Запах вишни и коньяка

Неделя после того случая пролетела как один долгий, тягучий сон. Мицуки до сих пор не мог до конца поверить в то, что произошло — в этот поцелуй у двери, в лекарство, в твёрдый взгляд Хаято, который вышел тогда из гостиной и о чём-то говорил с отцом за закрытыми дверями кабинета. О чём именно — Мицуки не знал, но после того разговора Тэрунобо ходил мрачнее тучи, избегал смотреть на сына и больше не заикался ни о подавителях, ни о "гостеприимстве". Хаято уехал тем же вечером, сославшись на срочные дела, но перед отъездом задержал ладонь на плече Мицуки чуть дольше допустимого. — Я скоро вернусь, — пообещал он. — И мы всё обсудим. Всё, что вы захотите мне рассказать. Мицуки тогда лишь кивнул, пряча глаза. Рассказывать ему не хотелось ничего. Особенно то, что творилось у него в голове — этот сумбур из страха, благодарности, нежности и чего-то нового, пугающего, похожего на зарождающееся чувство. Прошла неделя. Сообщения от Хаято приходили по-прежнему каждое утро, но теперь в них появилось что-то новое — лёгкая, едва уловимая тревога, скрытая за вежливыми фразами. «Как вы себя чувствуете сегодня?» — спрашивал он чаще обычного. «Вам точно ничего не нужно?» — писал он, и Мицуки чувствовал за этими словами что-то большее, чем простую вежливость. Мицуки отвечал односложно, но честно: «Нормально. Всё хорошо». Он и сам почти в это верил.

***

Хаято сидел в своём кабинете, глядя на разложенные перед ним бумаги. Результаты анализов Мицуки пришли ещё утром, но он всё откладывал момент, когда откроет конверт. Глупо, конечно — чего он боится? Что там может быть? Какие-то незначительные отклонения, лёгкий авитаминоз, возможно, следы усталости... Он вскрыл конверт и пробежал глазами первую страницу. Общие показатели — в норме. Гемоглобин, гормоны, щитовидная железа — всё в идеальных пределах. Хаято выдохнул, почти расслабившись, и перевернул лист. И замер. Токсикологическое исследование. Он перечитывал строчки снова и снова, надеясь, что ошибся, что это ошибка лаборатории, что цифры лгут. Но цифры были неумолимы. В крови Мицуки обнаружены следы седативных препаратов и транквилизаторов. Доза — не критичная, но регулярная. Систематическое поступление в организм на протяжении... Хаято прикинул сроки по концентрации. Не меньше двух лет. Возможно, дольше. Он откинулся на спинку кресла и закрыл единственный глаз. Перед внутренним взором встал Мицуки — мягкий, уютный, тихий, с кошачьими зелёными глазами и светлыми волосами. Всегда спокойный. Всегда послушный. Всегда... удобный. Слишком удобный. Хаято резко открыл глаз и потянулся к телефону. Пальцы сами набрали знакомый номер, который он не использовал годами. — Алло? — сонный, чуть хрипловатый голос на том конце провода явно принадлежал человеку, которого только что разбудили среди ночи. — Хаято? Ты знаешь, который час? — Нирэи, мне нужна твоя помощь, — без предисловий сказал Хаято. — Срочно. На том конце провода повисла пауза, а потом раздался вздох — тяжёлый, но обречённый, каким могут вздыхать только старые друзья, привыкшие к внезапным звонкам. — Ты только вляпался в очередные неприятности или мне действительно стоит волноваться? — Это не мои неприятности, — тихо ответил Хаято. — Это моего... жениха. Акихико Нирэи появился в кабинете через час — взлохмаченный, в мятой рубашке, с тёмными кругами под глазами, но с неизменной лёгкой улыбкой на губах. Друг детства, единственный человек, которому Хаято доверял безоговорочно, с которым они прошли через огонь, воду и медные трубы. — Ну и видок у тебя, — прокомментировал Акихико, плюхаясь в кресло напротив и закидывая ногу на ногу. — Рассказывай, что случилось. Твой жених сбежал? Передумал? Оказался тайным агентом вражеского клана? — Не смешно, — Хаято подвинул к нему бумаги. — Вот. Результаты анализов. Акихико взял листы, пробежал глазами и присвистнул. Улыбка сползла с его лица, сменившись серьёзным выражением. — Ничего себе... Седативные? Транквилизаторы? — он поднял глаза на Хаято. — Ты уверен, что это не ошибка лаборатории? — Лаборатория лучшая в городе. Ошибок не бывает. — Значит, твоего тихого, скромного омежку чем-то пичкают, — Акихико отложил бумаги и потёр переносицу, размышляя. — И ты хочешь, чтобы я разузнал, что с ним не так? Почему ему это дают? Кто это делает? — Я хочу, чтобы ты разузнал о нём всё, — твёрдо сказал Хаято. — Его прошлое. Школу, друзей, увлечения. То, каким он был до того, как... — он запнулся. — До того, как стал таким. Акихико понимающе кивнул. Они знали друг друга слишком долго, чтобы нуждаться в лишних объяснениях. — Сделаю, — пообещал он, вставая. — Дай мне пару дней. И... Хаято? — М? — Если то, что я найду, тебе не понравится — ты готов к этому? Хаято посмотрел на друга своим единственным глазом — тёмным, непроницаемым, но в глубине которого плескалась сталь. — Я готов ко всему. Лишь бы знать правду. Акихико позвонил через три дня. Голос у него был странный — одновременно виноватый и встревоженный, такого Хаято не слышал у друга никогда. — Хаято... Ты сидишь? — Говори. — Я нашёл твоего Мицуки. Вернее, нашёл, кем он был. Хаято молчал, сжимая трубку так, что пальцы побелели. — Ты уверен, что это один и тот же человек? — осторожно спросил Акихико. — Потому что тот парень, которого я нарыл в архивах школы и по старым соцсетям... он вообще не похож на твоего тихого омежку. — Рассказывай, — голос Хаято сел до хрипоты. — Ну, во-первых, внешность. Тот Мицуки красил волосы в розовый. Светло-розовый, ну, пастельный такой. И носил пирсинг — не только в ушах, а везде: бровь, губа, нос, даже язык, кажется. На старых фото он просто увешан металлом, как ёлка игрушками. Выглядело это... дерзко. Но круто. Хаято вспомнил маленькие шрамики, которые заметил на лице Мицуки в машине в первую их поездку. Проколы, которые отец заставил снять. Теперь они обрели смысл. — Дальше. — Дальше — характер. Он был хулиганом, Хаято. Настоящим. Устраивал драки, грубил учителям, сбегал с уроков. Несколько раз его ловили с сигаретами, один раз — с чем-то покрепче. В полицию не забирали, но было близко. — Акихико вздохнул. — В школе его боялись и уважали одновременно. Он был альфой по поведению, хотя тогда ещё числился бетой. Второй пол открылся у него только в старших классах. Хаято молчал, переваривая информацию, соединяя два образа в один. — А потом, — продолжил Акихико, — где-то в середине последнего года обучения, его резко перевели на домашнее обучение. Никаких объяснений в документах нет. Просто — «смена формы образования». И после этого он исчез из всех соцсетей. Ни фото, ни постов, ничего. Как будто его и не было. — Как будто его стёрли, — заметил Хаято. — Именно, — подтвердил Акихико. — И знаешь, что ещё странно? Я нашёл пару его одноклассников, которые согласились поговорить. Они сказали, что Мицуки был резким, дерзким, но не злым. За слабых заступался. Один парень вспомнил, как Мицуки вмазал какому-то альфе, который приставал к омеге в их классе. Альфа был старше и крупнее, но Мицуки не побоялся. Хаято прикрыл глаз, пытаясь совместить два образа — дерзкого розоволосого хулигана с пирсингом, заступающегося за слабых, и тихого, уютного омегу в светлых свитерах, который боится поднять глаза. Они не вязались друг с другом. — Спасибо, Акихико, — глухо сказал он. — Ты не представляешь, как помог. — Да ладно, — смущённо отозвался тот. — Только... Хаято, будь осторожен. Если его пичкают таблетками, чтобы он был удобным, значит, кто-то очень не хочет, чтобы настоящий Мицуки вернулся. И этот кто-то — его отец, скорее всего. Береги себя. — Я знаю, — ответил Хаято. — Спосибо, Нирэи. Он положил трубку и долго сидел неподвижно, глядя в одну точку. Перед ним на столе лежали две вещи: результаты анализов с пугающими цифрами и телефон с откоытой фотографией, которую отправил Акихико. На ней улыбался розоволосый парень с дерзким прищуром зелёных глаз и серебряной шпилькой в губе. Настоящий Мицуки. Тот, кого спрятали под слоем транквилизаторов и запретов. Тот, кого отец пытался стереть. Он аккуратно сложил бумаги в ящик стола, спрятал фотографию во внутренний карман пиджака — ближе к сердцу — и вышел из кабинета. Впереди был долгий разговор с отцом Мицуки. И на этот раз Хаято не собирался быть вежливым.

***

Мицуки в это время сидел в своей комнате, поджав ноги по-кошачьи, и смотрел в окно на серое небо. Рука сама собой тянулась к мочке уха, к маленькому шрамику, который напоминал о том, кем он когда-то был. Иногда, в редкие минуты ясности, когда действие таблеток чуть ослабевало, он вспоминал. Розовые волосы, тяжесть пирсинга на языке, адреналин драки, когда кулаки встречаются с чужой челюстью, и этот пьянящий вкус свободы. А потом воспоминания тонули в ватной тишине, и оставалось только желание быть удобным. Тихим. Правильным. Он не знал, что где-то в этот самый момент Хаято Суо уже держит в руках ключ к его клетке. И что очень скоро всё изменится. Свидание случилось неожиданно. Просто в одно утро вместо обычного «доброго утра» пришло сообщение: «Сегодня чудесная погода. Не хотите прогуляться по старому городу? Я знаю одно место, где готовят лучший чай с сакурой. Заеду в два». Мицуки смотрел на экран телефона и чувствовал, как внутри разливается странное тепло — не то от приближающейся течки, не то от чего-то другого, чему он боялся дать название. Он ответил: «Хорошо», хотя пальцы немного дрожали. Одевался он тщательнее обычного. Мягкий бежевый свитер с широким горлом, свободные брюки цвета экрю, сверху — длинное пальто пастельно-серого оттенка. И ошейник. Тонкая полоска мягкой кожи цвета слоновой кости, почти незаметная на фоне свитера, плотно обхватывала шею. Мицуки привык к нему за эти годы — к этому постоянному напоминанию о том, что его феромоновые железы нужно беречь. Ошейник был не просто аксессуаром, а необходимостью: случайное прикосновение, неосторожный альфа в толпе, и нежная кожа на шее могла пострадать. Отец говорил, что это для его же блага. Мицуки давно перестал спорить. Он провёл пальцами по гладкой коже, поправил ошейник, чтобы тот сидел ровно, и вышел из дома. Хаято ждал у ворот, прислонившись к чёрной машине. Сегодня на нём был тёмно-серый свитер крупной вязки, свободные чёрные брюки и длинное пальто. Чёрная повязка на глазу привычно прятала тайну. При виде Мицуки он улыбнулся — мягко, тепло, словно действительно рад был видеть, и эта улыбка осветила всё его лицо. — Добрый день, Мицуки-кун, — он открыл перед ним дверцу. — Вы прекрасно выглядите. Мицуки опустил глаза и скользнул на заднее сиденье. — Спасибо. Вы тоже. Они поехали в старую часть города — туда, где узкие улочки хранили дух старой Японии, где деревянные дома с черепичными крышами жались друг к другу, а в маленьких лавках продавали вещи, которых не найти в современных торговых центрах. Кафе оказалось крошечным, спрятанным в глубине дворика с маленьким садиком. Хозяин — пожилой бета с добрыми глазами — встретил их как старых знакомых. — Господин Суо, давно не заходили, — улыбнулся он. — И с гостем. Проходите, у меня как раз сакура зацвела. Они сидели на татами, пили чай из старых керамических чашек, и Мицуки впервые за долгое время чувствовал себя почти спокойно. Хаято рассказывал о городе, о традициях, о том, как в детстве прибегал сюда с друзьями. Его голос — низкий, чуть хрипловатый — убаюкивал, создавал ощущение безопасности, уюта, дома. — Вы знаете, — вдруг сказал Хаято, глядя в свою чашку, — я рад, что вы согласились. Я боялся, что после того раза... вы будете избегать меня. Мицуки поднял глаза. — Я не избегаю, — тихо ответил он. — Просто... мне трудно. Я не привык, чтобы со мной так... обращались. — Как? — Как с человеком, — выдохнул Мицуки. Хаято посмотрел на него долгим взглядом, и в его единственном глазу мелькнуло что-то — боль? Понимание? Тоска? Мицуки отвернулся, пряча повлажневшие глаза. Вишнёво-коньячный аромат окутывал его, успокаивал, дарил иллюзию безопасности. А потом начался дождь. Сначала редкие капли, потом — стена воды, обрушившаяся на старый город внезапно, как это бывает только весной. Они сидели в кафе ещё час, надеясь, что дождь стихнет, но он только усиливался, барабаня по крыше и стёклам. — Боюсь, нам придётся либо ночевать здесь, либо... — Хаято замялся. — Либо? — Мой дом недалеко, — предложил альфа. — Пятнадцать минут пешком или пять на машине. Там есть всё необходимое. Вы могли бы принять душ, переодеться... Я не хочу, чтобы вы простудились. Мицуки колебался. Ночь в доме альфы? Это... слишком. Слишком интимное, слишком опасное, слишком близкое. Но под дождь выходить нельзя, а сидеть здесь до утра... — Хорошо, — тихо сказал он. — Если вас не затруднит. — Нисколько, — улыбнулся Хаято. — Поехали. Дом Хаято оказался именно таким, как Мицуки и представлял — старый японский особняк, спрятанный за высоким забором в тихом районе. Деревянные стены, черепичная крыша, сад с маленьким прудом и каменными фонарями. Но внутри — современный минимализм: тёплый пол, панорамные окна, новейшая техника, спрятанная за деревянными панелями. Идеальный баланс старого и нового. — Чувствуйте себя как дома, — Хаято помог Мицуки снять мокрое пальто. — Ванная там. Я принесу полотенца и что-нибудь из одежды. Размер, надеюсь, подойдёт. Он указал направление и исчез, оставляя Мицуки одного. Ванная комната оказалась просторной, с глубокой деревянной купелью в традиционном стиле и современным душем. Мицуки долго стоял под горячими струями, смывая холод и напряжение. Вода массировала плечи, стекала по спине, и он почти расслабился, пока не вспомнил об ошейнике. Он снял его осторожно, положив на полочку рядом с раковиной. Кожа под ним была чуть бледнее, чем остальная шея, — вечный след от ношения. Мицуки провёл пальцами по железам — нежным, уязвимым местам, которые так берегли. Никто не должен был их касаться. Никто. Он вытерся пушистым полотенцем и надел то, что оставил Хаято за дверью — мягкие домашние штаны чуть большего размера и свободную фланелевую рубашку. Свою одежду он повесил сушиться. Ошейник — поколебавшись — оставил на полочке. Всего на минуту. Просто чтобы кожа отдохнула. Он вышел в гостиную, где Хаято разливал по чашкам горячий чай. При виде Мицуки альфа замер — всего на мгновение, но этого хватило. Рубашка, слишком свободная, сползла с одного плеча, открывая шею — без ошейника, без защиты, без привычного барьера. И когда Мицуки повернулся, чтобы сесть на диван, свет упал на его спину. Хаято увидел. Шрамы. Тонкие, бледные линии, пересекающие лопатки, спускающиеся ниже, скрываясь под тканью рубашки. Некоторые старые, почти зажившие, другие — более свежие, розоватые. Их было много. Слишком много для случайности. Слишком системно для чего-то, кроме одного. Порка. Регулярная. Жестокая. Мицуки поймал его взгляд и замер. Кровь отлила от лица, пальцы вцепились в край рубашки, пытаясь прикрыть спину, спрятать, исчезнуть, стать невидимым. Он знал, что Хаято видел. Знал, что теперь всё изменится. Сейчас альфа спросит. Или ужаснётся. Или, хуже того, пожалеет. Но Хаято не сделал ничего из этого. Он просто перевёл взгляд на чайник, доливая кипяток в чашки, и его лицо оставалось совершенно спокойным. Ни удивления, ни отвращения, ни болезненного любопытства. Только тихая, глубокая печаль в глубине глаза. — Чай с мятой, — сказал он ровно. — Вы любите такой, да? Я запомнил. Мицуки моргнул, не веря своим ушам. — Я... да, — выдавил он, садясь на самый край дивана и натягивая рубашку на колени, пытаясь спрятаться. Хаято протянул ему чашку, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Тёплые. Надёжные. Живые. — Знаете, — задумчиво произнёс Хаято, глядя в свою чашку, — в некоторых семьях до сих пор популярны физические наказания. Считают, что это дисциплинирует, воспитывает характер. Я никогда не понимал этой традиции, но знаю, что она существует. Мицуки смотрел на него во все глаза. Он не спрашивал. Не осуждал. Не лез с сочувствием, которое было бы хуже любой пощёчины. Он просто... принял. Как факт. Как данность. — Наверное, — просто ответил Мицуки, не зная, что ещё сказать. Они пили чай в тишине, и это молчание не было тягостным. Оно было уютным, как старый плед. Хаято рассказывал о своём саде, о пруде, о том, как весной цветёт сакура и лепестки падают прямо в воду. Мицуки слушал и постепенно расслаблялся, отпуская напряжение, позволяя себе быть здесь и сейчас. Когда чай был допит, Хаято встал, чтобы убрать чашки. Мицуки поднялся следом, и в этот момент альфа вдруг оказался совсем близко. — Мицуки-кун, — тихо сказал он, глядя на него сверху вниз своим единственным глазом. — Можно? Мицуки не понял, о чём он спрашивает, но кивнул — просто потому, что не мог отказать этому голосу, этому взгляду, этому запаху вишни и коньяка. Хаято медленно, очень медленно наклонился. Его губы коснулись не губ Мицуки, не щеки — они прижались к тому месту на шее, где обычно был ошейник. К нежной коже, к феромоновым железам, которые никто никогда не смел трогать. Поцелуй был лёгким, почти невесомым. Простое прикосновение губ — и всё. Но Мицуки почувствовал, как по телу пробежала дрожь, как перехватило дыхание, как мир перевернулся. Хаято отстранился, и в его глазу плескалась такая нежность, что у Мицуки защипало в глазах. — Спокойной ночи, Мицуки-кун, — сказал он мягко. — Спальня для гостей в конце коридора. Если что-то понадобится — я рядом. Он ушёл, оставляя Мицуки стоять посреди гостиной с бешено колотящимся сердцем и рукой, прижатой к шее, к тому месту, которого только что коснулись его губы. Никто никогда не целовал его ошейник. Никто никогда не относился к нему так — бережно, нежно, словно к сокровищу. Мицуки прошёл в спальню, лёг на футон, закутался в тёплое одеяло и долго смотрел в потолок. Запах Хаято — вишня и коньяк — витал в воздухе, проникал в лёгкие, успокаивал. Он не знал, что Хаято уже знает о его прошлом. О розовых волосах, о пирсинге, о драках. О таблетках, которые делают его удобным. О шрамах на спине. Он не знал, что Хаято не удивился, увидев их — потому что ждал чего-то подобного. Что единственное, что он чувствовал в тот момент — это ледяную ярость против тех, кто это сделал, и бесконечную нежность к тому, кто это пережил. Но он знал одно: впервые в жизни кто-то поцеловал его там, где другие видели только запрет. И этого было достаточно, чтобы уснуть с улыбкой.

***

Мицуки вернулся домой на следующее утро. Хаято провожал его, но у ворот остановился, сказав, что подождёт — на всякий случай. Мицуки не придал этому значения, думая, что альфа просто вежлив. В доме было тихо. Слишком тихо. Отец ждал в гостиной. Мицуки понял это, едва переступив порог — в доме стояла звенящая тишина, слуги попрятались, воздух давил на плечи. Он вошёл в гостиную и замер. Тэрунобо стоял у окна, спиной к двери. При звуке шагов он медленно обернулся, и Мицуки увидел его лицо — перекошенное от ярости, с побелевшими от злости губами, с бешеными глазами. — Где ты был? — голос Тэрунобо звучал пугающе тихо. — Я... мы попали под дождь, и господин Суо предложил переночевать у него, — быстро заговорил Мицуки, пятясь назад. — Я хотел позвонить, но телефон сел... — Переночевать, — эхом повторил Тэрунобо. — У альфы. Один. На всю ночь. — Это был просто дождь, отец... — Молчать! Тэрунобо пересек комнату за три шага, и Мицуки даже не успел отшатнуться. Пощёчина обожгла щеку, голова мотнулась в сторону, в ушах зазвенело. Он вскрикнул и прижал ладонь к горящей коже, чувствуя, как наворачиваются слёзы. — Ты хоть понимаешь, что о нас подумают?! — заорал отец, замахиваясь снова. — Омега, который ночует у жениха до свадьбы! Да если он теперь откажется, ты никому будешь не нужен, опозоренная дрянь! — Он не откажется, — прошептал Мицуки, пятясь к двери. — Не откажется? — Тэрунобо схватил его за плечо, разворачивая к себе. — А если откажется? Если нагулялся и бросит? Что тогда? Кто тебя возьмёт, порченого? Рука отца сжалась на плече больно, до синяков, и Мицуки понял, что сейчас начнётся то, что было всегда. Порка. Много. До крови. До криков, которые никто не услышит. — Отпустите, — выдохнул он, пытаясь вырваться. — Пожалуйста... — Я тебя воспитаю, — прошипел Тэрунобо, замахиваясь для новой пощёчины. — Я из тебя выбью эту... — Господин Кирю. Голос раздался от двери с такой ледяной интонацией, что Мицуки показалось — в комнате резко похолодало. Тэрунобо замер с занесённой рукой и медленно обернулся. Хаято стоял на пороге гостиной. Его единственный глаз был тёмным, как бездна, лицо — бесстрастной маской, но от него буквально веяло такой угрозой, что даже воздух, казалось, загустел. — Отпустите его, — сказал Хаято всё тем же ледяным тоном. — Немедленно. Тэрунобо опомнился, отпустил Мицуки и попытался изобразить радушие, но вышло плохо — голос дрожал, улыбка не клеилась. — Господин Суо! Не ожидал... Мы тут с сыном беседуем, семейные дела... — Я видел, какие у вас «семейные дела», — перебил Хаято, шагнув в комнату. Он подошёл к Мицуки, встал между ним и отцом, заслоняя собой. — Вы подняли руку на моего жениха. При мне. — Это моё право! — Тэрунобо попытался возразить, но голос сорвался на фальцет. — Я его отец, я имею право воспитывать... — Вы не имеете права его бить, — отрезал Хаято. Он шагнул к Тэрунобо, и тот попятился, натыкаясь спиной на стену. Хаято возвышался над ним, как скала, и его единственный глаз горел такой холодной яростью, что у Мицуки мурашки побежали по коже. — Слушайте меня внимательно, господин Кирю, — голос Хаято упал до шёпота, но в этом шёпоте слышалась сталь. — Мицуки — мой. Он носит мою метку? Нет. Он мой супруг? Ещё нет. Но он мой. И если вы ещё хоть раз поднимете на него руку — хоть раз, слышите? — я сделаю так, что вы пожалеете, что вообще родились на свет. Тэрунобо открыл рот, но не смог произнести ни звука. — Я уничтожу ваш бизнес, — продолжил Хаято всё так же тихо и страшно. — Я пущу по миру вашу семью. Я сделаю так, что ваше имя станет синонимом позора в этом городе. И никто — слышите, никто — не встанет на вашу защиту. Потому что я сила. А вы — ничто. Он выдержал паузу, давая словам впитаться. — Если на теле Мицуки появится хоть один новый синяк, хоть одна ссадина, хоть одна царапина, которую он не сможет объяснить случайностью — я приду за вами. И это будет не разговор. Хаято отступил на шаг, давая Тэрунобо возможность дышать, но не сводя с него глаз. — Мы поняли друг друга? Тэрунобо судорожно кивнул, прижимаясь к стене. — Я спросил: мы поняли друг друга? — голос Хаято стал ледяным. — Д-да, — выдавил Тэрунобо. — Да, господин Суо. Всё понял. — Вот и отлично. Хаято развернулся и подошёл к Мицуки, который стоял, вцепившись в дверной косяк, и смотрел на всё это расширенными глазами. Альфа осторожно коснулся его щеки — той, куда пришлась пощёчина. Кожа уже начала краснеть. — Больно? — тихо спросил он. Мицуки мотнул головой, не в силах говорить. В горле стоял ком. Хаято вздохнул, убрал руку и повернулся к Тэрунобо. — Свадьбу перенесём, — сказал он. — На две недели раньше. Я не оставлю его здесь дольше необходимого. И ещё — никаких таблеток. Никаких подавителей, никаких лекарств, которые вы ему давали. Я проверю. Если узнаю, что вы продолжите — пеняйте на себя. Тэрунобо побелел. — Я... я не понимаю, о чём вы... — Прекрасно понимаете, — оборвал Хаято. — Анализы крови я видел. И очень многое узнал о ваших методах воспитания. Так что — никаких таблеток. И никаких наказаний. Он под моей защитой. Уяснили? — Д-да... — Мицуки, — Хаято обернулся к нему, и его голос мгновенно смягчился. — Идёмте. Я провожу вас в вашу комнату. Он протянул руку, и Мицуки, сам не зная как, вложил в неё свою ладонь. Пальцы Хаято сомкнулись вокруг его пальцев — тёплые, надёжные, живые. Они вышли из гостиной, оставляя Тэрунобо стоять у стены с трясущимися руками и белым, как мел, лицом. В комнате Мицуки Хаято усадил его на кровать и присел на корточки рядом. — Покажите, — попросил он тихо. — Что ещё, кроме щеки? Плечо? Он сжимал очень сильно. Мицуки послушно приспустил рубашку, показывая начинающий синететь след от пальцев отца на плече. Хаято коснулся его осторожно, почти невесомо. — Терпимо? — спросил он. — Да, — выдохнул Мицуки. — Не больно. — Вы очень храбрый, — сказал Хаято, глядя ему в глаза. — И очень сильный. Вы это знаете? Мицуки мотнул головой, чувствуя, как глаза снова начинает жечь. — Зря, — Хаято улыбнулся той самой тёплой улыбкой. — Мне это сразу бросилось в глаза. Он поднялся и направился к двери. На пороге обернулся. — Я пришлю врача завтра утром. И буду приезжать каждый день до свадьбы. Если отец попробует что-то — сразу звоните мне. — Зачем вы это делаете? — спросил Кирю тихо. — Я же... я ничего не стою. Я просто... — Не смейте, — перебил Хаято, и в его голосе впервые за вечер проскользнула боль. — Не смейте так говорить о себе. Вы стоите всего. Вы — целый мир. И я... Он запнулся, не договорив. — Отдыхайте, Мицуки-кун, — сказал вместо этого. — Завтра увидимся. Дверь закрылась, оставляя Мицуки одного в комнате. Он сидел на кровати, сжимая в руке визитку, и чувствовал, как по щекам текут слёзы — впервые за долгое время не от боли, а от чего-то другого. От того, что кто-то встал на его защиту. От того, что кто-то назвал его целым миром. Внизу хлопнула входная дверь — Хаято ушёл. И Мицуки вдруг отчаянно захотелось, чтобы он вернулся. Чтобы этот запах вишни и коньяка снова был рядом. Чтобы этот единственный глаз смотрел на него с нежностью, а не с жалостью. Он лёг, закутался в одеяло и прижал визитку к груди. И впервые за много лет заснул спокойно, зная, что завтра новый день и в этом дне будет кто-то, кто придёт за ним.