Надо было убить тебя, пока я мог

На этот раз огромная дверь из тяжёлого старого дерева открывается от одного только лёгкого прикосновения. Подгоняемый промозглым ветром, Антон делает шаг внутрь, хотя всё в нём противится этому движению, его вектору. Ему бы бежать без оглядки, оставляя глубокие следы на свежем снегу — из этого храма, с этой горы, дальше горизонта бежать, а он идёт вперёд, как послушная жертва на заклание. Глупый ягнёнок. Всегда им был, им и остался. Внутри удивительно тепло. Как он это сделал? Когда они нашли это место, оно ощущалось мёртвым, выстуженным, щерилось скелетом прогнивших балок. Антон это помнит чётко — он тогда подумал ещё: так вот, как ощущается священная земля, оставленная своим божеством. Глухо, неподвижно… То, что он ощущает сейчас, прямо противоположном этому. За несколько дней буквально перевернулось с ног на голову. Арсений, выходит, и правда вдохнул в эти камни жизнь? И дело даже не в стёртой с мозаик паутине, не в зажжённых свечах — тут что-то большее чувствуется кожей, подступает к горлу священным трепетом, поднимает на теле каждый волосок. Мар это? Или уже присутствие Арсения. Его силуэт, тёмный, точёный, выступает на фоне высоких языков пламени, танцующих вокруг почерневших от золы цветов каминной решётки. Головы он не поворачивает, хотя — Антон точно знает — слышит эхо чужих шагов в пустой часовне. Он всё слышит. Они всё слышат. С каждым шагом приходится преодолевать себя и вместе с тем, какая-то невероятная сила тянет и тянет идти вперёд. Тепло наливает замёрзшие пальцы жизнью, но, подходя ближе к камину, Антон не чувствует себя путником, греющимся у костра. Он скорее мотылёк, летящий на верную смерть, и это лёгкое покалывание сигнализирует не о возобновлении кровообращения, а о том, что края его крыльев уже начали чернеть и обугливаться. Но он не может не ринуться в это пламя один последний раз. Арсений такой невыразимо красивый, как густая тёмно-красная кровь, как режуще-алый рассвет на морозе, как изгибы клубов чёрного дыма, поднимающихся в небо от пожарища — и глаза от него щиплет так же. Смаргивая это наваждение, Антон торопливо поднимает взгляд к потолку — там всё так же трещиной в куполе чернеет бездна безлунного неба, сиротливого, голого, словно брошенного богами. Но боги здесь, Антон чувствует. — Я думал, Мар покинула это место, — признаётся он негромко просто потому, что нужно уже что-то сказать, затянувшееся молчание тянет под солнечным сплетением. Арсений разворачивает голову — не к нему, просто чуть в сторону, словно даёт разрешение быть увиденным. Розовые отблески пламени гладят кончик его носа, и глянцевые нитки вышивки воротника, и виднеющуюся в прорези сутаны рукоять кинжала на поясе. В его идеальной осанке есть что-то мрачное, но обычная его выправка, чувствительность напряжённой струны, готовой в любой момент лопнуть, рассекая кожу, сегодня не здесь. Тяжёлое сердце и правда, выходит, мешает лёгким ногам. Или как там их мать-настоятельница говорила? — Мар есть там, где есть хоть одно её дитя, — пожимает плечами Арсений. — Пока я служу тут, этот храм стоит. — И я, получается, тоже теперь буду? — спрашивает Антон, кусая щёку изнутри. Скажи ему кто раньше, да ещё год назад, что он примет Мар как свою покровительницу, позволит назвать себя её сыном, всерьёз будет стараться увидеть в ней не только старуху с косой, но и воплощение природного равновесия, Антон бы ни за что не поверил. Его вырастили на страшных сказках про безумных культистов, сеющих тьму, лишённых сердца, поглощённых смертью без остатка — но разве такой человек стоит перед ним сейчас? Арсений выглядит поглощённым жизнью, и оттого несчастным без меры. Он хмурится на долю секунды, а потом кивает, словно нехотя: — Кем будешь? Одним из её детей? Да, но… Но это ничего не значит. Ты уйдёшь, а я останусь тут. Что-то в груди трещит пугающе. Возможно, это дрова в костре, но ощущается так, будто каждый вздох ломает рёбра, как будто это его, Антона, скелет состоит из прогнивших балок, угрожающих рухнуть в любой момент. — Останешься? — переспрашивает Антон хлёстко, выплёвывая каждую букву с ненавистью, словно само это слово им проклято. Только сейчас Арсений разворачивается к нему лицом, и лицо это почти такое же, как то, которое Антон увидел на нём впервые — полное боли, и злобы, и тихого отчаяния. И что-то ещё к ним примешивается, пугающее и непонятное, смолистым туманом вытекающее из зрачков, сочащееся из уголков глаз. Своими бледными губами это лицо говорит: — Я здесь на своём месте. Это мой храм. Завтра… это последний приказ монаршей особы, который я выполню. С меня хватит. Я пойду своей дорогой. — То есть, останешься своей дорогой, — неловко поправляет Антон и, не дожидаясь согласия, сам себя перебивает. — Я тебе никаких приказов не отдавал. Я тебе не могу ничего приказывать. Ты не присягал мне на верность. Арсений улыбается смертоносно и обезоруживающе: — Не как своему королю, да. Предельно ясно в этот момент, что он злится и всегда будет злиться на Антона за две вещи, и одна из них — это то, что Антон посмеет его бросить. Но другая гораздо, гораздо хуже. Крепкие пальцы перехватывают запястье и начинают распутывать шнуровку манжетов, а Антон выдыхает тихо: — Почему? — Почему я решил остаться, а не ломиться за тобой умирать на твоей войнушке? — ехидно уточняет Арсений. — Да. Почему ты не пойдёшь дальше со мной? Ты же понимаешь, что это просто формальность. Думаешь, ты мне не нужен больше? Нужен. Или что это, наказание такое? Арсений поднимает взгляд как хлыст, если прислушаться, то можно, наверное, услышать свист, с которым он рассекает воздух и немного Антона. Нет, он не врал, это место действительно его, оно наполняет его прекрасной и разрушительной силой, и вынести нахождение рядом с Арсением, прикосновения его пальцев, его острое резкое дыхание — почти невозможно. Почти. — Наказание? — переспрашивает он с издёвкой. — Это ты мне скажи, чем я перед тобой провинился, что ты заставляешь меня это делать. Кроме очевидных ответов. — Кроме «ты убил всю мою семью»? — Да, кроме новостей двадцатилетней давности, пожалуйста, — яд в его голосе, который Антон до этого принимал как оружие, как лишний способ сделать больно, выдаёт потерю контроля. Это не Антонова боль цель этих слов, это арсеньевская из него выплёскивается через край. Антон кладёт свободную ладонь на тёплую руку, которая всё ещё пытается освободить его от манжета. — Это не наказание. Арс. Я просто хотел, чтобы ты был там. Чтобы ты венчал меня. — Вас будет венчать Тёмная Мать, — отвечает Арсений, хмурясь, и кончик его губ дёргается словно бы пренебрежительно. Ох, ему бы в актёры вместо ассасинов податься. — Твоими руками, — стоит на своём Антон, не отводит взгляд. Хорошо бы сейчас Арсений руку отдёрнул, сделал шаг назад, отскочил, отдалился, но это для него слишком предсказуемо. Вместо этого его рука скользит под манжет, прячется под тканью рукава, дразнит лёгкими прикосновениями, а потом сжимается и за предплечье подтягивает Антона ещё ближе к себе. — Этими руками надо было убить тебя, пока я мог, — шипит Арсений. Его лицо совсем близко, его дыхание заставляет волоски на коже приподниматься в ужасе и предвкушении. А Антон не может оторвать взгляд от губ, которые шепчут: — В тот самый первый раз, когда ты ещё был просто нелепым мальчишкой, споткнувшимся о складку паласа. Лежал передо мной, беспомощный, такая лёгкая добыча… Мне нужно было потратить на один болт меньше на твоего папашу, сохранить его, чтобы всадить его между твоих испуганных глаз. Чтобы закончить начатое, а не расплачиваться за свою оплошность двадцать лет спустя. — Мне бы это тоже, конечно, всё облегчило, — соглашается Антон. — Никаких пряток, никакого изгнания, никаких сестёр-бастардов, захвативших трон. И никаких попыток найти убийцу моей семьи, только чтобы он оказался… Слова комкаются в горле, и Антон спотыкается о собственный язык. Но Арсений не даёт замолчать. — Кем? — с вызовом вопрошает он, вскидывая подбородок. — Кем оказался? Но беда в том, что ни один человеческий язык ещё не изобрёл такого слова, которое могло бы на этот вопрос ответить честно и полноценно. Которое включало бы в себя и возлюбленного, и возненавиденного; жар преисподней и могильный холод; бездушного убийцу и самую ранимую душу; врага, и соперника, и самое дорогое, что было у тебя в жизни. Поэтому Антон отвечает неловко: — Тобой. Спалив своим жаром дотла одну руку, Арсений переходит ко второй, вцепляется в завязки, терзает их, как изнывающий от желания любовник терзает шнуровку корсета своей дамы сердца после долгой разлуки. — Нет, я передумал, — вдруг меняет тон Арсений. — Если бы я убил тебя тогда, то ты не выкупил бы меня из тюрьмы, и я сдох бы от заражения крови. — Пневмония прикончила бы тебя быстрее, — поправляет Антон, как будто точность этого неслучившегося сценария что-то сейчас значит. — Ты прав, ты прав, — неожиданно соглашается Арсений и кивает задумчиво, совсем как нормальный человек. А потом за долю секунды снова вспыхивает жаром ярости сам и опаляет Антона тоже. — Нужно было убить тебя сразу после того, как ты меня выкупил. Хозяин. Антон опускает взгляд и поддевает ногтем узел, который не даётся Арсению, сам помогает себя раздеть, залезть себе под кожу и содрать её живьём. — Ты ложку тогда держать не мог, не то что клинок. Провалялся в лихорадке дней пять, я уже думал, что зря потратился. — Это я до сих пор не понимаю, — признаётся Арсений негромко, и его мизинец касается ладони Антона почти с нежностью. — Ты мог просто меня не лечить. — Ну нет, тогда бы тебя прикончила болезнь. А это должен был быть я. Сейчас эти слова звучат равносильно признанию в любви, хотя когда-то Антон же и правда хотел видеть это прекрасное горло перерезанным. — Всё ещё не понимаю, — качает головой Арсений. — Ты мог просто подушку мне на лицо положить — я бы всё равно не сопротивлялся. Антон наклоняется ближе к нему, свободной рукой убирая тёмные пряди от изящного уха, и шепчет: — Но я-то не такой человек. Правда, утверждать, что он имеет хоть какое-то понятие, какой он человек, он бы сейчас не стал. Когда-то, ещё в юности, ему казалось, что он сам себя прекрасно понимает, но за последний год всё перевернулось с ног на голову столько раз, что Антон перестал понимать, где, собственно, ноги, и где голова, и существуют ли они вообще, или это всё зыбкие конструкты, не имеющие отношения к объективной реальности. — Точно, точно, — кивает Арсений с издёвкой. — Благородный. Голубых кровей. Честь превыше всего. Но Антон фыркает бессовестно ему прямо в ухо: — Да нахуй честь. Я хотел почувствовать удовлетворение от того, что победил тебя. Хотел выпотрошить тебя своими руками, и чтобы ты знал, кто я и почему я это делаю. Так близко и так жарко, что видно, как у Арсения от этих слов мурашки бегут по тыльной стороне шеи. Он резко выдыхает, словно в попытке взять себя в руки, но всё равно медленно поворачивает голову, подставляя лицо под нетерпеливые губы Антона. И Антон не разочаровывает. Глаза он закрывает, чтобы отрезать лишние чувства и оставить только главное — тихое шуршание сутаны Арсения, его горьковатый полынный запах и давление цепких пальцев на подбородке. Арсений лижет его губы не как преданный щенок, который рад видеть хозяина, а как пламя, уничтожающее всё, чего коснётся. Антону хочется верить, что он сделан не из холста и бумаги, не из хитина и дерева, а из стали, которая в пламени только закаляется. Но вряд ли у стали так дрожали бы колени от каждого прикосновения. Не уворачиваясь от поцелуя, Арсений всё же подаётся немного назад, чтобы прошептать Антону в губы: — Какой же ты славный. Но надо было убить тебя, когда я учил тебя драться. Ну вот опять он с этими нереалистичными сценариями! Антон сглатывает и отклоняется от него, цепкие пальцы мгновенно принимают новые правила и опускаются на шнуровку его воротника. Как будто ничего и не было, как будто всё это время Арсений просто готовил его к ритуалу. — Это был бы хороший момент… — соглашается Антон, — если бы ты мог тогда сражаться в полную силу. Но ты еле стоял на ногах, когда показывал мне стойки. И помнишь, клинок ещё не мог удержать на вытянутой руке, а все манёвры мы в полскорости разучивали. Арсений хмурится недовольно, даже, кажется, глаза еле заметно закатывает: — Всё я мог. Просто ты был так плох, что мне совестно было драться с тобой взаправду. Видишь ли, тут уже я не такой человек. Ах посмотрите на него! — Пиздишь, — Антон качает головой. — Ты перерезал горло моей матери, пока она спала. Ты именно что такой человек. Но ты знал, что, даже если моя техника слаба, мои руки всё ещё сильны, мои сухожилия целы, моя грудь делает полные вдохи. Попытайся ты напасть на меня тогда, вмиг оказался бы на земле. И в земле. — И в земле, — вторит ему Арсений. Его руки тёплыми змеями заползают под воротник и обвивают шею Антона. Их тяжесть приятна и опасна, как и всё в Арсении. Антон подаётся навстречу этим рукам, ведётся на ласку, позволяет им спуститься по спине и перетечь на поясницу, вытащить заправленный за пояс край рубашки. Ждёт, замирая, когда ладони Арсения заберутся под грубую ткань, распалят, раздразят, но это не происходит, и каждая секунда, когда этого не происходит, кажется длиннее предыдущей. Продолжая тянуть, Арсений мурлычет Антону в своих почти-объятиях: — Значит, надо было убить тебя тогда, под Леере. Когда ты пытался убить меня. Воспоминания о том вечере неизменно заставляют дыхание Антона сбиваться, словно он тонет в густой горячей патоке, словно несёт угли в карманах, и они прожигают кожу насквозь, но он не может их выложить, не может от них избавиться. Словно он снова там. Треск цикад. Звон металла — клинок о клинок — наполняет воздух. Жар костра лижет спину и голую шею — волосы собраны. Все чувства обострены, расширенные зрачки впитывают каждое крошечное движение в ожидании подвоха от противника. Но подвох нужно ждать от себя. Ничто не двигается — даже чужая грудная клетка застыла, словно Арсений перестал дышать заранее, не дожидаясь неизбежного. Среди этого окаменевшего безмолвия только одна капля пота бесцеремонно игнорирует правила игры и огибает вздернутый подбородок Арсения, чтобы сбежать по шее и быть остановленной только прижатым к горлу лезвием. Приняв свою участь, она останавливается, смешиваясь с алой росой, проступающей из-под кинжала. Антон облизывает губы. Его рука не дрожит, хотя он ждал, что тело отреагирует предательством на попытку отнять чужую жизнь. Но тело тут, с ним, идеальные реакции, напряжённые мышцы, всё подчиняется — только разум подводит. Не даёт совершить последнее движение, закончить это всё, исполнить мечту двадцатилетней давности. — Давай, — шепчет мечта окровавленными губами. Даёт добро. Но Антон жаждал убить бездушное животное, которое лишило его семьи, кровожадного монстра, потерявшего человеческий облик. А убивать приходится спутника, с которым он провёл последние восемь недель, живого человека, смешного и саркастичного, мудрого и с израненным сердцем. — Давай, — повторяет Арсений. — Убивать не так тяжело. Самое поганое — причинять боль. Когда дашь себе на это добро, всё становится проще. Как он просто к этому относится — как к своему ремеслу, неприятной обязанности. Хозяйке на заметку — отмывать жирную посуду проще в горячей воде, а убивать врагов быстро и безболезненно. Но Антон этому совету не следует. Он медлит, и медлит, и медлит… И тогда Арсений сам вжимается горлом в нож, подаваясь вперёд — и впервые его целует. Сотню поцелуев спустя Антон выучит: если его поцелуи нежны, это повод насторожиться; когда он кусает, терзает тебя, словно пытается догрызться до самого ядра, выпить, высосать тебя без остатка — тогда он настоящий. Загнанный в угол любовью дикий зверь. Тысячу поцелуев спустя, здесь, в оживающем храме матери-смерти, Арсений еле заметно касается его губ, прежде чем стянуть с него рубаху. Антону хочется потянуться вперёд, хочется запустить ладони в разрезы сутаны, чтобы, обогнув ножны, сжать в руках крепкие бёдра, провести языком по зажившему шраму от клинка, втянуть терпко-сладкий запах чужой кожи. Но Арсений снова ускользает от него. — А почему ты не убил меня тогда? Там, под Леере, — возвращается к диалогу Антон, когда Арсений перед ним опускается на колени. За спиной у него в каменном полу темнеет зеркало купели, и Антон знает, что его раздевают, дабы погрузить в ледяную воду. Таковы условия — чтобы венчание завтра свершилось, сегодня он должен отдать душу Мар. Но разве возбраняется при этом желание отдать тело Арсению? Антон сам неловко стряхивает с себя сапоги, пока пальцы Арсения неторопливо разбираются с пряжкой ремня. — Это ты держал клинок у моей шеи, — напоминает тот как-то неуверенно. — Но я замешкался. Я проявил слабость. Ты же сам говорил, что вас учили видеть в милосердии слабость. — Ой блядь, тоже мне, — фыркает Арсений и помогает ему стащить с пятки застрявший сапог. — Милосердие! Да ты просто голову потерял, когда в меня влюбился. — Есть такое, — даже не пытается спорить Антон. Зачем спорить с очевидным. — Грех было этим не воспользоваться, — ворчит Арсений куда-то в сторону, словно сам себя убедить пытается. — Раз уж возможность представилась. Но после этого нужно было убить тебя. Когда он снова поднимается на ноги, Антон стоит перед ним полностью обнажённый, но мурашки бегут по спине не от холода. Тонкие пальцы ложатся на подбородок, обводят контур челюсти, сбегают вниз по шее. Антон задерживает дыхание, ожидая то ли поцелуя, то ли признания, но ни того, ни другого не следует. Рука Арсения продолжает путь вниз по плечу, подушечки пальцев рисуют спирали на локте, стекают по предплечью. И наконец его ладонь крепко перехватывает руку Антона: пойдём. Он не говорит это губами, но всё его тело — ведёт, и Антон — ведётся. Он послушно делает несколько шагов к купели, каменный пол студит босые ступни. Словно крошечный бездонный океан, купель врезана в пол, и в тусклом свете Антон видит под тёмной водой только первую ступень. Дальше — провал неизвестности, воды здесь может быть по колено, а может, хватит и на то, чтобы десять Антонов с головой накрыть. «Как Арсений», — мелькает мысль. Его одного тоже хватит на то, чтобы десять Антонов с головой накрыть. И потопить бесследно. Что уж об одном несчастном Антоне говорить. Обойдя его, Арсений замирает за спиной, края его сутаны дразня щекочут ягодицы и икры, и Антону приходится приложить усилие, чтобы вспомнить, что он вообще-то переживает опыт духовный, а не эротический. Арсений это проще не делает — горячей ладонью ведёт между лопаток, прижимается к спине и шепчет обжигающе в самое ухо, чуть ли не сминая его: — Знаешь, когда точно надо было убить тебя? Когда ты заявился ко мне в палатку в четвёртом часу ночи и объявил, что нашёл выход. Такой простой, такой очевидный выход: жениться на дочке этого варвара, чтобы закрепить её право на трон после того, как они помогут победить твою сестру. Представляешь, ты сказал, они согласны, им достаточно этого, чтобы отправить свою армию к замку завтра же. Как всё удачно вышло, Арсений. Только я должен стать чужим мужем, Арсений. И как удачно, что со мной рядом жрец, который может обвенчать нас, Арсений. И вот тут… — он говорит совсем тихо, тише шёпота, словно ветер завывает где-то далеко, — вот тут надо было перерезать тебе горло. Его голос больше не дразнит, не сочится ядом, не высмеивает. И больше не скрывает боль. То, что Арсений никогда показывать себе не позволял — показывает, и Антону на миг хочется вернуться в то прошлое, где ему не позволяли заглянуть так глубоко внутрь. Там внутри темно, и страшно, и невыносимо. Там плещется бездонный океан, который топит сам себя, и смотреть на него сил нет, и глаза отвести — тоже сил нет. Антон ничего не отвечает, закрывает глаза, как будто пытается отгородиться веками от сочащейся снаружи горечи. И он идёт. Не открывая глаз, скользит ногой по полу, ощущает как прохладная вода лижет ступню. — Э-э! — недовольно останавливает его Арсений, сбивая весь накал момента. — Куда грязными ногами в святыню? Варвар. Сначала омовение. Делая шаг назад, Антон всё же приоткрывает один глаз и интересуется: — А кто, ну… Омыва… Совершать омовение будет? Ты? — Прекрати со мной заигрывать, — недовольно цокает языком Арсений и указывает головой на скрывшуюся в тени кадку с водой. Точнее, если начистоту, то никто не скрывается, Антон просто не обратил на неё внимания, ему было, что поразглядывать тут. Начистоту, ха. Грязными ногами. Чем одна вода хуже другой, непонятно, но, обойдя купель по краю, Антон приближается к далеко не такой внушительной кадке. Он залезает внутрь, придерживаясь за бортик, но равновесие покидает его, и Арсению, который ещё мгновение назад стоял в нескольких метрах от него, приходится подскочить, чтобы удержать горе-адепта от падения. — Осторожнее, — ворчит он, а его рука жжёт Антонов голый бок. — Только ноги?.. — уточняет Антон растерянно. — Мыть? — Нет. Садись. Воды тут едва ли по колено, и даже в сложенном состоянии Антон торчит над её поверхностью архипелагом конечностей. Но зато она тёплая, горячая даже, и по телу разбегаются мурашки. Затем замирают на местах и в панике бегут в обратном направлении — когда Арсений наклоняется и нависает над ним. В руке у него кусок мыла, и никогда ещё в своей жизни Антону мыло не казалось оружием. Разве что лет в шесть, когда матушка затаскивала его мыться, а он плакал, что ему глаза щиплет. На этот раз глаза тоже щиплет, но иначе. Мыло обвинить не получается. Арсений выуживает его руку из воды, и сероватый брусок начинает угрожающе скользить по коже, приподнимая тонкие волоски. Пахнет камфорой и тяжестью всех невысказанных слов. — Ты решил меня заранее обмыть? Не дожидаясь того, как я окоченею? — неловко шутит Антон. Или не шутит. Глаза Арсения сужаются. Он на секунду замирает, словно обдумывает свой ответ, потом качает головой: — Просто… просто смываю с тебя всё, что ты должен оставить в прошлой жизни. — Например? — давит Антон и подаётся вперёд, пытаясь поймать взгляд напротив. — Пороки? — Пороки, — соглашается Арсений, разминая его плечо, — вину, сожаления…. Соблазны. Он доходит до груди — и у Антона перехватывает дыхание. Мыло этого не знает, но оно только предлог, посредник в переговорах между Арсеньевыми ладонями и беспомощной мокрой кожей. Край рукава сутаны намокает, из бордового становится чёрным, словно Антон от своих соблазнов не только не избавляется, но и запятнывает ими того, кто пытается ему помочь. Хотя помощью это назвать сложно: сам Арсений опускается на колени, и его рука бесцеремонно пропадает под водой, гладит Антонов живот, щекочет бока кончиками пальцев, сбегает по бедру… Нет, это точно не помощь. Испытание — возможно, наказание — неоспоримо. Божья кара? М-м. Пожалуй. Похоже на то. Уже будто и не ладонь Арсения, а орудие пытки гладит Антоново бедро изнутри; ничуть не смущается, когда задевает ненароком твёрдо стоящий член. Человек слаб, плоть слаба, и Антон даже не думает сопротивляться — тянется губами к лицу напротив, жадно вдыхает запах кожи, царапает себе щёку чужой щетиной. Ждёт, что его станут дразнить, но Арсений наказывает непредсказуемостью: он открывает рот и позволяет вытворять со своим языком всё, что Антону заблагорассудится. И Антон проникает в него жадно, кусает, скребёт зубами, забывает дышать и ищет спасительный глоток воздуха между этих безбожных губ. Но боги здесь, Антон чувствует — не могут отвести взгляд, через толстые каменные стены прислушиваются к каждому выдоху, всплеску, каждому шороху кожи о кожу. Арсению не нужно даже обхватывать чужой член рукой — достаточно небрежно потереть головку ребром мизинца, чтобы выжать из Антона жалкий скулящий стон, заставить сдаться, превратить разумного человека в обезоруженную плоть. — Что-то мне подсказывает, что ты не готов оставить свои соблазны позади, — усмехается Арсений, пока его ладонь мягко сжимает мошонку Антона, а пальцы бессовестно давят на промежность, словно он рассчитывает получить в ответ ещё один беспомощный стон. Но Антон только рвано выдыхает и закусывает губу. — Что-то мне подсказывает, — продолжает Арсений, вместо знаков препинания облизывая его губы. — Что ты совсем не серьёзно к этому всему относишься. Идёшь на поводу у сиюминутных желаний, совсем не понимаешь, во что ты ввязываешься. Что-то мне подсказывает, что ты понятия не имеешь, что делаешь и куда идёшь. — Это не так, — сквозь стиснутые зубы рычит Антон и вцепляется в края кадки до побелевших костяшек. Больше всего на белом свете ему хочется сейчас схватить Арсения за воротник и затащить его в мыльную воду, как крокодил хватает неосторожную жертву на водопое. Хочется кусать его губы до крови и зализывать раны. Хочется вернуть ему сторицей все эти блуждающие ладони, запустить руки под сутану, наблюдать, как мокрая ткань облепляет его тело, вырисовывая каждый мускул. Хочется войти в него, горячего, скользкого от мыла, пахнущего камфорой и потом, выбить в несколько толчков всю спесь, все стоны, весь этот обжигающий холод. И Арсений явно ждёт этого, он открыт, он готов поддаться только чтобы доказать, что он прав. Что Антону здесь не место, что весь его план — это сумасшествие. Что Мар не хочет его со всеми его пороками, виной, сожалениями и… соблазнами. Длинный прерывистый вдох спустя, Антон расслабляет пальцы и отпускает края кадки; длинный прерывистый выдох спустя, повторяет: — Это не так, — уже почти спокойно. — Всё сработает. Просто доверься мне, Арс. Арсений выпрямляется, его рука пропадает с Антонова тела, и тот никогда не мог бы подумать, что это может ощущаться как такое облегчение. Вместе с давлением снаружи отпускает и что-то внутри, и даже нереализованное желание не раздражает, а словно в полудрёме опускается обратно на те глубины, откуда его выудили. Испытание это было или нет, Антон чувствует, что прошёл. Губы Арсения коротко касаются его лба: — Пошли. Чувствуется в этом жесте и принятие, и тоска: соглашаясь дать Антону то, о чём он просит, Арсений отнимает это у себя. Хочется переубедить его, объяснить, что так надо, что это вовсе не конец, что, отказавшись от соблазна, Антон не отказался от своей любви. Но слова толпятся в горле, комкуются и никак не соглашаются выпрыгнуть наружу, в панике цепляясь друг за друга. Поэтому Антон просто вылезает из воды и молча возвращается к купели, звонко шлёпая босыми ногами по камню. Арсений следует за ним, наступая точь-в-точь на отпечатки его мокрых ступней — словно тень (которую Антону сегодня суждено потерять). Снова остановившись у края, Антон ждёт указаний, но Арсений больше ничего не говорит, только его рука мягко толкает Антона в спину — иди. Страшно позволить себе сделать шаг в неизвестность, но разве он здесь не чтобы довериться Мар? Чтобы довериться Арсению. След от его ладони между лопаток всё ещё горит, продолжает невесомо подталкивать вперёд, поэтому Антон нащупывает ступень, не глядя под ноги. И ещё одну. На этот раз прохладная вода обступает его, щекочет щиколотки, стелется, словно лоза, вверх по ногам. Антон с каждым новым шагом ждёт, пока его остановят (кто? Мар или её служитель? на кого из них сейчас надеяться больше смысла?), но его не останавливают (ни та, ни другой). Когда Антон был маленьким, ещё когда родители были живы, он наблюдал как-то, как паладины приносили присягу Латрее — там тоже была задействована вода, но её невысокая полная жрица лила на макушку рыцарям, взгромоздившись на небольшую лесенку. Кадка с водой была внушительной, но в неё никого не погружали — видимо, богиня долга и служения не требовала такой самоотдачи, как её тёмная сестра. Сейчас же Антон уже позволяет себе приоткрыть веки, но это не помогает — невероятным образом тело, скрытое темнотой, уже не видно, а ступени под ногами всё не заканчиваются, хотя он не понимает, как это возможно в таком маленьком водоёме. Решение остановиться он принимает сам, когда вода доходит до шеи. Арсений не поощряет и не наказывает его. Приподняв края сутаны, он опускается на колени на полу рядом с купелью и протягивает руку к Антону. Тот подаётся навстречу в ожидании ласкового прикосновения, но вместо этого пальцы Арсения скользят в кудрявые волосы. Цепляются, давят: ниже. Начиная дрожать, Антон делает ещё один неуверенный шаг. Он всё ждёт, что вот-вот Арсений начнёт бормотать слова молитвы, взовёт к Тёмной Матери, расскажет ей, что Антон вверяет ей свою душу, но от каменных стен не отражается эхом ни одного слова — только плеск воды и напряжённое дыхание. Преодолевая сопротивление руки в волосах, Антон поворачивает голову, чтобы поймать обжигающий взгляд стальных глаз — А потом вода смыкается у него над головой. В первую секунду он испытывает облегчение. Шум исчезает, мир становится мягче; темнота обнимает со всех сторон. Интересно, так чувствует себя ребёнок в утробе матери? Спокойствие и невесомость. И только еле заметно ноет в груди — от нехватки воздуха? Или тяжёлое-тяжёлое сердце тянет ко дну? Только есть ли оно, дно? Антон не чувствует больше ступеней под ногами, не чувствует стен купели. Единственная его связь с миром живых — рука Арсения в волосах. Но вместо надежды она дарит отчаяние, потому что всё ещё не отпускает. Беспорядочно молотя вокруг себя руками и ногами, Антон пытается всплыть, зацепиться хоть за что-то; сжимает губы, которые хотят кричать — чтобы не потерять ни одного драгоценного пузырька. Но парочка всё равно сбегает, словно узники из тюрьмы. Антон хотел бы быть ими, но может только пожелать им счастья, пока сам он опускается всё ниже и ниже. Грудина трещит, как лёд на реке по весне. И рёбра вторят ей, переворачиваются, своими острыми концами пронзая Антона, словно копья. Словно те самые арбалетные болты, которых Арсению не хватило на него в прошлый раз. Вот и всё. Антон почему-то не испытывает злости, у него нет сил бороться, цепляться за угасающий свет, нет желания проклинать своего убийцу. Если это его судьба, если Арсению было суждено убить его — пусть лучше он убьёт Антона так, по любви, по собственной воле, не по заказу. Не без души. Пусть лучше он убьет того Антона, который сам пришел к нему на заклание, взрослого, грешного, нежели ребёнка, который распластался на полу, споткнувшись о складку ковра в коридоре. Одолженное время — вот, чем были все эти двадцать лет. Заминка в неизбежном, нагромождение ненужной боли, предательств и одиночества. И солнечных дней. И смешных собак. И заживающих ран. И поцелуев. Много-много одолженных поцелуев. Поэтому, отпуская себя, Антон снова возвращается в то первоначальное спокойствие материнской утробы и понимает — Он ни о чём не жалеет. Нет уже ничего — ни воды, ни купели, ни храма. Нет руки Арсения, нет самого Арсения, нет мира живых. К Мар придётся прийти самому и за себя сказать: это свою душу я тебе вверяю, матушка. Буквально. Вот она, держи. Я тебя не понимал в жизни, но в смерти — понял и принял. И Мар открывает объятия, приглашая, и Антон плывёт к ней, огромной, тёплой и чистой. Она прижимается губами к его темечку, к его солёным щекам, к его губам. И безжалостно впускает воздух в его уже сложившуюся карточным домиком грудь. И этот воздух врывается внутрь, как бесцеремонный гость, шумно и больно, хлопает дверьми, хлопает Антоновыми ресницами, опрокидывает всё на своём пути, опрокидывает самого Антона, и тот рушится — прямо на каменный пол храма, и одна разбитая каменная плитка больно впивается в правую лопатку. А вместо губ Мар на его рту губы Арсения. И воздух — тоже Арсения. Вот почему он такой жестокий. Антон откашливается, выплёвывает воду, вцепляется в человека рядом раньше, чем осознаёт, что происходит. Перед глазами кружатся тёмные пятна, изредка из-за них выглядывает лицо Арсения, кажется, обеспокоенное. А у него из-за плеча — Мар смотрит ласково, принимающе. Антон приподнимается на локтях, вытирая с лица бегущую из носа воду. За горлом противно и горько. Арсений накидывает ему на плечи припасённое где-то неподалёку полотенце и бегает взглядом по мокрому лицу, словно пытается в нём что-то разглядеть. — Она же приняла тебя? Твоё перерождение. Антон кивает: можно это и так назвать, наверное. Хотя он бы скорее сказал, что его принесли в жертву — даром что потом вернули к жизни. Это тоже можно засчитать за жертву, вторую. Ему помогают подняться на ноги; воду из ушей сразу вытряхнуть не получается, поэтому мир вокруг всё ещё звучит глухо и нереально. Протягивая ему рубашку, Арсений ловит его взгляд и улыбается — но как-то горько. — Ты всё ещё жалеешь, что не убил меня, когда была возможность? — спрашивает Антон, когда их пальцы соприкасаются. Арсений облизывает губы. Он не кивает и не качает головой. Только поправляет: — «Когда я мог». Его рука отпускает рубашку. — А я ни о чём не жалею, — продолжает Антон, глядя ему в лицо. — Слышишь? Ни об одной секунде. — Ещё бы, чего тебе жалеть, — криво усмехается Арсений и хмурит брови. — Ты разве не дал клятву вырвать сердце тому, кто убил твою семью? Антон кивает: — Было дело. — Вот считай её выполненной. Только нырнув головой в воротник, а руками в рукава, Антон спохватывается: — Ты же говорил, что у тебя нет сердца? Хладнокровный убийца, не знающий… эм… чего там, любви, жалости. Но Арсений не тушуется: — Так должно было быть. Так меня воспитывали. Но ты что-то во мне сломал. И Антон поправляет: — Починил. Сквозь трещину в куполе в храм заглядывает мягкая предрассветная тишина. Или это всё ещё вода в ушах? Натянув на отвратительно мокрые ноги сапоги, Антон усаживается на лавку поближе к камину — если его спросят, почему он не уходит, он ответит, что ждёт, пока высохнут волосы. Но это будет ложь. Но Арсений и не спрашивает. Ему не до этого — он занят тем, что не смотрит на Антона. Суетится, вытирает расплёсканную по полу воду, гасит свечи. Завтра большой день — сколько венчаний видело это место? Может статься, ни одного! Но несмотря на то, что завтрашнее будет Антоновым, сердце отказывается погружаться в тоску. Может, это новообретённая Мать дарит ему утешение. А может, то, что он смотрит на Арсения. Тот может злиться, оставаться, сбегать на край света, но Антон знает — Это не прощание.