжения. Стоило мне мельком взглянуть в зал через полуприкрытую дверь ризницы, как по спине пробежал липкий холод. Культистов пришло гораздо больше, чем обычно. Они не просто выделялись — они явно намеренно пугали обычных, пришедших на службу людей одним своим видом, в особенности жнецы. Изнурённые, с безумными глазами, в грязных балахонах, покрытых непонятными пятнами, они занимали лучшие места, бесцеремонно расталкивая испуганных горожан. Семьи с детьми жались ближе к выходу, испуганно озираясь на этих фанатиков, от которых веяло неприкрытой угрозой. Но хуже всего было то, что они даже не пытались говорить тише. До моих ушей то и дело долетал их мерзкий шёпот. Они совершенно не стеснялись в выражениях, в открытую обсуждая меня, мою «новую веру» и, что злило меня сильнее всего, осуждая мою связь с генералом. — Мессия, которая спит с цепным псом Донован… — донёсся до меня глумливый мужской голос. — Осквернённая «святая». Она продала истинный зов за армейские пайки и тёплую постель генерала. Чудовище, играющее в милосердие… Я зажмурилась, до боли сжав пальцами край столешницы. Гной и ненависть от чужих сплетен въедались в уши, заставляя шрам на затылке ныть с удвоенной силой. Они били по самому больному, выворачивая наизнанку мою слабость. Но отступать было нельзя. Сама же служба прошла как в тумане. Я читала свою новую проповедь, над которой ломала голову последние пару дней, пытаясь переплести каноны с их безумием. Обычные люди ловили каждое моё слово, ища в нём хоть каплю надежды, а культисты лишь скалились, буравя меня своими фанатичными взглядами, от которых становилось дурно. Каждая минута у алтаря казалась ментальной казнью. Когда всё наконец закончилось и прихожане потянулись к выходу, я обессиленно выдохнула, отправляясь в ризницу. Ноги едва держали. Дмитрий уже ждал меня там. И фигура его в полумраке комнаты действовала на меня как самый мощный транквилизатор. Он молча прислонился плечом к стене, наблюдая за тем, как я дрожащими руками пытаюсь расстегнуть верх своего белого облачения. Генерал не торопил. Он просто любовался мной, и в его взгляде я видела, как командирская жёсткость медленно уступает место чему-то до одури собственническому. Дмитрий сделал широкий шаг вперёд, сокращая расстояние между нами, и его ладони легли мне на плечи, помогая сдвинуть плотную ткань. — Измотали они тебя сегодня, м-м-м? — негромко протянул он, и его баритон заставил внутренне подобраться. Делиться деталями о том, что я слышала, мне не хотелось. Важен был лишь результат. Он наклонился и мягко, так невероятно бережно прижался губами к маленькой родинке на моей лопатке. От этого интимного прикосновения по коже пробежала волна крупных мурашек. Не давая мне опомниться, Дмитрий запустил свою тяжёлую ладонь под ткань, пробираясь прямо в лиф, уверенно накрывая пальцами разгорячённую грудь. Я резко выдохнула, непроизвольно сжимая бёдра от мгновенно разлившегося внизу живота знакомого жара. Тело помнило его обещания наказания, и сейчас меня повело от одной только его близости. Но довести дело до конца нам не дали. В комнату коротко и настойчиво постучали, давая понять, что точно знают о том, что мы здесь и затаиться не получится. — Генерал! — раздался из-за двери собранный голос Льва. — Нужны ваши указания. Я сейчас провожу женщин с детьми от церкви к жилым домам, нужно перераспределить посты охраны периметра, пока культисты не разошлись окончательно. Дмитрий глухо выругался прямо мне в шею, и убрал руку. Потребовалась секунда, чтобы выражение его лица снова стало привычно-командирским, пусть костяшки нежно огладили позвоночник в районе поясницы. Он коротко бросил мне: «Одевайся», — и вышел за дверь, чтобы переговорить со Львом. Пока они обсуждали расстановку караулов, я поспешно натянула свои штаны и свитер. В голове крутилась мысль об отряде. Парни всю неделю пахали на износ, Ян только вернулся с вылазки, Грег на Небесах, Лестер после сдачи крови, Анна зарабатывается… Им всем нужно было нормально поесть. Когда Дмитрий вернулся, я уже застёгивала куртку. — Дима, я хочу взять немного супа из церковных запасов в поместье, — сказала я, глядя на него. — Чтобы отряд нормально поел после такого тяжёлого дня. Генерал молча кивнул, одобряя эту мысль. Я прошла вглубь помещения, к тому самому небольшому обособленному месту — кладовке, где мы хранили консервы и сухие пайки для обрядов. Потянула на себя деревянную дверцу, собираясь достать кастрюлю, но мой взгляд тут же замер на верхней полке, поверх жестяных банок. Там лежал лист бумаги. Официальный документ с логотипом «Сибири». Я протянула руку и развернула его. Внутри всё заледенело. Это была перепись прихожан, принявших мою веру. Донован вела такой список учёта так как обещала людям безопасность, и знать каждого так было легче. И несколько имён были жирно обведены красным карандашом. Прямо поверх них красовался ритуальный ломаный знак культистов, нарисованный чем-то бурым. Я надеялась, не кровью, но, судя по лёгкому зловонному запаху, доносившемуся до меня, шансы стремительно падали. Они были здесь. Они подбросили это прямо в закрытую кладовку церкви. — Лэйн? Что там? — раздался сзади бдительный голос Дмитрия. — Ничего… ничего важного, просто старая накладная на консервы, — поспешно соврала я, пытаясь скомкать бумагу в кулаке и спрятать её в карман куртки. Меньше всего мне хотелось, чтобы Дмитрий сейчас устроил кровавую баню прямо в городе. Но скрыть от этого пронырливого медведя что-то было невозможно. Дмитрий среагировал молниеносно. Его огромная ладонь перехватила моё запястье, блокируя движение. Пальцы сжались на моей руке, заставляя разжать кулак. Второй рукой он спокойно забрал эту бумажку. Лучше бы не забирал. Я увидела, как изменилось его лицо, пока он вчитывался в обведённые имена. Челюсти сжались так, что заходили желваки, а в глазах полыхнул такой гнев, от которого мне стало по-настоящему жутко. Я вздрогнула, когда Дмитрий резко повернулся ко мне. Дождался, пока я накину капюшон под его тяжёлым взглядом, а затем резко развернулся и зашагал на выход из церкви в сторону поместья. Он двигался с такой бешеной скоростью, что, казалось, прямо сейчас готовился идти в атаку. Я почти что бежала следом за ним, тяжело дыша и едва поспевая за его огромными шагами по промёрзшей земле. На мои попытки заговорить он вообще не реагировал, сжимая в кармане проклятый документ. В поместье он ворвался как ураган, направляясь прямиком к кабинету, где обычно заседала профессор. Я влетела следом за ним, едва успев прикрыть тяжёлую дубовую дверь. Женщина сидела за своим рабочим столом, окружённая картами. Появление разъярённого генерала её ничуть не удивило — она лишь медленно подняла на нас свой взгляд. Дмитрий с размаху швырнул окровавленный документ прямо поверх её бумаг. — У нас дыра в безопасности периметра, Донован! — рявкнул он, уперев руки в стол и нависая над ней. — Культисты разгуливают по церкви как у себя дома и оставляют расстрельные списки наших людей прямо под носом у охраны! Профессор даже не вздрогнула. Зато аккуратно подцепила лист, пробежала глазами по обведённым именам и ритуальному знаку. Затем она перевела свой надменный взгляд с Дмитрия прямо на меня. В её глазах читался чистый расчёт, в котором я снова была лишь функцией. — Спокойнее, генерал. Это ожидаемая реакция радикалов, — сухо произнесла Донован, а затем, чуть прищурившись, обратилась напрямую ко мне: — Ну что, Лэйн… Скажи мне, ты довольна своим объединением вер? Как видишь, наши новые друзья очень хотят познакомиться с твоей паствой поближе. От такого прямого вопроса Донован я на секунду даже опешила, не найдясь, что ответить. Она спрашивает, довольна ли я? Внутри меня поднялась волна ядовитой, горькой обиды, смешанной со злостью. Это ведь она сочла мою идею хорошим политическим ходом! Мы вместе договаривались о «новой вере»! Сглотнув вставший в горле ком, я упрямо вскинула подбородок и заставила свой голос звучать максимально твёрдо и решительно: — Моя задача была дать им почву под ногами и объединить догматы так, чтобы они не перечёркивали их собственную веру. И я это сделала. Люди ловят каждое моё слово. А то, что радикалы взбесились и начали подкидывать свои знаки в кладовку — это уже вопрос к тем, кто должен контролировать периметр, а не к моим речам. Дмитрий повернулся ко мне, и его взгляд на миг стал пугающе тяжёлым, брови насупились, но он тут же снова переключился на Донован, не давая мне вставить больше ни слова. — Обсуждать полезность её проповедей будете в другой раз, профессор, — безэмоционально процедил Дмитрий. — Прямо сейчас я обновляю все патрули, меняю расписание смен и вдвое усиливаю охрану базы. Мы перекроем этот чёртов скрытый туннель, о котором они как-то прознали, и заварим его к чертям собачьим. Если хоть одна гнида из культа покажется в радиусе километра от жилых секторов или церкви — мои парни будут стрелять на поражение без предупреждения. — Ты тратишь слишком много ресурсов на паранойю, Дмитрий, — холодно отозвалась Донован, откидываясь на спинку кресла и переплетая пальцы. — Нам нужна рабочая сила из города, нам нужны эти прихожане. Если ты и твои мальчики устроят из города военную тюрьму, вы сорвёте мне поставки и заблокируете вылазки. — Мне плевать на эти образцы, когда под угрозой жизни моих солдат и простых гражданских! — отрезал Дмитрий, сделав шаг к ней и с силой ударив ладонью по столу. Я стояла чуть поодаль, молча слушая эту яростную перепалку. Они спорили так, словно меня здесь и не было, деля власть, контроль и безопасность этого чёртового города. Почему-то я чувствовала себя вещью, которую они крутили в руках, пытаясь выгадать каждый свою пользу. Только вот в добросовестность мотивов генерала я верила куда больше. Как и в то, что он хотя бы искренен. И в этот момент, когда мне нужно было сильнее сфокусироваться и вникнуть в этот диалог, затылок снова сильно потянул. Та же тупая, резкая боль, которая мучила меня вчера вечером, спазмом разлилась по шее. Шрам на месте пластины, который Анна только утром аккуратно залатала своими швами, заныл так пронзительно, что перед глазами на секунду заплясали белые мушки. В ушах снова едва слышно, удушливым шёпотом зашелестели те безумные голоса из кошмара, заставляя мышцы судорожно сжаться. Я незаметно завела руку за спину, делая вид, что едва касаясь пальцами повязки, и изо всех сил стиснула зубы, молясь только об одном — чтобы ни Дмитрий, ни тем более Донован не заметили, как меня снова начинает ломать прямо у них на глазах. Шум в ушах стремительно нарастал, превращаясь в грязный, многоголосый гул. Это не было обычным звоном — сквозь него, словно радиопомехи, начали пробиваться чужие, липкие голоса. Моя проклятая способность, обострившаяся из-за пластины, снова выбивала почву из-под ног. Я начала слышать их грехи. Не раскаяние, а первобытные, злые и грязные мысли людей, находившихся в этом помещении. «…упрямая девка, слишком много о себе мнит, проще избавиться и списать на культистов. Нельзя, нельзя… Нужна, нужна…» — холодной, расчётливой змеёй скользнула мысль Донован. «…всех перестреляю, если с ними что-то случится, разнесу этот город к чертям, они не посмеют их тронуть. Убью, убью…» — тяжёлым дымом вдруг окутал мой разум концентрированный гнев Дмитрия. Я впервые слышала греховные мысли людей из близкого окружения. Знала, что это колоссальная нагрузка на пластину, и почувствовала, что сейчас отключусь. Это ощущение уже давно въелось в подкорку. Твою мать, опять?.. Только не сейчас. Только не перед ними. Я не позволяла себе сорваться ночью в лаборатории перед Донован, и уж тем более не собиралась показывать свою жалкую слабость теперь, когда они делили судьбу города. Спрятав дрожащие ладони в карманы куртки, я сделала несколько нарочито спокойных шагов в сторону. Ноги казались ватными и покалывали, будто я их отсидела, швы на затылке пульсировали в такт бешеному пульсу, но я упрямо держала лицо. Подойдя к стоящему у стены свободному стулу, я медленно опустилась на него, надеясь, что в полумраке кабинета моё искажённое от боли лицо не привлечёт внимания. Нужно было срочно переключиться. Вытолкнуть этот чужой ментальный мусор из своей черепной коробки, пока он не выжег мне остатки рассудка. Я уставилась на носки подаренных Дмитрием ботинок, покрытых сухой серой грязью, и заставила свой мозг думать о чём-то абсолютно отвлечённом. О чём угодно, лишь бы не слышать их голоса. В памяти всплыл этот дурацкий, но такой уютный леопардовый плед, в который меня заботливо кутал мой огромный, всесильный генерал. Я попыталась детально вспомнить его нелепую расцветку. Сколько там было этих чёрных пятнышек на жёлтом фоне? Пятьдесят? Сто? А как пахло армейское мыло? Кислым хвойным концентратом. А ещё… ещё я вспомнила, как Лестер смешно подавился чаем, что-то увлечённо рассказывая. Его ошарашенное лицо и тихий смех бойцов. Я цеплялась за эти мелкие, абсурдные и тёплые воспоминания и методично, шаг за шагом, выстраивала в голове стену из этих мыслей, отгораживаясь от непрекращающейся перепалки генерала и профессора. Постепенно злые голоса начали тускнеть, сменяясь привычным шуршанием бумаг и привычным басом Дмитрия. Тянущая боль в шее не прошла, но туман наконец-то начал неохотно отступать. Обстановка накалилась слишком резко. Я впервые видела на лицах обоих столько неприкрытой, бурной эмоциональности. Да, Донован бывала вспыльчивой, но её гнев всегда проявлялся иначе — она была более тихой, жалила ледяными, выверенными фразами, от которых кровь стыла в жилах. Дмитрий же вообще предпочитал копить всё дерьмо и злость в себе, вынашивая это напряжение и выпуская накопленный гнев исключительно в кровавых бойнях с каким-то садистским удовольствием. Но сейчас маски были сброшены. Они говорили друг с другом на повышенных тонах, отстаивая свои границы с каким-то яростным упорством, но до моего сознания доносились лишь обрывки фраз. Что-то про человечество, про его людей. В конце концов, они всё же пришли к какому-то общему знаменателю. Дмитрий, тяжело дыша, упёрся кулаками в её стол, а Донован, резко выдохнув через нос, замолчала, признавая, что компромисс необходим. Они окончательно договорились: патрули будут усилены, но без явных карательных зачисток, чтобы не парализовать жизнь города. Профессор медленно потянулась к ящику стола, достала тонкую самокрутку с мелиссой и, сняв её с пояса, чиркнула зажигалкой. Травяной дым с лёгкой горчинкой поплыл по комнате, немного разбавляя удушливую атмосферу. Донован сделала глубокую затяжку, прикрыла глаза, а затем выпустила струю дыма прямо в потолок. На её губах промелькнула странная, несвойственная ей горькая усмешка. Она перевела взгляд на генерала. — Знаешь, Дмитрий… — тихо, но отчётливо произнесла она, стряхивая пепел в жестяную крышку. — Я в своё время с Ллойдом-старшим так же собачилась. Один в один. Те же амбиции, тот же непробиваемый танковый напор. Это у нас семейное, наверное. Она сделала паузу, окинув его лицо оценивающим взглядом, и добавила с какой-то извращённой долей уважения: — Но надо признать, яиц у тебя куда больше, чем у отца. Тот в критический момент всегда давал заднюю, прикрываясь уставом. А ты прёшь до конца. Я невольно округлила глаза, опешив от такого резкого, циничного и довольно прямого изречения. Моё удивление было настолько явным, что Донован повернула голову в мою сторону. Заметив мой слегка удивлённый взгляд, она лишь снисходительно качнула головой, зажимая самокрутку между пальцев. — Чему ты удивляешься, Лэйн? — сухо спросила профессор, возвращая себе привычный деловой тон. — Да, ситуация с расстрельными списками паршивая. Но культисты нам нужны. Их слепая вера и преданность — отличный ресурс, если уметь им управлять. Поэтому так радикально и в открытую действовать против них мы не будем. Никаких массовых казней и зачисток, которые предлагает наш горячий генерал. Донован снова затянулась мелиссой, и её глаза излучали блеск, от которого у меня по спине пробежали мурашки. Такой же блеск был в её глазах, когда она вела меня к Разлому в Оксфорде. — Мы просто будем их контролировать изнутри, тихо и незаметно. Ты продолжишь писать свою проповедь и вести их за собой, а Дмитрий перекроет им любой доступ к базе так, чтобы они даже не поняли, кто затянул петлю на их шее. Свободны. У меня ещё полно работы. Дмитрий ничего не ответил на её выпад. Он лишь тяжело положил ладонь мне на поясницу, собственническим жестом увлекая за собой к выходу.