О хвостах и людях

Гарри почти не помнил ни тот Хэллоуин, ни Ма или Па. Хедвиг помнила. По ночам в спальне она рассказывала ему – шепотом, хотя их все равно не могли слышать Дурсли – обо всем, что осталось в ее короткой птичьей памяти про первый год жизни Гарри и про последний праздник. Про неловкую Доркас, про искры из маминой палочки, про Смоки в мантии и про папино тыквенное колдовство. Гарри почему-то знал, что Хедвиг не всегда была совой, и она тоже помнила себя кем-то другим. Но как бы ни просил Гарри, она больше не менялась. На долгие годы она осталась совенком – бурые густые перья с темными пятнами, черный клюв, желтые глаза. Прекрасная маскировка под приемлемого, почти нормального питомца. А еще проще оказалось спрятать Хедвиг среди других зверей. Когда детям было года по четыре, Дадли, который люто завидовал Гарри, попытался поймать Хедвиг. Она не дала себя в обиду, и Дадли обзавёлся впечатляющей раной на лбу. Заживший шрам от удара когтем через какое-то время стал похож на гаррин: та же молния, только в другую сторону. Пока Гарри в обнимку с Хедвиг прятался от наказания в спальне, окровавленный Дадли рыдал, но не от боли, а от обиды, что у него нет питомца. Тетя Петуния плакала с ним заодно, дядя Вернон крутил усы, и спустя три дня в гостиной появился небольшой аквариум. Хедвиг рыбами не заинтересовалась, а Гарри и Дадли на долгие часы прилипли носами к прозрачной стенке аквариума. Ревность постепенно сошла на нет, и когда с раны на лбу Дадли удалили швы, мальчики окончательно подружились. Петунии нравилось наблюдать за рыбами – аквариумная жизнь оказалась полна захватывающих событий; Вернона успокаивал шум компрессора, и как-то незаметно в доме через несколько лет сами собой появились муравьиная ферма, черепаха и два больших попугая. С птицами болтали вслух все: Петуния делилась сплетнями и обсуждала сериалы, Вернон читал им новости экономики; Дадли втихаря учил материться. Хедвиг, конечно, ни с кем из зверей не разговаривала, но запомнила кое-что из лексикона Дадли. Соседи перестали обсуждать сову сразу же после появления у Дурслей попугаев: совершенно нормально держать птенцов нескольких птиц. Это так обыкновенно. Дурсли не относились к Гарри как-то по-особенному. У него была маленькая спальня; половина обязанностей по уходу за животными – вторую часть брал на себя Дадли; и средние оценки: из-за лени и из-за Хедвиг. Пока Хедвиг была маленькой, он таскал ее в школьном рюкзаке, но когда подросла, отказалась прятаться. Это стало проблемой, потому что они с Гарри не могли отдаляться друг от друга больше, чем на десять ярдов. Отойти дальше значило причинить друг другу боль. Хедвиг не знала, почему так, но помнила, что Смоки и Доркас тоже всегда держались рядом с Ма и Па. Поэкспериментировав, они решили, что Гарри в классе всегда будет сидеть на третьей парте у окна, а Хедвиг – прятаться в листве клена напротив, в случае дождя – под крышей школы. Связь между ними тогда натягивалась и дрожала, у Гарри начинало болеть сердце, он бледнел и не мог сосредоточиться. Учителя считали его умным, но тяжелобольным ребенком, и делали небольшие поблажки. Дадли тоже учился средне: к этому времени он всерьез увлекся насекомыми, завел тарантула и палочников. Из уроков его интересовали только естественные науки и английский, и Вернон тяжело вздыхал, рассматривая табель с низкой оценкой по математике. К тому времени, как Гарри исполнилось десять, в доме на Тисовой улице к прежним питомцам добавились кролики, выбракованный бульдог Пухлик от тети Мардж и карликовый поросенок Детка. Дадли блистал на естественно-научных конкурсах с докладами про насекомых и в одиннадцать должен был уехать в специальную школу. Пухлик и Детка все делали вместе – подкапывали последние оставшиеся в саду кусты роз, спали на одной лежанке и громили кухню в поиске мусорного ведра. Петуния не жалела розы: она давно забросила сад. Ее племенные кролики получали первые места на выставках по всей Европе, и заработки за приплод вот-вот должны были догнать прибыль Вернона от продажи дрелей. Сам Вернон по-прежнему обожал попугаев. Наученные Дадли, они хрипло вставляли «дерьмо» или «черт» в нужных местах. Хедвиг наконец выросла и сменила оперение на белоснежное взрослое. Гарри начал ходить с ней на охоту в парк и в подлесок на окраине Литтл Уингинга, а еще по соседям – избавлять от мышей. За каждую пойманную Хедвиг мышь ему неплохо платили, а в итальянском ресторанчике на углу улицы Магнолий Гарри доставался кусок пиццы или десерт. Его нормально кормили дома, но кто же в десять лет откажется от халявной еды? Петуния всегда называла Хедвиг деймоном. Иногда – «этот твой несносный деймон, Гарри», или «Хедвиг – твоя лучшая часть, Гарри», но довольно долго Гарри не спрашивал, что это значит. Одним августовским вечером Петуния позвала их с Хедвиг на разговор: – Гарри, я долго откладывала, но время идет. Тебе уже десять. – Это что-то значит? – поинтересовался Гарри. – Да. Ты же знаешь, что у тебя есть Хедвиг. Ты же не встречал никого, у кого была бы такая же тесная связь с животным? – Нет. – Сколько себя помню, у Лили был Смоки. Видела его и щенком, и птенцом, но чаще – котенком. Котом он потом и остался. Она тискала его все время. Носила на руках. Хедвиг утешительно ухнула. Гарри услышал от нее: – Жаль. – Стыдно, конечно, но я завидовала. Мы не могли себе позволить завести питомца, не в Коукворте. А Смоки был только Лили, не общий. Не наш. Его нельзя было трогать. А потом я поняла, что они с Лили разговаривают… Теперь Гарри сжал ее руку. Он догадывался, что Петуния знает об их разговорах, но она так старательно делала вид, что Хедвиг – просто хорошо воспитанное домашнее животное… – Мне жаль. Мы были детьми и много ссорились тогда. Потом Лили встретила мальчика с окраины. У него была ворона, Веспер. Он и рассказал нам про деймонов. Хедвиг вспорхнула Гарри на плечо. Они оба смотрели на Петунию не мигая. – И кто они, деймоны? – Я мало поняла, но существуют люди, у которых душа не целая. Часть их души… отделяется. И находится всегда рядом. – Это плохо? – Не думаю, Гарри. Это как другой цвет кожи или глаз. – Гарри видел, как Петуния пытается уговорить себя, что иметь деймона – нормально. Странно, но нормально. Но тут она добавила то, о чем он забыл: – Еще такие люди колдуют. Хедвиг слетела с его плеча и возбужденно заметалась по комнате. Гарри тоже вскочил. – Я помню цветные искры, лучи из какой-то палочки. Мама что-то делала. И папа. Чистил тыкву. Точнее, не я, Хедвиг помнит. Петуния сжалась на диване. – Лили в твоем возрасте вовсю колдовала. Летала с качелей, оживляла сорванные цветы. Мальчик с вороной превращал чашки в крыс. Ты за собой ничего такого не замечал? Хедвиг выпучила без того большие глаза. Они с Гарри переглянулись. – Нет. Это плохо, да? – повторил вопрос он и сел. – Я мало знаю, – Петуния потрепала его по голове. – Через год, когда тебе будет одиннадцать, придет письмо. Приглашение в школу волшебства. Она запнулась, и Гарри мысленно продолжил за нее: «Или не придет». Хедвиг, услышав его мысли, больно ущипнула за ухо. *** Весь следующий год Гарри лениво учился, чистил клетки и кормил животных. Петуния поделилась с ним всем, что помнила о детстве Лили и Хогвартсе. Хедвиг без устали описывала их первый год, вспоминая малейшие детали. Гарри старался не отчаиваться, но по-прежнему не чувствовал в себе ни капельки волшебства. За неделю до дня рождения он вытащил из слюнявой пасти Пухлика пожеванный конверт из плотной бумаги. – Мистеру Гарри Поттеру, – прочитала из-за его плеча Хедвиг. – Это оно! Тебе пришло письмо! Гарри торжественно поправил ее: – Оно пришло нам. Подросший Детка ткнулся ему по колени, Гарри от неожиданности плюхнулся на задницу и выронил письмо. Пухлик подхватил его и рванул в кухню в ноги Петунии. – Стой! Оно не твое! Хедвиг! – Дерьмо! – добавили хором попугаи. Петуния засмеялась. Определенно, у обычных животных была своя магия. Она подняла с пола обслюнявленный конверт и протянула Хедвиг. – Разберитесь там во всем, ладно? Хедвиг крепко сжала в клюве письмо. Они разберутся.