Грязь.

Скэриэл Скэриэл с открытыми глазами лежал лицом к стене. В комнате он был один, и именно сегодня от этого было больно. Он знает, что помимо него была одна Оливия, вот только это был её выбор. Ещё вечером она спросила у Леона, не хочет ли он поменяться комнатами, а Леон охотно согласился лечь с Оливером. Сейчас, в давящей тишине, Скэриэл не отказался бы от бесящего Готье. Кстати, Хитклиф-младший мог вообще не прийти. Он сегодня изъявил желание поговорить с Гедеоном. Оставалось надеяться, что его ума хватит не говорить о случившемся и придумать любую другую причину для переживаний. Всё равно бесит. Скорее всего потому, что Скэриэлу сейчас не к кому идти искать жалости — она ему и не нужна. По крайней мере, он хочет в это верить. Дверь в комнату открывается, но Скэриэл не поворачивается, лишь облегчённо вздыхает. Всё лучше, чем в полном одиночестве. По плечу бьёт что-то шуршащее и холодное. Скэриэл стряхивает с себя то, что кинул в него Готье, и смотрит с непониманием. — Мороженое. — Готье озвучил мысль Скэриэла ровно в ту секунду, как дошло и до самого Лоу. — Спасибо… — рассеянно отвечает он и берёт в руку упаковку. У Готье такая же. — А откуда? — спрашивает он просто ради разговора, наблюдая, как Готье идёт не к своей кровати, а к его. Двигается к стене Скэриэл молча, уже невербально избегая недовольных просьб Готье. — Люмьер купил. — Готье падает рядом, совсем близко, непринуждённо, открывает своё мороженое и забирает упаковку Скэра, кладя на тумбочку. — Ты ему что-то сказал? — озвучил единственную мысль Скэриэл в темноту комнаты. Пробует мороженое — фисташковое. Ради интереса смотрит на Готье. У того шоколадное. — Я похож на идиота? — спрашивает тот, придирчиво осматривая свой стаканчик. — Да. Я поэтому спросил. — дерзит Скэриэл, за что получает тычок в бок и наигранно жалобно скулит. — Не сказал, и ты не говори. — Готье лижет мороженое, молчит, протягивает стаканчик Скэриэлу. — Поменяемся? Тот соглашается без лишних слов. Он вообще не знает, что сказать. Случившееся вне головы, оно не укладывается там. Жутко. Ещё хуже, что случившегося он просто не осознаёт. А Готье будто бы читает его мысли: он протянул вверх холодную от стаканчика ладонь и очень слабо, почти невесомо стукнул Скэриэла по лбу. — Не думай об этом вообще. Не думай, Скэриэл. — И Скэриэл хочет не думать. Да только не выходит. Глаза наполняются болезненной влагой. Не совсем слёзы, но состояние явно неспокойное. Возможно, Готье чувствует то же самое, ведь он тоже мелко подрагивает и часто, неровно дышит. — Это из-за тёмной материи. — шепчет Скэриэл в попытке отвлечься. Готье в кои-то веке его не перебивает. Слушает, и Скэриэл продолжает: — Я спиздил оттуда книгу, там что-то да на русском. У меня такая же, но вторая. И там, и там есть… информация. Про тёмную материю. Он тянул, не решаясь закончить. Готье это надоело, и он попросил: — Давай сразу к сути. К чему ты? — Готье примерно понимал, к чему он. Догадка была странной. Хотя чего ожидать от Скэриэла. — Её же можно уничтожить. — нерешительно спросил Скэриэл. Готье вспомнил, как с помощью тёмной материи Гедеон рушил комнату и как потом ненавидел себя. Готье вспомнил, как взрослые применяли к детям насилие, используя материю. Готье вспомнил алкоголиков и пьяниц, энергия которых ушла в насилие над другими людьми. Вспомнил социальное дно. Все эти люди славились ею — силой, с которой справиться не могли сами, и направляли её в неправильное русло. Он был согласен на что угодно. — Зачем мы туда пошли вообще? — причитает в который раз накрутивший себя Оливер. Леон только мягко вздыхает, смотрит на его затылок. — Почему ты согласился? — в который раз озвучивает Оливер, и Леон вновь и вновь теряется. Не знает, что тут говорить. Леон не знает, зачем туда пошёл, зачем вновь перебирал все предметы, отголоски которых вызывали лишь страх, зачем лез в те комнаты, зачем открывал священные книги грязными руками. Кажется, что он только хуже сделал. И может быть, Оливер его чувствует, потому что поворачивается лицом и смотрит. Долго, не мигая, вопросительно. От того, что ему кажется, стыдно, становилось только хуже. — Ты же просто себя мучаешь, Лео… Тебе же больно. — наконец с сожалением признаёт Оливер самую горькую правду. Он не хотел её признавать и совсем не хотел о ней думать, но иначе он не сможет понять Леона. Хотя кажется, что Леон сам себя не понимал. Нужно будет обсудить это со Скэриэлом, он точно найдёт причину.

Скэриэл

Проснулся Скэриэл рано. В пять тридцать утра, от грома и шума дождя. И как уснул — не помнит совершенно. Что-то тёплое и тяжёлое давило на руку. Готье. Он уснул тут же, вчера они не расходились. Скэриэл вытянул затекшую руку у него из-под плеча. Неаккуратно. Готье зашевелился, перевернулся и открыл глаза. — Спи. — тихо сказал Лоу и под тумaнным взглядом полусонного Готье поднялся. Перелез через него, вставая на ходу. Хитклиф притих, кажется, проваливаясь обратно в дрёму. Скэриэл спустился на кухню, ещё с лестницы слыша тихие голоса и звуки, будто бы что-то стучит, а когда он приоткрыл витражную дверь, то лицезрел неожиданную картину. Люмьер и Гедеон за кухонным столом играли в карты. Надо же. Он мог поверить, что они не спят ночью, да и вчера лично прервал их, но играть в карточные игры сейчас… — Доброе утро. — бодро, будто сейчас вовсе не пять утра, сказал довольный Люмьер. Скэриэл ответил хрипло под недовольным взглядом Гедеона, приглаживая рукой растрёпанные волосы. — Что случилось вчера? — строго спросил он, прожигая взглядом спину Скэриэла. Тот вздрогнул и чуть не выронил из рук чашку. — Ничего. — резко ответил он, наливая чай. Господи, что ему отвечать? Он же не отстанет. На помощь неожиданно пришёл Люмьер, который тоже головой понимал, что что-то не так. Он положил руку Гедеону на плечо, отвлекая его. Скэриэл воспользовался возможностью, забрал свой чай, прихватил сникерс и быстрым шагом направился с кухни. Эта ночь была ужасной, спал он плохо, проснулся рано, и выслушивать сейчас что-то ещё от Гедеона он был не в состоянии. Проходя по лестнице, он ступал на носочки, стараясь не шуметь. Но даже так чуть не остался заикой, и если бы, заметив силуэт дальше по коридору, не сообразил, что это Леон, упал бы замертво. А говорят, инфаркт молодеет. Леон смотрел на него в упор, в белой рубашке, с пластырями на груди, шее и руках. А Скэриэл, замерев, смотрел на него. Теперь он думал о Леоне по-другому. Он умён, несомненно, чувствителен. По-детски инфантилен. Воспитан удобным, с тотальным непониманием концепции личности и интимности. И, кажется, с полным непониманием ценности и смысла человеческой жизни. Чего это он стоит тут, один, в темноте, ночью? От этих мыслей у Скэриэла побежали мурашки по спине, захотелось смытся куда-нибудь подальше. Однако убивать его Леон не стал. Вместо этого совсем тихо, прикусив внутреннюю сторону щеки, спросил: — Гедеон спит? — Нет… — немного неуверенно ответил Скэриэл, отводя глаза. Леон кивнул, отлип от дверного косяка, прошагал к нему, а после и по лестнице вниз. Изящно. Чувствовал он своё тело явно хорошо — уж в этом можно было не сомневаться.

Гедеон

Утро, как и ночь, выдалось на редкость плохим. Сначала не спал Скэриэл, после – Готье. Право, недолго, но его состояние напрягало: уж больно нервный, несвойственно для него. Потом не спал Леон. Тут можно было ожидать обычной бессонницы, но Леон капризничал, жаловался на боль, бредил во сне, говоря что-то про неискупимый грех. Гедеон не был готов. Потом зарядил дождь, и Леон проснулся снова. Пришлось колоть ему успокоительное, мальчишку трясло крупной дрожью, он говорил о кошмарах. Гедеон не был к этому готов. Он не знал, что делать. Поэтому было решено не ложиться дальше. Люмьер заварил кофе, играли в карты. Проснулся и не уснул больше Скэриэл, но с ним было меньше возни. Разве что он мог разбудить Готье, но этого не случилось. Зато снова проснулся Леон. От еды отказался, принимать таблетки тоже не стал. Так и дремал на кухне, в самом углу дивана. Так и вышло, что выспались только близнецы. Их Скэриэл поднял к завтраку. Они и ели спокойно. Оливер — точно, Оливия — хуже. Готье не доставлял проблем, а Скэриэл… сегодня был сносным. А единственное, что удалось впихнуть в Леона, — это чашку чая с печеньем. Он был сам не свой, и это ужасно утомляло. — У тебя где-то болит? — спросил Гедеон, вставая рядом с ним. Леон только отрицательно покачал головой. — Ты хочешь спать? — продолжил допрос Гедеон, на что снова получил отказ. Леон только опустил голову и всхлипнул. А Гедеон, наоборот, отчего-то разозлился. Стараясь свой гнев не показывать, он максимально спокойно сказал: — Ты не будешь мне врать, Лео, я тебе не враг. Сейчас же скажи мне, что с тобой. Да, он пожалеет. Это было грубо. Непростительно сейчас, но другого варианта не было. И Леон закрыл лицо руками, ещё раз горько всхлипнул. — Бог меня не простит. Никогда больше. Я грешен, и место мне явно не тут… — он судорожно сглотнул и продолжил: — Мне нельзя есть до молитвы и пить до омовения, мне нельзя… Я убил. Его. По-настоящему убил. В комнате повисла гробовая тишина. Это слышали все, и теперь все знали. Тишину нарушил только оглушительный раскат грома, а после и более мягкий голос Гедеона: — Ты просто устал, Лео. Нужно лечь полежать. Пойдём, уколем успокоительное и отдохнём… — он говорил быстро, положил руку Леону на плечо и потянул за собой. Лео встал, утирая глаза, и позволил торопливо себя вести. Остановился только в дверном проёме, перевёл заплаканные глаза на Гедеона и прошептал: — Оливер может… — Потом. — ответил Хитклиф, не желая сейчас свидетелей крушения собственной нервной системы.