Сакраментарий

Ротков вечером казался декорацией к забытому фильму ужасов: длинные тени, редкие пятна жёлтого света от керосинок и кусачий ветер, гоняющий ледяную пыль по мостовой. Дмитрий, слегка прихрамывая после моего «коронного» удара в бедро на тренировке, вёл меня под локоть через площадь. Его присутствие рядом ощущалось как невидимый щит, о который разбивался холод и косые взгляды прохожих, если люди вообще осмеливались смотреть в нашу сторону. И хоть мы редко могли позволить себе просто «прогулку по городу», потому что графики у нас слишком плотные, сегодня мы решили посвятить этот вечер себе. Не полноценно, конечно. Сначала я должна буду помочь ему с какими-то документами, и только потом мы сможем остаться совершенно одни. В моих планах было упросить его остаться на ночь. Чтобы почувствовать, что мы «нормальная» пара и он не остаётся из вежливости. Глупости, наверное, но мне это было нужно. Мы проходили мимо импровизированного рынка — нескольких прилавков, где выжившие меняли остатки прежней жизни на топливо, материалы и нужные вещи. Мой взгляд зацепился за вещь, которой здесь было совсем не место. Под плёнкой лежал старый блокнот в плотной кожаной обложке, перехваченный потёртым ремешком. В мире, где простая бумага стала роскошью, он выглядел как артефакт из другой реальности. Я вдруг замерла, не в силах отвести глаз. В этом блокноте могли бы жить мои записи, тексты для проповедей и просто маленькие бездумные рисунки, которые я боялась доверять пустоте. Дмитрий заметил мой взгляд. Он ничего не спросил. Просто подошёл к торговцу — хмурому мужику в засаленной куртке — и, не глядя на цену, выложил на прилавок свой армейский фонарик. Маленький, мощный, в ударопрочном корпусе. В Роткове такая вещь стоила жизни, но у генерала было ещё несколько, я это точно знала. Торговец вцепился в него, словно в сокровище, а Дмитрий молча взял блокнот и протянул его мне, отказавшись от предложенных ему ручек. — Держи, лаборант. Это для твоих черновиков, — коротко бросил он, и с усмешкой добавил тихое, чтобы никто, кроме меня, не услышал: — Чтобы не пришлось больше писать на полях устава. Я взяла блокнот, чувствуя холодную кожу обложки, и в груди всё перевернулось. Это было так просто и так запредельно правильно. Прямо здесь, посреди площади, под взглядами солдат и измученных горожан, я подалась вперёд, приподнялась на цыпочках и звонко чмокнула его в жёсткую щёку, заросшую колючей щетиной. По площади словно пробежал разряд тока. Я услышала, как кто-то из патрульных уронил неловко кашлянул, а торговец замер с открытым ртом. Святая проповедница целует генерала на виду у всех — в Роткове это было сродни второму пришествию, если сразу не третьему. Дмитрий замер. На его скулах проступили желваки, а рука, лежавшая на моём плече, на мгновение сжалась чуть сильнее. Он явно не ожидал такой публичной диверсии.  — Лэйн, — пробормотал он, стараясь вернуть себе официальный тон и важный вид, но я видела, как в его глазах вспыхнул тёплый огонёк. Я знала, что ему понравится. — Мы на людях. Прекращай это самовольство. — Давление, генерал, — шепнула я ему на ухо, хитро улыбаясь. — Следи за давлением. Он лишь тяжело вздохнул, сдержал ухмылку и провёл языком по внутренней стороне щеки, думая, что я не вижу, но я точно заметила то, насколько он на самом деле доволен. Мы пошли дальше, и этот блокнот в моих руках казался самым ценным причастием, которое я когда-либо получала. Дмитрий поправил воротник своего бушлата и бросил быстрый, предостерегающий взгляд по сторонам. Патрульные у входа на базу всё ещё перешёптывались, провожая нас глазами, и этот шёпот был куда громче завывания ветра, хотя тот был повсюду. Отряд знает о наших отношениях, и, получается, сейчас будет знать и добротная часть горожан? Лишь бы это не вылезло боком, зная, как все пекутся о новых правилах. — Зря ты так, правда, — негромко произнёс он, когда мы нырнули в тень узкого переулка, ведущего к жилым блокам. — Нам сейчас явно не до публичных сцен. В этом заснеженном гадюшнике слухи разлетаются быстрее, чем сводки о потерях. Не стоит давать им лишний повод впиться в нас зубами и обглодать до костей. Я лишь плотнее прижала к груди блокнот, ощущая кончиками пальцев его жёсткую холодную кожу. Усталость, копившаяся неделями, навалилась на плечи тяжёлым плащом. Мне не хотелось спорить, но и молчать больше не было сил. — Лишний? — я остановилась и посмотрела ему прямо в глаза, чувствуя, как снежинки тают на ресницах. — Дмитрий, в Роткове и так слишком много слухов для такого маленького города. Люди здесь слишком несчастны, чтобы молчать. Им нужно хоть какое-то топливо для разговоров, кроме пайков и смерти. А я… я просто устала.  Я сделала шаг к нему, сокращая расстояние до минимума, так, чтобы чувствовать исходящее от него тепло. — Пусть лучше шепчутся про родного человека. Это не так больно и не так ужасно ощущается, когда знаешь, что за этим шёпотом стоит хотя бы полуправда, а не какие-то рассказы про «Времяпрепровождение Святой после службы» на оборотах листовок. К тому же, это уже давно секрет Полишинеля. Все и так всё видят, просто боятся сказать вслух. Дмитрий промолчал, зная, что в последнее время стало всё больше нарушения личных границ. Не только моих, но и многих людей с базы. Его лицо оставалось непроницаемым, но я видела, как дёрнулись желваки на его скулах и натянулись перчатки из-за того, что он сжал кулаки. Но он не стал возражать — возможно, потому что в глубине души сам нуждался в этой правде не меньше моего. — Родного, значит? — он наконец тяжело вздохнул и накрыл мою ладонь своей, сжимая пальцы. — Пошли, диверсантка. До базы ещё двести метров, а давление у меня, боюсь, уже зашкаливает. Я усмехнулась, чувствуя, как в груди наконец-то разливается покой. Пусть шепчутся. В этом ледяном мире иметь своего человека — самая большая роскошь, которую не купишь даже за десяток армейских фонариков.

***

По прибытии Дмитрий помог мне повесить пальто с шарфом на крючок, отодвинул стул, принёс документы. Он сказал, что нужна аналитическая помощь, хотя я понимала, что он просто хотел легально побыть со мной наедине и совместить приятное с полезным.  Мужчина положил передо мной стопку ведомостей и развернул на столе потрёпанную карту окрестностей Роткова. В кабинете пахло морозным воздухом, табаком. В целом он убаюкивал своей военной аурой, которая всего пару месяцев назад ощущалась подавляющей из-за преследовавших меня воспоминаний о базе. — Вот, посмотри, — он ткнул пальцем в исчерченные карандашом колонки. — Это графики поставок провизии и топлива на внешние блокпосты за последние два месяца. Я придвинула лампу ближе, и её жёлтый свет выхватил неровные ряды цифр. Я приблизительно поняла задачу, хотя он не дал мне чёткое описание, но, решила пошутить и разбавить обстановку, иронично выгнув бровь: — Ты хочешь, чтобы я нашла в этом шифр? — Я хочу, чтобы ты нашла в этом логику, — Дмитрий сел напротив, устало откинувшись на спинку своего кресла. — Мои интенданты — люди, конечно, о-о-очень исполнительные, но мыслят они линейно. Привезли — разгрузили — съели. Но количество нападений отродий в восточном секторе растёт, а расход патронов и горючего там скачет так, будто они не обороняются, а устраивают фейерверки каждую ночь. Я начала просматривать даты, сопоставляя их с погодными сводками и отчётами о потерях с прошлых месяцев. Мои пальцы привычно забарабанили по краю стола — этот ритм всегда помогал мне сосредоточиться. Перед глазами замелькали неровные почерки интендантов: жирные пятна от мазута на ведомостях, рваные края рапортов на старой бумаге. Я раскладывала их веером, перекрывая одно другим, пока не начала проступать структура. Мой взгляд цеплялся за несоответствия, приблизительно понимая, что из этого выходит, а что не нужно. Половина документов отправилась на стул, чтобы не мельтешили, и Дмитрий тут же прятал их обратно в папку, чтобы не заниматься этим потом. — Выводя простую зависимость, я сверилась с графиками ещё раз. Это не была тупость людей, это была привычка доверять устаревшим инструкциям, — я потянулась за карандашом, и кончик грифеля с сухим шорохом коснулся бумаги. — Тут нет хаоса, Дмитрий. Тут есть закономерность, которую твои люди просто боятся озвучить. Я придвинула одну из ведомостей ближе к лампе. Жёлтый свет выхватил колонку цифр, где время выхода конвоев из Восточной части города было обведено жирным красным кругом, а затем и сама подалась ближе, чтобы чувствовать тепло Дмитрия. — Смотри: каждый раз, когда температура падает ниже отметки в минус тридцать пять по Фаренгейту, время в пути увеличивается ровно на три с половиной часа. Но расход топлива на обогрев блокпостов при этом вырастает не пропорционально, а вдвое, но всё, что вы делаете, так это греете воздух, а не людей. Генераторы работают на износ, пытаясь поддерживать температуру, которую старые стены просто не держат. Но если перераспределить смены патрулей и сдвинуть время заправки генераторов на два часа раньше, — продолжала я, чувствуя, как азарт вытесняет усталость. Появилась возможность помочь своему мужчине, и отказываться от выпавшего шанса я намерена не была, — ты сэкономишь около пятнадцати процентов запасов к концу недели. Считай, ещё один полноценный конвой для новобранцев, который не придётся вырывать из глотки у снабженцев. — Пятнадцать процентов? — он прищурился, изучая мои расчёты. — Ты уверена?  — М-м… Да, пожалуй, — сказала я, сверившись с предоставленными мне данными. Наше «свидание» слишком быстро подошло к концу, и я даже загрустила, потому что уходить так быстро не хотелось.  Было видно, что и Дмитрий слегка поник. В последнее время он даже на ночь не мог оставаться, и так долго разговаривали мы разве что на ужинах. Я положила ладонь поверх его, а затем провела кончиками пальцев вверх, обхватывая запястье.  — Генерал, может, вам нужна помощь с чем-то ещё? Он по-доброму усмехнулся, вытащил мою ладонь из-под ткани и обхватил её своей, шершавой и тёплой. Рядом с ним мне становилось спокойнее — рядом с ним хотелось забыть обо всём остальном мире. Дмитрий, словно почувствовав, о чём я думаю, или сам думал о том же, притянул мой стул ближе, наклонился, словно хочет поцеловать, но через секунду на стол приземлилась огромная папка, которую он за одно мгновение вытащил из открытого шкафа сбоку от него.  — Раз ты так легко разделалась с моими интендантами, — Дмитрий усмехнулся, и в уголках его глаз собрались мелкие морщинки, которые он обычно тщательно скрывал под маской суровости, — было бы преступлением отпустить тебя так быстро. У меня здесь ещё личные дела офицерского состава и пара нестыковок в отчётах разведки. Глянешь? Он не ждал ответа. Тяжёлая папка открылась одним лёгким движением, и в нос ударил аромат пасты и бумаги. Я потянулась, чувствуя, как приятно затекли мышцы, и снова взяла карандаш. — Знаешь, — я перевернула первую страницу, мельком взглянув на личное дело какого-то лейтенанта, — я даже рада. В этих сухих цифрах и твоём ворчании куда больше жизни, чем во всех моих «святых» обязанностях и словах для людей. Я подняла на него взгляд, пока Дмитрий отвернулся к окну. Лампа подсвечивала его профиль, делая черты лица ещё более резкими, горбинку на носу более ярко выраженной, а губы даже пухлее.  — Проповеди, церковные дела, вечные просьбы о благословении… Иногда мне кажется, что под слоями этих тяжёлых риз я сама превращаюсь в застывшую статую. А здесь, — я провела кончиками пальцев по шероховатой бумаге, — я просто Лэйн. Которая умеет считать и которая видит, что её генерал сегодня чертовски устал и нуждается в ней. Дмитрий ничего не ответил, но я заметила, как расслабились его плечи. Он встал, подошёл к массивному шкафу в углу и после недолгого звяканья стекла вернулся к столу. В одной руке он держал две тяжёлые стопки, а в другой — жестяную банку без этикетки. — Раз уж мы решили заняться самовольством до конца, — он коротким, точным движением армейского ножа вскрыл банку. По комнате поплыл почти забытый аромат — сладкий, с чёткой ноткой консервированного сиропа и… корицы? — Персики? — в удивлении вскинула я брови. — Дмитрий, это же почти государственная измена в нынешних реалиях. За такую банку в дальних районах тебя бы короновали или распяли. — Пусть попробуют, — буркнул он, разливая по стопкам что-то тёмное и пахнущее терпкими травами. — Это из старых запасов. Считай это авансом за спасённые пятнадцать процентов топлива. Он пододвинул ко мне стопку и выложил пару оранжевых долек прямо на блюдце из-под лампы. Я взяла одну пальцами, чувствуя липкую сладость. Медленно слизнула каплю сиропа, не сводя с него глаз. Дмитрий замер, глядя на мои губы, и я почувствовала, как между нами снова натянулась невидимая струна. — И всё-таки, генерал, — я сделала глоток. Жидкость обожгла горло приятным теплом, разливаясь по телу уютной негой. — Вы очень плохо влияете на мою репутацию. Сначала я не сдержалась и поцеловала вас на площади, теперь — подпольные пиршества с алкоголем и дефицитными фруктами. Если Донован узнает, что я так расслабляюсь, меня лишат сана и сна. — Сана, может, и лишат, — он подался вперёд, опираясь локтями о стол и сокращая расстояние так, что я чувствовала запах его одеколона и табака. — Но я прослежу, чтобы у тебя всегда было достаточно черновиков и персиков. А Донован… Донован слишком занята исследованиями с Анной, чтобы диктовать условия мне. Я усмехнулась, подпирая подбородок ладонью. Поменяла положение, закинула ногу на ногу, начала слегка покачивать кончиком носка.  — Какая самонадеянность. Но признаюсь, — я понизила голос, зная, какой эффект это обычно имеет, — эта ваша «генеральская» уверенность действует куда эффективнее любых молитв. Продолжайте в том же духе, Дмитрий, и я, чего доброго, решу, что спасение мира — это вовсе не моя забота, а ваша. А я буду просто… рядом. Помогать с графиками. Я зацепила край его папки и притянула её к себе, намеренно коснувшись его пальцев своими. — Ну, показывайте, что там у ваших разведчиков не сходится. Пока ваше давление окончательно не пробило потолок. М-м? Весь налёт недавней расслабленности с его плеч испарился, уступив место жёсткой сосредоточенности, за которую его боялись и уважали одновременно. Он отпил немного сиропа из банки и прочистил горло, словно пытался оттянуть разговор и пытался надеть на себя маску обычного Димы, а не генерала. Я не знала, зачем. Возможно, он хотел сделать этот процесс приятнее для нас обоих, но… Я хотела видеть его в родной стихии. И таким я его уже не боялась. Понимала, что для него это важно. Значит, важно и для меня. Но ревновать к бумагам мне это не мешало.  — Посмотри на последние сводки от Грега, — наконец произнёс он. — В последнее время и разведчики фиксируют странную активность отродий в северном квадрате. И дело даже не в их количестве. Я придвинула папку к себе, вчитываясь в неровные строчки, помеченные кодом разведгруппы. Грег всегда был предельно точен, его отчёты обычно сухи и фактологичны, но здесь… здесь чувствовалось какое-то замешательство даже сквозь бумагу. — Выходит, они не просто мигрируют? — пробормотала я, прослеживая пальцем маршруты, отмеченные на карте мелкими точками. — Кружат. Возможно, огибают какую-то невидимую границу. Или… или, может, они вообще кого-то ждут? — Именно, — Дмитрий кивнул, и жёлтый свет лампы подчеркнул глубокую складку между его бровей, к которой мне захотелось прижаться губами. Позволить расслабиться хотя бы на секунду. — Это не похоже на обычный поиск пищи или хаотичную агрессию. Они перемещаются организованно, почти синхронно. Грег пишет, что за последнюю неделю они трижды меняли вектор движения без видимых причин. Ни запаха крови, ни шума, ни смены ветра. Я подняла на него взгляд, чувствуя, как по спине пробежал холодок, который заставил сердце биться сильно чаще. Вспомнилась наша поездка в Нью-Йорк и встретившиеся нам на пути «приключения», после которых я не могла нормально спать. Вспомнилось, как я снова чуть не потеряла Дмитрия, почему-то вспомнился запах жареной рыбы с обратного пути и ощущение его губ на моих. Поняв, что молчание затянулось и я слишком пристально смотрю на шрам над губой, я неловко кашлянула и отвела взгляд, пытаясь выглядеть уверенно. Так, словно я размышляла именно об этом, а не о прошлом. Снова. Соберись, Лэйн.  — Ты же понимаешь, что это значит, Дмитрий? Это не природа. И даже не инстинкты этих тварей. Кто-то или что-то направляет их. И я готова поставить этот блокнот против лишнего пайка, что здесь замешаны чёртовы культисты. Они снова что-то затевают, и на этот раз масштаб куда серьёзнее мелких диверсий или… Внезапных обливаний кровью. Дмитрий тяжело опёрся ладонями о стол, подаваясь ко мне, пока я жевала персик без особого аппетита. На мгновение почудилось, что я ем человеческое мясо, как те мародёры с корабля, но я тут же подавила рвотный рефлекс, не желая выглядеть жалкой перед Дмитрием. — Я думал об этом. Если они научились приманивать или, не дай бог, контролировать перемещение этих тварей, Ротков окажется в кольце за считанные дни. Нам нужно знать, как именно они это делают. Какой у них алгоритм, какая частота… — он замолчал, нервно постукивая пальцем по столешнице. — Мне нужно отправить кого-то в их лагерь. Своего человека, который сможет втереться в доверие и выведать их планы. Но в условиях нашего дефицита… это практически билет в один конец. У меня нет лишних бойцов, которых я готов скормить этим фанатикам ради призрачной надежды на информацию. — Это опасно, — согласилась я, накрывая его руку своей, чтобы унять этот нервный стук. — Они чуют чужаков за версту. У них своя логика, пропитанная безумием и верой в то, что мир должен быть очищен. Обычный солдат там не продержится и часа — его выдаст либо выправка, либо взгляд. Но в первую очередь, конечно, внешний вид…  Я замолчала, глядя на то, как тени от пламени лампы пляшут на стенах. Мысль, пришедшая в голову, была безумной, даже кощунственной для «святой», но все старые правила давно сгорели в огне апокалипсиса. — Дмитрий, у нас и у них сейчас нет точек соприкосновения. Мы для них — мясо и препятствие, они для нас — угроза и безумцы. Но что, если попробовать… объединить веры? Генерал вскинул на меня недоверчивый, почти ошарашенный взгляд. Я попыталась расслабить лицо. Что, если он подумает, что я брежу от недосыпа, о котором слишком красноречиво говорило моё лицо? Отправит спать? Может, договорится с Анной, Донован и врачом о принудительном лечении для меня, если оно вообще возможно?.. Я сбросила наваждение и сглотнула, коря себя за такие нечестивые мысли. Мы вроде как учились друг другу доверять, иначе бы сейчас я бы здесь не сидела… Наверное. — О чём ты говоришь, Лэйн? Объединить? Ты предлагаешь нам пойти на поклон к тем, кто режет наших патрульных в подворотнях? Только пару недель назад мы смогли найти их логово у Церкви, только недавно тебя облили кровью. Оно тебе точно нужно? Я прикусила язык и знала, что просто так его мне не убедить — аргументов мало, и мотивация так себе. Знала, что мы сейчас одни и юлить не получится. Я закусила щёку изнутри, думая, как лучше преподнести мысль, и наконец выдала:  — Нет, я не предлагаю идти на поклон к этим ублюдкам. Всего лишь найти общие смыслы. Использовать мой статус, мои проповеди как мост. Если они увидят в нас не просто врагов, а тех, кто несёт ту же искру, пусть и в другой обёртке… Возможно, мы сможем подобраться ближе. Стать для них своими не просто через силу, а через какую-то общую идею. — Это слишком рискованно, — отрезал он, но в его голосе я услышала не категорический отказ, а сомнение стратега. — Тебя разорвут на части, как только ты заговоришь об объединении. Они фанатики, Лэйн. Для них любое отступление от их конченной догмы — ересь. А еретиков они убивают. — Возможно, — я чуть сжала его запястье. — Но нам нужно решение, а не просто констатация фактов. Давай обсудим это с Донован. У неё острый ум и полное отсутствие предрассудков, когда дело касается выживания. Если мы не предложим это сейчас, я уверена, она сама придёт к этой мысли чуть позже, но тогда может быть уже поздно. Это в первую очередь выгодно. Дмитрий долго смотрел мне в глаза. Явно пытался найти в них подтверждение того, что я не сошла с ума окончательно вместе со всем этим миром. Наконец, он выдохнул, и это было похоже на капитуляцию перед неизбежным. Намёки на объединение вер Донован кинула ещё давным-давно, когда попросила патрульных пускать их в область храма. Знала, к чему это приведёт, и всё равно позволила. Ей нужно было, чтобы «святая» проявляла приданное ей благородие, которое, казалось, во мне испарилось после битвы с Баалом и того, что я сделала с человечеством. От мыслей стало дурно, и затылок снова начало нещадно тянуть, и я тут же прикрыла глаза, чтобы невыносимая боль не начала давить на мозги.  — Хорошо. Мы переговорим с ней завтра. Но учти, — спустя пару минут молчания Дмитрий перехватил мою ладонь, сжимая её почти до боли, — если я почувствую, что этот твой «мост» начинает рушиться под твоими ногами, я вытащу тебя оттуда силой, даже если мне придётся сжечь весь этот город с культистами до основания. Ты меня поняла? — Поняла, Дмитрий, — сказала я, приподнимаясь, чувствуя какую-то горькую гордость. Ведомая своим желанием быть ближе я стала меж его разведенных колен и, положив руку на плечи, приземлилась на одно из них. — Не злись.  — Я не злюсь. Я просто не хочу тебя потерять.  Он сказал это с такой горечью, что мне натурально хотелось заплакать. Лбом уткнулась в его висок и вздохнула, чувствуя, как его рука сползает с моей талии на бедро и сжимается до боли.  — Не потеряешь, — прошептала я.  — Мне стоит говорить, сколько раз я тебя почти терял?.. — таким же полутоном ответил он. — Рассказать, что было, когда я думал, что потерял тебя насовсем? Я сглотнула, и наконец-то смогла понять эмоции, которые испытываю. Нежность вперемешку с непонятной мне обидой. Обидой на то, что он прав, наверное. На то, что порой я забывала о других, когда шла к своей цели.  Мои пальцы медленно поднялись к его лицу. Я коснулась его щеки — её колючей щетины и мелких пигментных пятен, — и замерла, ведя кончиком пальца по шраму над губой. В голове теснились вопросы, которые я боялась задавать даже самой себе в темноте пустой спальни и всё считала овечек, лишь бы не оставаться один на один с самой собой.  Видит ли он во мне ту Лэйн? Ту девушку, что с маниакальным упорством расшифровывала Книгу Апокалипсиса, чьи мысли были заняты лишь кодами и древними языками? Или для него я теперь лишь этот символ, «святая» в тяжёлых ризах, чей образ выжжен битвой с Баалом и пеплом человечества? — Дмитрий, — неловко начала я осипшим голосом. — Ты смотришь на меня. Кого ты во мне видишь? Я заглянула ему в глаза, пытаясь пробиться сквозь его генеральскую броню. — Ту, что ты огрел прикладом у Разлома? Или… то, что от неё осталось после того, как небо трижды рухнуло нам на головы? Я ведь могу пожертвовать чем угодно, ты же знаешь. Собой, своим именем, этим «саном», если это даст нам — и им всем — шанс прожить хотя бы ещё один грёбаный день в этом холоде. Я стала другой. И я боюсь, что та, прежняя Лэйн, тебе нравилась больше. Дмитрий не отвёл взгляда. Он перехватил мою руку, прижал мою ладонь к своей щеке и накрыл её сверху своей тяжёлой ладонью. Его глаза потемнели, в них отразилось пламя лампы, и на мгновение мне показалось, что я вижу в них не командира, а израненного зверя, который нашёл свой причал. — В этом мы с тобой похожи, Лэйн, — негромко произнёс он, проводя по моей спине свободной рукой. — Ты думаешь, я ищу в тебе ту, прошлую? Мы все остались там, в пыли под обломками Старого Мира. Он сделал паузу, и я почувствовала, как его пальцы едва заметно дрогнули. Дмитрий нервничал. А мне не нравилось, когда он нервничает. Тогда он обрастает бронёй, которую я хочу разгрызть, а шансов у меня против его системы нет.  — Знаешь, когда тебя нашли у портала… когда патрульный принёс тебя на Небеса, я смотрел на тебя и думал, что ты больше не человек. Что такая хрупкая птичка просто не могла выжить после схватки с демоном. Я ждал, что ты откроешь глаза и в них будет только пустота или чужой, ледяной свет. Я отказывался верить, что ты вообще выжила, — он горько усмехнулся, отводя взгляд, и я опустила руку, вмиг растеряв желание касаться его. Почему-то слышать это было неприятно. — А потом я думал про этот укус. Про то, как я мог превратиться, став одной из тех тварей — и заледенеть где-нибудь в лесу. Человек не выживает после такого, Лэйн. Не должен. Но я здесь. И ты здесь. Мы оба изменились так сильно, что старые мерки к нам больше не подходят.  Я слушала его, и внутри что-то, что я так долго держала в узде, начало крошиться. Все эти недели притворства, проповедей, сухих графиков и «святости» вдруг показались невыносимым грузом. — Мы монстры, Дмитрий? — спросила я, и мой голос дрогнул. — Красивые, функциональные, но… уже не совсем люди? — Мы — выжившие, — отрезал он. — А это куда важнее. Мне хотелось ответить, съязвить или снова уйти в какие-то рассуждения или теологические дебри, лишь бы не думать об этом, но вдруг почувствовала странную влагу на щеках. Сначала я подумала, что это тает снег, запутавшийся в моих волосах, или конденсат от горячей лампы. Но влага была тёплой и солоноватой.  Я не сразу поняла, что плачу. Из-за этой непонятности моих чувств, из-за того, что я привыкла анализировать мир, а не проживать его, осознание пришло с опозданием. Я просто смотрела на воротник его водолазки, и слёзы одна за другой катились по моему лицу, оставляя дорожки на коже. Я притихла, уткнувшись ему в плечо, и впервые за долгое время позволила себе просто… быть. Не проповедницей, не ключом к спасению, не аналитиком. А просто Лэйн, которой чертовски страшно и которой невыносимо тепло рядом с этим человеком. Дмитрий не стал задавать вопросов. Он лишь крепче прижал меня к себе, и я почувствовала, как его грубый большой палец осторожно, почти невесомо, стирает мокрую дорожку с моей щеки. — Ну всё, — прошептал он мне в волосы, поглаживая поясницу свободной рукой. — Всё, диверсантка. У тебя есть новый блокнот, мы только что съели консервированные персики и обсудили планы. А остальное… остальное мы выжжем, если придётся. Я выдохнула и вновь уткнулась в его висок своим лбом, стараясь не думать ни о чём другом, кроме его запаха — терпкий, древесный, а ещё он в последнее время пахнет каким-то непонятным парфюмом и совсем немного — от постоянных нагрузок — потом. Вдохнув аромат поглубже я расслабилась, понимая, что рядом с ним мне бояться точно ничего уже не стоит.  Тишина в кабинете теперь не давила — сейчас она скорее обволакивала. Мы прибирались молча. Даже не сговариваясь, встали и занялись делом, словно занимались этим уже кучу раз. Дмитрий закрыл папку, я спрятала свой новый блокнот во внутренний карман пальто. Жестяная банка из-под персиков отправилась в утиль, а капли липкого сиропа были стёрты со стола какой-то тряпкой, которую Дмитрий спрятал в одну из полок своего стола.  Когда мы вышли из здания «Сибири», морозный воздух впился в лёгкие и заставил дышать глубже. Дмитрий вёл меня к поместью, придерживая за талию, и его шаг больше не был официальным. В пустых коридорах наши тени метались по стенам, сливаясь в одну. У дверей нашей спальни я замерла. Он уже потянулся к ручке, чтобы, как обычно, проверить, всё ли в порядке, и оставить меня одну, но я мягко коснулась его предплечья. — Дмитрий, — я посмотрела на него снизу вверх, и мне почему-то хотелось, чтобы в полумраке коридора мои глаза казались совсем тёмными. — Не уходи. Останься со мной. На всю ночь. Дмитрий напрягся. Я видела, как тяжело перекатились желваки на его скулах, как он сжал кулаки. «Остаться на всю ночь» высшую степень доверия, на которую мы оба долго не решались после произошедшего. Засыпать с ним было приятно, но просыпаться по утрам одной в постели — нет.  — Лэйн, ты понимаешь, что… — начал он своим низким, рокочущим голосом, но я лишь приложила палец к его губам, и он тут же замолчал. — Понимаю. Пошли. Я просто предлагаю переночевать у меня, ничего такого. Дмитрий открыл дверь и пропустил меня вперёд. В комнате было прохладно, пахло старым деревом и его одеколоном. Пока Дмитрий зажигал камин, я подошла к шкафу, где лежали мои вещи. Тишина стала ощущаться какой-то другой, и от напряжения у меня зазвенело в ушах. Я чувствовала его взгляд спиной, когда стягивала через голову тяжёлый свитер и оставалась в единственной майке и трусах, чувствуя себя невероятно маленькой после того, что было сегодня. Я слышала, как за моей спиной он сбрасывает свою водолазку, как глухо ударяются о пол у входа тяжёлые армейские ботинки. Я обернулась. Дмитрий стоял у края кровати, оставшись в одних тёмных уставных боксёрах, плотно облегающими его мышцы. В тусклом свете лампы его тело казалось идеальным: узкие бёдра, широкие плечи и шрамы — старые боевые, новые, и мой любимый, на бедре. Он был воплощением силы, и мне хотелось, чтобы в этой комнате она была направлена не на будущее, а только на меня. Отчаянно хотелось что-то сказать, пошутить про его «генеральскую выправку» или снова заговорить о делах, чтобы сбросить этот градус интимности, но… силы просто кончились. Вся моя защита, все мои «святые» маски просто осыпались пеплом, и я просто опустила руки. Плечи поникли, и я замерла перед ним, беззащитная в своём желании быть просто женщиной рядом со своим мужчиной. Дмитрий сократил расстояние в один широкий шаг. Его горячие и мозолистые ладони легли мне на талию, притягивая вплотную. Я почувствовала жар, исходящий от его кожи, и этот контраст с прохладой комнаты заставил меня вздрогнуть. — Лэйн… — выдохнул он мне в губы. В этом выдохе было абсолютно всё: его страх потерять меня, его скрытая нежность, и страсть, которую он так долго подавлял, потому что постоянно что-то было не так и обстоятельства не позволяли нам быть просто парой друг для друга. Его губы накрыли мои — сначала осторожно… Казалось, он боялся меня сломать, но через секунду поцелуй стал глубоким, требовательным, лишающим абсолютной воли и появилось порочное желание быть в его совершенной власти.  Я закинула руки на шею мужчины, вплетая пальцы в короткие волосы на затылке, и окончательно растворилась в нём, чувствуя, как мир Роткова, с его холодом и монстрами, окончательно перестаёт существовать. Здесь и сейчас были только мы. Моё желание снова овладеть им — заставить дышать только собой, показать себя так, как хотелось бы только ему. Всего секунда, смазанный поцелуй в щёку — и его ладони, горячие и тяжёлые, скользнули вниз, собственнически оглаживая бёдра. Он с силой сжал мои ягодицы, заставляя вплотную прижаться к нему, и я почувствовала, как по его телу прошла крупная дрожь. Его пальцы настойчиво обвели ложбинку, сминая ткань одежды, словно он пытался наверстать все те месяцы, когда между нами стояли обстоятельства, моё состояние, приличия и чужие люди. Теперь были только его губы нетерпеливая ласка рук, от которой у меня плавился мозг. Оттянув генерала за волосы я впилась поцелуями в шею, языком слизывая солоноватый привкус мускуса и очерчивая пульсирующую венку. Причмокнув, я натурально начала пускать слюни от осознания того, что я подобралась к нему настолько близко после застоя в наших отношениях. Я чувствовала, как теряю остатки самообладания и как слабеют мои колени, пока я заставляю мужчину пятиться.  Он приземлился на кровать с глухим звуком, и, расставив ноги, заглянул мне в глаза. Я узнала этот взгляд — таким я не видела его давно. Вспомнилась та ночь в фургоне, моё желание. То, как это произошло и то, чем это закончилось.  Я медленно опустилась перед ним на колени. Не зная толком, с чего начать, я просто припала губами к его соску, носом утыкаясь в короткие волосы на груди. Дмитрий тут же зарылся пальцами в мои волосы, пытаясь оттолкнуть, убрать меня от себя, но я лишь мёртвой хваткой вцепилась в его лопатки, прижимая мужчину к себе ещё теснее. Я хотела стать его кожей: буквально въедалась в поалевшую плоть, пока из его горла не вырвался стон — хриплый, надтреснутый и неожиданно звонкий для него. Этот звук стал для меня сигналом, и через секунду я прикусила его, с силой оттягивая зубами затвердевшую ареолу. Ответ последовал незамедлительно — резкий, болезненный щипок за мой собственный сосок заставил меня выгнуться, а в следующую секунду он намотал мои волосы на кулак, до боли задирая мою голову назад. Его ладонь тяжелее легла на мой затылок, пальцы до боли вплелись в пряди, но я лишь сильнее прижалась лицом к его животу, виновато глядя в глаза. Спустившись ниже, я зацепила зубами край его боксёров, чувствуя горячую, едва влажную от предэякулята кожу. Аромат его мускуса окончательно забил лёгкие. Я высвободила член, ощущая пальцами обжигающую пульсацию. Губы скользнули по всей длине, пробуя забытый терпкий вкус, пока я не заглотила его глубже, заставляя Дмитрия судорожно выдохнуть и сильнее напрячься. Этого мне было катастрофически мало.  Ощущения прошивали сознание рваными вспышками — яркими, слепящими, но я отчаянно нуждалась в чём-то, что наконец выжгло бы эту чёртову стену в моей голове. Свободной рукой я ласкала его горячие яйца, перекатывая их в ладони, а сама подавалась вперёд, имитируя жадные глотки, чувствуя, какой эффект я произвожу. Когда член входил максимально глубоко, я сжимала губы и горло, стоная, чтобы он почувствовал, насколько мне хорошо. Каждое движение отзывалось во мне дрожью. Оторвавшись от него лишь на миг, чтобы вдохнуть раскалённый воздух, я вскинула голову, ловя его взгляд своими застеленными страстью глазами: — Вытрахай из меня всё, Дмитрий… — мой голос надломился, превращаясь в сиплый шёпот. — Чтобы в мыслях не осталось ничего, кроме тебя. Чтобы я не могла вспомнить ни холод, ни жнецов с ключниками. Чтобы в мыслях остался только ты. Сделай мне больно, если нужно, просто… заставь меня чувствовать. В глазах Дмитрия полыхнуло что-то первобытное — выражение, которого я раньше не видела. Не церемонясь, он подхватил меня под мышки и рывком вздёрнул меня с колен, заставляя подняться на кровать. Одним точным движением его пальцы впились в тонкую ткань моего белья и потянули его вниз, заставляя меня сжаться от контакта с прохладным воздухом комнаты.  Я завалилась на спину, тяжело дыша, и он тут же навис сверху, раздвигая мои колени своим корпусом. Его ладонь легла на мой живот, медленно спускаясь к лобку, и когда пальцы коснулись мягкого пушка волос, я непроизвольно сжала бёдра, пытаясь закрыться — не от стыда, а от внезапного электрического разряда, прошившего низ живота. Хотя и от стыда тоже. — Не закрывайся, — низко, почти что угрожающе приказал он. Дмитрий вдруг наотмашь шлёпнул ладонью прямо по влажной вульве. Звук удара в тишине комнаты отозвался звоном в моих ушах, а резкая вспышка боли мгновенно сменилась обжигающим жаром и усилившейся пульсацией внизу живота. Прежде чем я успела осознать это ощущение, он грубо перехватил мой клитор двумя пальцами и резко оттянул его. Прикусив губу, я застонала, и выгибаясь в пояснице вспомнила, что за стеной кто-то спит. Но мне слишком быстро стало плевать. Мир на мгновение перестал быть набором фрагментов; эта резкая, бесстыдная грубость сшила моё восприятие воедино. Я не отстранилась — напротив, я сама подалась бёдрами назад, неосознанно ища ещё больше этого давления, этой физиологии, которая вытесняла из головы любой холод. Дмитрий коротко усмехнулся, заметив мою реакцию, и, спустившись на ковёр, где пару мгновений назад на коленях стояла я, припал губами к моей промежности. Его язык, жёсткий и умелый, начал методично истязать клитор, но он не нежничал. Он всасывал, прикусывал, заставляя меня захлёбываться собственными стонами, которые я стала глушить подушкой, чтобы быть тише.  В какой-то момент его ладонь скользнула назад, между моих ягодиц, и развела их. Я почувствовала горячую струю его слюны на сфинктере — влажный, холодный контраст на фоне общего пожара. Это было так грязно, что остатки самообладания окончательно покинули меня и приказали долго жить. — Дмитрий… — я вцепилась ногтями в его плечи, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой, невыносимый узел. Такого я ещё не испытывала. — Дима! Руки до лёгкой боли сжали мои ягодицы, как только я произнесла сокращённую форму его имени, и ритм языка стал неистовым. Он словно высасывал из меня саму душу, пока первая волна оргазма не обрушилась на меня, заставляя тело мелко дрожать. И, прежде чем я успела перевести дыхание, он с нажимом провёл пальцем по кольцу мышц сзади и круговым движением провёл по нему, заставляя меня снова содрогнуться от новой, ещё более острой волны удовольствия, граничащей с шоком. В голове наконец-то стало пусто. Только его тяжёлое дыхание, только вкус соли на губах и абсолютная, животная потребность в том, чтобы он заполнил меня до предела. Пока я лежала, раскинувшись на влажных простынях, казалось, что моё тело ощущалось чужим, едва знакомым. Пока Дмитрий на мгновение отстранился, чтобы стянуть боксёры, я непроизвольно опустила руку вниз. Мои дрожащие и, кажется, покалывающие пальцы коснулись собственной плоти, и я едва не вскрикнула от шока. Всё было слишком… живым. Каждое мимолётное касание к припухшим складкам отзывалось в мозгу электрическим разрядом. Я никогда не чувствовала себя настолько обнажённой изнутри. Раньше всё было притуплённым, но сейчас, после его грубости, барьеры рухнули. Любое трение вызывало почти болезненную сладость, которой я никогда прежде не знала от своих рук.  Дмитрий навис сверху, его тяжёлое, горячее тело прижало меня к матрасу. Он заметил моё движение, и в его глазах промелькнуло нечто похожее на хищное одобрение. — Нравится? — прохрипел он, разводя мои колени ещё шире. — Слишком… — я вцепилась пальцами в его плечи, окончательно растворяясь в его тени. — Тебя слишком много, Дмитрий… Пожалуйста. Просто… Прямо сейчас. Он вошёл в меня одним мощным толчком, заполняя до отказа. Я закинула голову, впиваясь ногтями в его напряжённые бицепсы. Ритм был рваным, тяжёлым, выбивающим из меня остатки воздуха. С каждым движением внутри нарастал новый шторм, и когда наслаждение начало снова захлёстывать меня, сознание выдало странную, почти кощунственную реакцию. С моих губ сорвались слова, которые я не планировала произносить — обрывки литании, совмещённой с древними текстами и даже «Грома: Совершенного Ума», которую когда-то давно я прочитала в старых книгах из библиотеки проклятого Романова, и во мне вскипела ненависть от воспоминаний о нём. Я вжалась в Дмитрия, отчаянно пытаясь вторить его ритму, с чувством провела ногтями по его спине и вырвала из него высокий стон, из-за которого меня переклинило. — Ибо я — первая и я же — последняя. Я — почитаемая и презираемая… — начала я нараспев, и этот звук разрезал душный воздух спальни. — Я — блудница и святая! В какой-то момент звук молитвы сорвался на безумный, захлёбывающийся смех. Я смеялась прямо ему в лицо — над ним, над собой, над Романовым, над этой невыносимой сладостью внизу живота. Дмитрий замер на долю секунды, подался назад, оставив внутри только головку, его лицо исказилось от искреннего недоумения и тени страха. — Что ты несёшь, Лэйн?! — выдохнул он, и тут же, словно пытаясь заглушить этот бред и мой пугающий хохот, грубо накрыл мой рот ладонью. Его пальцы пахли им самим и солью. Этот жест заставил меня судорожно сжаться вокруг его члена, превращая смех в приглушённое, нечленораздельное мычание. Наступающий болезненный оргазм скручивал внутренности, выжигая всё святое и проклятое. Я забилась под ним, слепо облизывая его огрубевшую ладонь, пока пелена из слёз не стерла его лицо, оставляя только вкус его кожи на языке. Как же мне хорошо… Как только я замолчала и прикрыла глаза, убрал ладонь, но лишь для того, чтобы втиснуть свои два шершавых пальца мне в рот. Я инстинктивно обхватила их губами, чувствуя вкус соли и его кожи, и сильно, до глубоких вмятин прикусила их, выплёскивая в этот укус всё своё сегодняшнее ощущение и свои чувства к нему. Хотела показать, что он со мной делает. Дмитрий рыкнул от боли. Свободной рукой дотянулся до моей груди и резко, до сладкой боли, оттянул мой сосок, почти полностью выходя из меня, чтобы снова войти, но в этот раз куда глубже. Я не осталась в долгу — подалась вперёд и зеркально впилась пальцами в его замученную моими же губами ареолу, чувствуя, как он содрогается. — Блядь, — прорычал он, ускоряя темп, размеренно полностью выходя и входя в меня до упора, заставляя стенки сжиматься с каждым разом всё сильнее.  Ещё пара минут этой яростной схватки, хлёстких ударов тел и обожжённого дыхания, и Дмитрий, рванув меня на себя в последний раз, сдавленно, как раненый зверёк, вскрикнул. Он едва успел выйти, и я почувствовала, как густые, обжигающе-горячие капли толчками пачкают мой лобок и внутреннюю часть бедра. Этот контраст раскалённой плоти и ледяного воздуха комнаты заставил меня мелко задрожать. Я рухнула на влажные простыни, чувствуя, как мышцы превращаются в нечто неуправляемое, а напряжение, которое я копила месяцами, наконец-то выгорает дотла, оставляя после себя лишь блаженную пустоту. Я наблюдала за ним сквозь полуприкрытые веки. Дмитрий посидел минуту, пытаясь прийти в себя, а затем тяжело поднялся и, не говоря ни слова, начал одеваться. Запереживала было, но он всего лишь накинул штаны и сунул ноги в берцы, показывая, что он будет передвигаться максимум по поместью. В его движениях была какая-то странная, несвойственная ему мягкость. Он вернулся через минуту с чашкой воды и полотенцем. Опустился на край постели и начал осторожно, почти бережно вытирать мою кожу. Я смотрела на его сосредоточенное, застывшее лицо и не узнавала в нём сурового генерала, и в какой-то момент Дмитрий замер. Его взгляд пригвоздил меня к простыням, зацепившись за то место, где мышцы всё ещё судорожно подрагивали, не в силах оправиться от двойного разряда. Под этим пристальным, тяжёлым взором я почувствовала, как внутри снова вскипает влажный жар. Я непроизвольно выгнулась, подставляясь под его руку, хотя рассудок трезво напоминал: на большее рассчитывать не стоит. Второй оргазм прошёл по самой грани — острый, граничащий с тупой болью в затылке. Я до сих пор не до конца понимала, как такие резкие выбросы гормонов влияют на пластину в моей голове. В висках всё еще подозрительно пульсировало. Нужно будет как-нибудь осторожно вытянуть из Анны информацию, не уточняя причин моего исследования. Я знала, что она не осудит, что это всего лишь физиология, но обсуждать это с сестрой моего мужчины не хотелось. Дмитрий повёл бровью, заметив мой отклик, но дальше зайти себе не позволил. Вместо того чтобы просто предложить мне закрыться, он отложил полотенце и обхватил мои лодыжки своими горячими ладонями. — Мышцы забились, — негромко констатировал он, хотя звучало это почти как оправдание. Он начал медленно разминать мои икры, а затем и бёдра, вминая пальцы в плоть с такой силой, которая балансировала на грани приятной боли и облегчения. Его мозолистые ладони проходились по чувствительной коже, выгоняя судорогу и заставляя кровь течь спокойнее. Это было странное, почти интимное действие — более личное, чем сам секс. В его движениях не было похоти, только какая-то собственническая забота. Когда он закончил, он аккуратно свёл мои ноги вместе, помогая закрыться, и на мгновение задержал руку на моем колене, прежде чем окончательно отстраниться. Я перебралась выше на кровать и уткнулась в подушку, ощущая её приятную прохладу, которая для моих разгорячённых щёк казалась благословением. Глубоко вздохнув и попытавшись расслабиться за пульсацией в висках я смогла услышать его копошение и то, как он снимает штаны, чтобы лечь рядом.  Сглотнув и перевернувшись я уставилась на него: сурового генерала, только что самозабвенно доводившего свою подчинённую женщину до грани. Наверное, он подумал, что я уснула, и лёг рядом, кладя руку мне на спину. Я выгнулась, точно дикая кошка и даже зашипела — настолько я ощущала себя оголённым нервом после того, что между нами было несколько мгновений назад.  Дмитрий понял всё без лишних слов и просто повернулся на бок, глядя мне прямо в глаза. Я посмотрела на него и усмехнулась. Интересно, о чём он думал? Обо мне? Или, может, снова о работе? О будущем разговоре с Донован? О том, что на меня нашло во время секса?.. Я отвела взгляд и та едва заметная улыбка сползла с моего лица. Мысли заставили напрячься и это не ускользнуло от самого Дмитрия. Он подвинулся ближе и притянул меня к себе, заставив уткнуться в шею. Как только я почувствовала родной солоноватый и тёплый, родной аромат моё недовольство вмиг улетучилось, оставляя чувство защищённости. В итоге я лежала, прижавшись к его боку, и чувствовала, как моё тело, ещё недавно горевшее от его прикосновений, медленно остывает, проваливаясь в блаженную истому. — Нам нужно будет это повторить, — негромко произнёс Дмитрий. Его хриплый после оргазма голос отдавался эхом в моём сознании. — Обязательно. Слышишь, Лэйн? Память подкинула мне обрывки недавнего безумия: мои собственные выкрики, которые в тот момент казались единственной истиной. Я заставила себя вынырнуть из уютного оцепенения и слегка отстранилась от подушки, глядя на его лицо в полумраке. — Повторить? — мой голос всё ещё подрагивал. — Ты уверен, генерал? Мне показалось, что в какой-то момент ты был готов вызвать экзорциста прямо в эту спальню. Или… — я сделала паузу, чувствуя, как к щекам приливает жар, уже не связанный с сексом, — или мне стоит внести эти литании из библиотеки охотника в утреннюю службу? Для закрепления эффекта. Дмитрий замер. Я почувствовала, как напряглись его мышцы, как дрогнула его рука и он сам сглотнул. Он явно не ожидал, что я так быстро приду в себя и начну язвить на тему того, что он только что пытался заглушить. Он неловко кашлянул и отвёл взгляд к догорающему камину. В этой густой темноте я могла поклясться, что по его скулам разлился тёмный румянец — немыслимое зрелище для человека, который командует армией. — Не говори глупостей, — буркнул он, и в его голосе прорезалось непривычное, почти мальчишеское смущение. — Это был… просто временный побочный эффект. Переутомление сказывается, наверное. — Переутомление, — вдруг отозвалась я, но вдруг веселье внутри меня резко оборвалось, сменившись какой-то неловкостью. До меня наконец в полной мере дошло, что именно я несла. Какие слова я выкрикивала человеку, который, в отличие от меня, отчаянно цеплялся за остатки нормальности. Я ведь действительно прикусила его пальцы. Я действительно шептала теологический бред из книг человека, который едва не уничтожил этот чёртов город и весь отряд вместе взятый. — Знаешь… я уже и забыл, когда в последний раз позволял себе чувствовать себя просто Димой, — начал он, и его голос стал совсем тихим, почти неузнаваемым. Казалось, он не хотел придавать произошедшему сильное значение. — Не генералом, не командиром, от которого зависят тысячи жизней, а просто человеком. С тобой это всё… иначе. Дмитрий протянул руку и начал медленно, почти невесомо водить ладонью по одеялу, накрывавшему мою спину. Он не касался моей кожи напрямую — то ли боялся нарушить эту хрупкую тишину, то ли понимал, что сейчас любое прямое прикосновение будет слишком острым. Я приоткрыла глаза, глядя в темноту. — А я сейчас не чувствую вообще ни-че-го, — прошептала я, и мой собственный голос показался мне чужим. — Кроме этого призрачного ощущения… Кажется, будто ты всё ещё внутри меня. Заполнил всё пространство, до самого края. Всё остальное — Ротков, холод, Донован и церковь с её проповедями, — просто исчезло. Я почувствовала, как Дмитрий тяжело сглотнул. Его рука на мгновение замерла на моей спине и как снова напряглись его мышцы. Прошло несколько минут. Тишина снова начала наполняться какими-то его внутренними раздумьями. Мне показалось, что он снова ушёл в себя, в тот бесконечный лабиринт из отчётов, стратегий и завтрашнего визита к Донован. Эта мысль кольнула меня — я не хотела делиться им с генеральскими делами прямо сейчас, хотя понимала, что это лишь часть его. Недовольно завозившись и перевернувшись на другой бок, спиной к нему, я попыталась отстраниться от этих непрошеных мыслей. Но Дмитрий не дал мне уйти. Он тут же придвинулся ближе, обнимая меня сзади и притягивая к своему горячему телу. Его рука по-хозяйски легла мне на талию, а подбородок уткнулся в затылок. — Опять ты за своё, — негромко проворчал он, словно прочитав мои мысли. — Никакой работы, Лэйн. По крайней мере, до рассвета. — Обещаешь? — сонно пробормотала я. — Обещаю. — Можно я всё-таки задам вопрос, касающийся работы? — аккуратно спросила я. — Это важно. — Можно, — ответил он, переворачиваясь так, чтобы было удобнее меня слышать. — Тебе ведь не нужна была моя помощь сегодня? — мой голос прозвучал совсем тихо, почти сливаясь с треском догорающих в камине поленьев. — Разве у тебя нет людей, которые справились бы куда лучше, чем я? — Люди есть, — спустя пару минут произнёс он, и в его голосе прорезалась генеральская сталь, смешанная с усталостью. — Доверия к ним нет. Они видят то, что им положено видеть по уставу и знаний. А ты… Он замолчал, подбирая слова, что для него всегда было непросто, и что я в нём старалась ценить, хотя больше любила бескрайнюю прямоту. — Как ты это делаешь, Лэйн? — он приподнялся на локте, заглядывая мне в лицо. В полумраке его глаза будто светились, настолько завораживающей была эта синева с разными вкраплениями. — Эти ведомости… Там же просто столбики цифр, кляксы и нытьё солдат. Как ты увидела в этом систему? Этому учат на факультетах криптографии? Искать жизнь там, где её нет? Я вдруг улыбнулась, чувствуя, как его искренний интерес согревает меня изнутри не хуже секса. Мне даже стало приятно, потому что он интересуется чем-то, в чём варилась я. В моей стихии. — В каком-то смысле, — повела плечом я, поднимая взгляд к потолку и щурясь на эфемерные тени на нём. — Это умение слышать ритм в хаосе. Если долго смотреть на беспорядок, он начинает выстраиваться в узоры. Логика выживания мало чем вообще отличается от логики шифра. Если шестерёнки не смазаны — система встанет. Я просто увидела, где у тебя скрипит. Дмитрий нахмурился, явно пытаясь сопоставить мои слова со своим миром стратегий и прямых приказов. Было видно, что он пытается прочувствовать эту мою абстрактную реальность, но для него, человека действия, цифры оставались лишь сухим инструментом. — Ритм в хаосе… — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Я понимаю ритм марша. Ритм артобстрела. Но твои «узоры»… Для меня это как магия, в которую я не верю, но плодами которой пользуюсь. Я приподнялась и вдруг мягко коснулась его губ своими. Хотелось отблагодарить его за то, что я не думала ни о чём другом, кроме его голоса и вопросов. За то, что ему интересно. За то, что он вообще здесь, со мной. — Спасибо, — лишь прошептала я ему в губы. — За то, что пытаешься понять мой мир. Это… ценнее любых персиков, Дмитрий. Но давай на сегодня закончим с «аналитикой». Твоему мозгу тоже нужен отдых. Я провела кончиками пальцев по его щетине, позволяя себе лёгкую, лукавую усмешку. — Всё-таки ты уже не мальчик, генерал. В твои-то… почтенные годы такая нагрузка — и на службе, и в этой комнате — может быть чревата. Не хватало ещё, чтобы твоё давление окончательно пробило потолок. Нам нужно беречь национальное достояние. Дмитрий замер, а затем в его глазах промелькнула знакомая искра — смесь возмущения и азарта. — «Почтенные годы»? — переспросил он, и в его голосе послышался низкий, опасный смешок. Не успела я опомниться, как его ладонь хлёстко, но беззлобно шлёпнула меня по заднице. От неожиданности я вскрикнула и попыталась зарыться в одеяло, но он тут же притянул меня обратно, не давая сбежать. — Не умничай, лаборант, — проворчал он, зарываясь носом в моё плечо и оставляя там короткий, жгучий поцелуй. — Моего давления хватит на то, чтобы пережить ещё десяток таких, как ты. Он накрыл нас обоих одеялом по самые подбородки, окончательно отсекая холодный мир Роткова. — Спи уже, диверсантка. Это приказ. — И тебе спокойной ночи, генерал. Я закрыла глаза, улыбаясь в темноту. Усталость, наконец, взяла своё. Сознание начало путаться, картинки прожитого дня — блокнот, персики, его глаза в свете лампы и вид на его торс снизу вверх — перемешивались в странный калейдоскоп. Иронично… Все вокруг видят во мне едва ли не святую, ключ к спасению и чистое знание со званием. А на деле… святая из меня вышла, мягко говоря, так себе. Грязная, кусающаяся и молящая о боли. Но, кажется, именно такая «святая» этому генералу и была нужна. Я почувствовала, что окончательно начинаю клевать носом, и последним, что я запомнила перед тем, как окончательно провалиться в сон, было крепкое и надёжное тепло его рук.