Унесённые Волнами

***

Сумерки. Я сижу, подобрав ногу под себя, вывожу ручкой по бумаге. Мысли. Мысли. Мысли. Они ощущаются почти физически, липкие, тяжёлые, обволакивают голову, сжимают виски, не дают выдохнуть. Ненавижу. Вчера мы снова гуляли. У Конхо блестели глаза, так, будто внутри у него горел маленький фонарик, который светил только на меня. Он снова по-родному, лучезарно, улыбался и приобнимал меня, пока парни баловались на фоне. В такие моменты мир сужается до нас двоих. Остальное — шум, трава, небо, всё исчезает. Остаётся только тепло его ладони на моём плече. Не знаю, что это. Или знаю, но отрицаю. Тепло Конхо и его запах, незаменимы. Думаю, он мне... Я не заканчиваю. Вдавливаю ручку в последнюю букву, застываю, устремив взгляд в одну точку. Растёт пятно чернил, расползается, как трещина на льду, и я резко отдёргиваю руку от блокнота. Сердце колотится где-то в горле, гулко, тяжело, так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет, пробьёт рёбра изнутри. Я сглатываю, сухо, больно. Грубо закрываю блокнот и прячу его под стопку книг. Берусь за лицо, тру глаза. Выдыхаю. Боже мой, я схожу с ума. Выключаю лампу. Комнату поглощает полумрак, только луна пробивается сквозь занавески, рисуя бледные полосы на полу. Взгляд падает на баночку с маленькими леденцами. Конхо любит их. Он как-то раз поделился со мной, высыпал в мою ладонь горсть, и наши пальцы случайно соприкоснулись. Мне понравилось. Не только леденцы. Теперь я покупаю их каждый раз. Аккуратно открываю баночку, пластиковая крышка поддаётся с тихим щелчком. Беру один, разворачиваю шуршащую обёртку и кладу в рот. Клубничный. Сладкий, с лёгкой кислинкой. Вкусно. Я встаю и бегу вниз по лестнице. Ступеньки привычно скрипят под ногами. Ли Джун Ён возится на кухне, слышно, как звякает посуда, как шкварчит что-то на сковороде. Я пробегаю мимо, знаю, что он хочет что-то сказать, но перебиваю, — Я скоро! Он что-то фыркает в ответ про то, что я непослушный и вредный, и вообще — почему в такой поздний час. Но я не слушаю. Толкаю дверь и выбегаю на улицу. Останавливаюсь. Закрываю глаза. Делаю глубокий вдох, вечерний воздух пахнет травой, прохладой и чем-то далёким, почти забытым. Сердце постепенно успокаивается. Затем, утихомирив его, спокойным шагом направляюсь в то самое место. Это старый сад. Здесь раньше жила какая-то старушка, но сейчас никого. Он немного обросший, запущенный, но в этом своя атмосфера, тихая, немного печальная. Прямо в саду расположено большое старое дерево. Мы нашли это место с Конхо несколько лет назад. Это наше место, только мы о нём знаем, даже Мартин и остальные не в курсе. Мы любили здесь бывать наедине, когда весь мир надоедал. Нас спасало просто присутствие друг друга. Молчание рядом с ним никогда не было тяжёлым. Я пришёл. Родное, привычное. Прохожу через траву, она уже влажная от росы, холодными нитями обвивает щиколотки. Пахнет древесиной, полевыми цветами, чем-то сладким. Нахожу глазами вырез на коре. "Keonho and dear Seon". Рядом несколько смешных, милых и простых рисунков, звёздочки, рожицы, солнце, две палочки — человечки, спиральки. Я улыбаюсь. Конхо вырезал это ключами, когда мы тут баловались. Тогда мы смеялись и дурачились, было весело и легко. Но когда я вот так стою здесь в сумерках, один, внутри что-то сжимается, не боль, нет, что-то другое. Щемящее, сладкое, почти болезненное. Будто грудь обмотали верёвкой и тянут, не сильно, но достаточно, чтобы забыть, как дышать полной грудью. Я поднимаю руку, собираясь провести по надписи кончиками пальцев, чтобы почувствовать каждую неровность, каждую царапину. Но рука застывает в воздухе. Слышу хруст веток сзади, резкий, отчётливый в вечерней тишине. Испугавшись, резко разворачиваюсь. Конхо. Конхо??? Тоже тут? Зачем пришёл? Почему сейчас? Или я сошёл с ума, и мне просто кажется? Сердце снова пускается в галоп, так быстро, что я слышу его в ушах. Конхо замер с каменным лицом, скорее чуть удивлённым, чем серьёзным. Он смотрит на меня так, будто видит впервые. — Сонхён-а... Ты тоже пришёл, — слышится тихий, родной голос. Он звучит мягче обычного, будто Конхо боится спугнуть меня этим звуком. Кончики пальцев дрожат. Я не могу вымолвить ни слова, просто киваю, резко, несколько раз. Конхо начинает подходить. На его лице появляется улыбка, сначала робкая, потом шире, теплее. — Чего пришёл? — спрашивает он, остановившись в двух шагах. Мои глаза бегают по его лицу — такому родному, такому близкому, такому... Я ловлю каждую деталь, изгиб бровей, родинку. — Соскучился, — хриплю я. Голос звучит чужим, будто не моим, низким, сорванным, будто я не разговаривал несколько дней. Конхо приподнимает брови — на долю секунды в его глазах мелькает удивление. — Ты же мог прийти ко мне, — говорит он тихо. — Зачем сюда пришёл? Боже, ну зачем он это спросил? Зачем? Я ведь не могу сказать. Не могу сказать, что еле сдерживаюсь, чтобы не разболтать ему самое сокровенное, самое личное, то, что может сломать то, что и так хрупкое, как стекло. Не могу сказать, что каждую секунду думаю о нём, даже когда чищу зубы, даже когда смотрю в потолок перед сном. Что хочу сковать наши сердца вместе, чтобы они бились в унисон, раз и навсегда. Не могу же... Не могу же я сказать, что мне тяжело дышать без него, даже если мы не виделись всего один день. А это место... Это место так напоминает о нём, что, приходя сюда, я фантомно чувствую его рядом, его тепло, его запах, его дыхание на своей шее. Я замираю. Конхо подходит ближе, теперь он почти вплотную. — Сонхён-а, всё хорошо? — его голос становится тише, мягче, будто он разговаривает с испуганным зверьком. Только не сейчас. Конхо, убирайся! — хочется закричать ему. Но не могу. Не могу, потому что на самом деле хочу, чтобы он остался. Навсегда. Конхо подошёл вплотную. Взгляд спокойный, но слегка недоумевающий, он не понимает, почему я дрожу, почему смотрю на него так, будто он сейчас исчезнет. Мой же взгляд блуждает по его лицу, пытаясь запомнить всё до мелочей — хотя зачем? Я и так всё знаю, помню, держу в голове. Но сердцу всё равно, оно хочет убедиться. Моя рука будто сама собой тянется к его. Я не смотрю на них, я смотрю в глаза. В эти прекрасные карие глаза, в которых хочется утонуть, раствориться, исчезнуть. Я беру его руки в свои, аккуратно, будто боюсь испугать, спугнуть, сделать больно. Почти невесомо. Чувствую его тепло. Тепло этих до смерти любимых рук — шершавых, сильных, таких надёжных. Он опускает взгляд вниз, на наши руки, затем снова поднимает на меня. В его глазах вопрос. Тихий, почти беззвучный. — С... — он открывает рот, собираясь что-то сказать, но я прерываю. Подаюсь вперёд и чмокаю в губы. Сам не понимая, что со мной. Это такое невыносимое желание, сильнее страха, сильнее стыда, сильнее всего, что я когда-либо чувствовал. Я чувствую это обжигающее тепло на своих губах, короткую вспышку, как от спички. Его запах, который успеваю уловить в этом коротком мгновении. Ноги бьёт крупная дрожь, от колен до самых пяток. Я смотрю с надеждой, смешанной с ужасом, оттолкнёт ли? Было ли это ошибкой? Что же я только что сделал... Какой дурак... Может, он оттолкнёт и скажет, чтобы забыл, и больше не подходил? На удивление, Конхо слегка покрывается румянцем, розовые пятна расползаются по щекам, спускаются к шее. Он стоит ошарашенно, с широко раскрытыми глазами. Секунда. Другая. Я не считаю. Времени не существует. А потом он прянул ко мне, потянув за руки, увлекая в поцелуй. Это было совсем не похоже на тот робкий, почти случайный удар наших губ секунду назад. Конхо вжался в меня так, будто боялся, что я исчезну, растворюсь в воздухе, как утренний туман. Я даже не заметил, как мы сделали этот шаг назад, к стволу. Моя спина коснулась шершавой коры, трава щекотала лодыжки, и он. Весь он. Его губы были настойчивыми, но сбивчивыми. Он целовал неумело, слишком сильно вначале, так что наши зубы почти стукнулись, и я вздрогнул от неожиданности. А потом вдруг мягко, будто испугавшись собственной смелости, будто услышал мой беззвучный вскрик. Я чувствовал, как дрожит его нижняя губа, мелко, часто. Как сбивается его дыхание, горячее, прерывистое. Он пах летом — травой, свежестью, чем-то сладким, возможно, теми самыми леденцами, и этим его особым, только ему присущим теплом, от которого у меня всегда кружилась голова и слабели колени. Мир зажмурился вместе со мной. Я слышал, как стучит моё сердце, слишком громко, слишком быстро, так, что, наверное, это слышно во всей деревне. А может, это стучит его. Или они слились в один ритм, как я всегда хотел. Конхо отпустил мои руки, и я почувствовал, как его ладони скользнули выше — по запястьям, по локтям, замерли на плечах. Сжали их, не больно, но ощутимо, будто проверяя, что я настоящий, что я здесь, что я не сон. А потом одна рука легла на мою щёку. Его пальцы были шершавыми, вечно что-то мастерит, вечно в движении, но касание было таким осторожным, таким бережным, что у меня защипало в глазах, а в горле встал ком, который невозможно проглотить. Он целовал так, будто я был чем-то хрупким. Драгоценным. Тем, что можно разбить одним неверным движением. И от этого внутри всё переворачивалось, больно и сладко одновременно, так, что хотелось смеяться и плакать без звука. Когда мы отстранились, я не мог открыть глаза. Боялся, что если открою — это исчезнет. Что всё это был не он, а мой воспалённый разум, нарисовавший самое желанное. Что сейчас я открою глаза и увижу пустой сад, холодное дерево и свои пустые руки. Но я чувствовал его дыхание на своих губах, тёплое, частое, сбившееся. Чувствовал, как его лоб коснулся моего, как прядь моих волос упала на глаза, и он — не глядя, одними кончиками пальцев, убрал её дрожащей рукой. — Сонхён-а, — выдохнул он. Голос был чужим — хриплым, низким, надломленным. Я никогда не слышал его таким. Никогда. — Ты... Он не договорил. Не смог. Или не захотел. Я наконец открыл глаза. Конхо стоял так близко, что я видел каждую ресницу, они были влажными, слипшимися. Его щёки горели алым даже в сумерках, таким ярким, что, казалось, освещают всё вокруг. Губы припухли, покраснели. И он смотрел на меня так, будто я был всем светом, который он когда-либо видел. В его взгляде не было страха. Не было сомнения. Только удивление, чистое, детское — и что-то огромное, что не помещалось в груди, выплёскивалось наружу, заставляло его дышать так часто и сжимать моё плечо так сильно, что завтра наверняка останутся синяки. — Ты... — снова начал он и запнулся. Провёл большим пальцем по моей скуле, медленно. — Правда... Я не нашёл слов. Просто кивнул, один раз, резко. И почувствовал, как по щеке скользнуло что-то тёплое и солёное. Я не помнил, когда успел заплакать. Может, уже давно плачу. Может, всегда плакал. Конхо увидел. Его глаза расширились, лицо дрогнуло, какая-то тень пробежала по нему, страх или нежность, я не понял. А потом он вдруг притянул меня к себе так резко, так сильно, что я ткнулся носом ему в шею, где пахло только им. Его руки обхватили мои плечи, прижали к нему, сжали, будто он хотел, чтобы мы стали одним целым. И я чувствовал, как бешено колотится его сердце, прямо напротив моего. Стучит, как сумасшедшее. — Ты чего, дурачок, — прошептал он куда-то мне в макушку. Голос срывался, дрожал. — Только не плачь... Он замолчал, сглотнул. Я чувствовал, как двигается его горло, как напрягаются мышцы шеи. — Я тоже, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Я тоже, ты понял? Я поднял лицо. Он смотрел на меня, испуганный, счастливый, растерянный, весь какой-то новый, незнакомый и до боли родной. Словно я видел его впервые. Словно знал всю жизнь. Затем снова притянул меня к себе. Я обнял в ответ, робко, почти испуганно, боясь сделать что-то не так, и уткнулся носом ему в изгиб шеи, вдыхая этот запах сильнее. Глубже. Пытаясь запомнить его на всю оставшуюся жизнь.

***

Я иду. Шагаю, смотрю под ноги, на пыльную тропинку, на мелкие камешки, на муравьёв, снующих туда-сюда. Как вдруг замечаю краем глаза движение рядом. Смотрю, кошечка. Или кот? Неее, по мордочке видно, что кошечка. Я непроизвольно улыбаюсь. Она пушистая, белая, такая, что глаза слепят — солнце отсвечивает от её шёрстки, и она будто светится изнутри, как маленькая звезда, упавшая на землю. Она поворачивается, заметила меня. Я аккуратно, медленно подхожу, склоняясь и протягивая руку. Она не шугается, только нюхает воздух, а потом осторожно трогает мой палец носом, влажным и холодным. Затем трётся о пальцы мордочкой, мягко, доверчиво. Я весело хмыкаю, глажу, бережно — провожу кончиками пальцев по её спинке, от головы до хвоста. Она выгибается под рукой, мурлычет. — Её зовут Ягодка, — слышится голос старика. Я поднимаю голову. На скамейке у забора сидит дед. Я видел его пару раз, говорят, раньше здесь жила его сестра. Он смотрит на меня и на кошку, на лице у него что-то такое... понимающее, что ли. Спокойное, как гладь воды. — Красивая, — отвечаю я, возвращая взгляд к Ягодке. Она щурится от удовольствия, подставляя голову под мои пальцы, и я чувствую, как вибрация её мурлыканья переходит мне в руку, в запястье. — Ты боишься? — вдруг спрашивает старик. Я замираю. Даже перестаю гладить. Рука застывает в воздухе. — М? — голос звучит глухо, не мой. Он не отвечает сразу. Смотрит на меня из-под густых бровей. Взгляд у него светлый, выцветший от времени, но какой-то цепкий, пронзительный. Будто он видит не меня, а что-то внутри, то, что я сам от себя прячу. — Значит, любишь, — говорит он спокойно, будто констатирует факт. — Тот, кто не боится, тот ничего и не чувствует. А ты, я вижу, чувствуешь слишком много. Я сглатываю. Пальцы сжимаются, и Ягодка, почувствовав напряжение, лениво обходит меня, скрывается в кустах — только белый хвост мелькает на солнце. А я не могу пошевелиться. Будто прирос к земле. — Это и есть твоя боль, — продолжает старик, и голос у него спокойный, будто о погоде говорит. — И твоя сила. Он замолкает. Я встаю, глядя на свои руки, на них ещё осталось тепло от кошачьей шёрстки. Внутри всё дрожит, мелко, противно, как осиновый лист на ветру. Хотя снаружи, наверное, ничего не заметно. Слишком много.. Да. Слишком. Всегда слишком. Слишком сильно думаю о нём, слишком сильно жду, слишком сильно боюсь. Слишком сильно чувствую. Слишком. Я выдыхаю, шумно, через рот. Провожу рукой по лицу, разгоняя наваждение. Тру глаза, щёки, лоб. Но его слова остались. Они засели где-то глубоко под рёбрами, рядом с каждым ударом сердца. Там, где живёт Конхо. Ты боишься — значит, любишь... Я иду дальше. Шаг спокойнее, чем раньше, не такой торопливый, не такой нервный. И внутри странное, непривычное облегчение. Как будто кто-то разрешил мне чувствовать то, что я так долго прятал. Как будто снял тяжёлый груз с плеч. Я почти бегу, когда вижу вдали знакомую фигуру. Конхо стоит у забора, облокотившись на велосипед, и машет мне, широко, радостно, как будто мы не виделись целую вечность. Солнце падает на его волосы, и они светятся каштановым, тёплым, живым, как осенние листья в последних лучах. — Опаздываешь! — кричит он, но улыбается той самой улыбкой, от которой у меня подкашиваются колени. Я подхожу. Смотрю на него. На его улыбку, на глаза, в которых отражается небо, сегодня оно голубое, почти прозрачное. На то, как ветер треплет его чёлку, как тень от ресниц падает на скулы. — Что? — он склоняет голову, заметив мой взгляд. — Ничего, — говорю я. — Просто... Я не договариваю. Беру его за руку и слегка сжимаю, чувствую, как он сжимает в ответ. Как его пальцы переплетаются с моими. — Пойдём.

***

Вдоволь накатавшись на велосипедах, мы заезжаем на какое-то поле. Трава по подбородок, мягкая, шелковистая, пахнущая солнцем и мёдом. Солнце светит так, что глаза слепит, даже сквозь прищуренные веки. Что-то жужжит в воздухе, то ли пчёлы, то ли стрекозы, и этот звук смешивается с тихим шелестом травы. Конхо слезает с велосипеда, отбрасывая его в сторону, он падает с глухим стуком, и бежит прямо в гущу, раскинув руки в стороны, отдаваясь моменту, растворяясь в нём целиком. Я тихо смеюсь над ним, над его озорством, над этой широкой, заразительной улыбкой и сверкающим взглядом, он выглядит так, будто ему снова пять лет и весь мир это его игрушка. Бросаю велосипед рядом с его, но чуть легче, чем он, аккуратно, и бегу следом, так что мы теперь на одном уровне. Ноги рассекают траву и цветы, стебли врезаются в живот, мелкие колючки царапают руки, но мне всё равно. Всё равно, потому что он смеётся. Потому что он здесь. Со мной. Конхо оборачивается, смотрит на меня. Я — на него. Что он уже задумал? Или просто наслаждается моментом? Я смотрю в ответ, прямо в глаза, в них всё. Внутри трепещет от одних этих родных глаз, где-то в солнечном сплетении, под рёбрами, в кончиках пальцев. Я улыбаюсь, оголяя зубы — широко, по-дурацки, как никогда раньше. Конхо резко разворачивается и кидается на меня. Мы падаем. Я ударяюсь боком, но мне всё равно. Пока я чувствую его тепло рядом. Пока он прижимается ко мне всем телом. Перекатываемся пару раз, как перекати-поле, как два клубка шерсти, путаясь в траве, в руках, в ногах. Останавливаемся. Я сверху. Локоть немного стёрт, печёт — я чувствую, как по коже течёт что-то тёплое, наверное, кровь. Но от чувств, что внутри, от этого приятного, пьянящего адреналина и счастья, такого огромного, что оно не помещается в груди, я почти не чувствую боли. Аккуратно приподнимаюсь на ладонях, руки по обе стороны от плеч Конхо. Чувствую его всем телом, жар его тела — даже через одежду он горячий, как печка. Запах — только его, ни с чем не сравнимый. Ткань тонкой кофты, под которой бьётся его сердце. Смеюсь, звонко, не сдерживаясь. — Ты что творишь? — голос срывается на смех, высокий, почти девчоночий, не мой. Я смотрю на Конхо внизу. Он хитро улыбается, глаза сузились в щёлочки, блестят, как монетки на солнце. Волосы растрёпанные, в них запутались сухие травинки. Он выглядит смешным. И красивым. Через секунду он оказывается сверху, я внизу, глаза распахнуты от неожиданности. Теперь его ладони по обе стороны от моей головы, локти чуть согнуты, он нависает надо мной, слишком близко. Сердце колотится так, что отдаётся дрожью в пальцах, в животе, в коленях. Щёки уже заливает розовый румянец, я чувствую, как они горят, как жар поднимается к ушам, к шее. Конхо хихикает, довольно, по-мальчишески и чмокает меня где-то над губой, почти в нос. Отстраняется, смотрит на результат. Я краснею ещё сильнее, жар приливает к шее, спускается к ключицам. Место поцелуя будто жжёт, маленький огонёк, который разгорается всё сильнее. В груди разливается тепло, густое, тягучее, почти болезненное. В голове проносятся все моменты с Конхо, с самого детства, с того дня, когда он протянул мне руку и сказал «Давай дружить». Те, что я невольно запомнил, вырезал в памяти, как на том дереве. Его глаза, его губы, его взгляд, серьёзный и смешливый одновременно. Его руки, плечи, линия челюсти, когда он смотрит в сторону. Его запах и тепло от которых у меня всегда кружится голова. Его такой родной и приятный голос — когда он смеётся, когда зовёт меня по имени, когда молчит. То, как он произносит «Сонхён-а» — будто это самое важное слово в мире. То, как касается моей руки — невзначай, будто случайно. И пряди волос, когда та падает на глаза — убирает их так бережно, будто я сделан из стекла. Его любимые вещи — кепка, которую он вечно забывает у меня дома. Его старые кеды с отклеившейся подошвой. Наши любимые места. И все моменты, которые заставляют внутри всё трепетать, как сейчас. От этого хочется плакать. Всё сжимается в груди, комом подкатывает к горлу. Я замираю, не дышу, не моргаю, просто смотрю на него. Конхо снова нагибается, медленно, будто давая мне время отстраниться. И я чувствую его губы на щеке, мягкие, тёплые. Затем возле глаза, почти на веке, я зажмуриваюсь. Снова над губой, так близко, что я чувствую его дыхание. Затем в уголке губ, самый край, едва-едва. Эти короткие, но такие нежные поцелуи — каждый как глоток воды в пустыне — заставляют меня на миг забыть о всех проблемах и переживаниях. О будущем, об экзаменах, о том, что будет завтра. Сейчас существует только этот озорной, любимый мною парнишка и я. Его мягкие волосы щекочут моё лицо, падают на лоб, на щёки, щекочут нос. Я тихо хихикаю, не могу сдержаться. — Конхо-я, ты чего... — снова смеюсь, но он не останавливается, покрывая моё лицо поцелуями. Я чувствую, как он улыбается мне в кожу, губы растягиваются, и поцелуй становится смазанным. — Эй, Конхо, ну правда, щекотно же, — щебечу я, немного отстраняясь, упираюсь ладонями ему в грудь. Конхо приподнимается и заглядывает мне в лицо. Его брови подпрыгивают вверх, и он театрально удивляется, глаза округлены, рот приоткрыт. — Щекотно? Моему Сонхёну щекотно... В его голосе слышится приятный, бархатистый смешок. Он сильнее приподнимается и начинает меня щекотать, перебирая пальцами по рёбрам, по бокам, по животу. Я очень боюсь щекотки, и этот хитрый юноша знает об этом как никто другой. Тело покрывается мурашками от шеи до пяток, я изгибаюсь, выгибаюсь дугой и смеюсь, зажмурив глаза, слёзы выступают на ресницах. — Конхо! Прекрати! Я подгибаю коленки и пытаюсь перевернуться, вырваться, но Конхо щекочет ещё сильнее, начиная тоже звонко смеяться, заливисто, по-детски, так, что у него самого перехватывает дыхание. — Моему Сонхёну так щекотно? Да что ж такое? Так сильно? — он озорно улыбается, и в его глазах столько жизни, столько света, что у меня перехватывает дыхание.

***

Солнце уже садится. Оно висит низко над горизонтом, огромное, оранжевое, будто расплавленный металл. Начинает темнеть, тени удлиняются, сливаются в одну. Сверчки просыпаются и ведут свою бесконечную песню, тихую, монотонную, убаюкивающую. Рядом небольшое озеро. Оно питается родниками, поэтому вода в нём чистая и очень холодная даже летом. Вокруг сосны, высокие, стройные, чёрные на фоне закатного неба. Тишина. Только птицы иногда перекликаются да стрекозы стрекочут над водой. Мы с Конхо любим это место. Вода здесь совсем не такая, как в море. Прозрачная, зеленоватая у берега, видно каждый камушек, каждую песчинку, каждую водоросль. И тёмная, зеркальная на глубине, такую гладь не хочется нарушать. Тишина. Такую тишину я слышал только здесь, она давит на уши, создаёт вакуум, но почему-то не пугает, а успокаивает. Умиротворяет. Конхо останавливается рядом с деревом, старой сосной с корнями, выступающими из земли. А чуть ниже, прямо у воды, есть небольшой деревянный пирс, доски потемнели от времени, кое-где торчат гвозди, но он всё ещё крепкий. Я ставлю велосипед на подножку и подхожу следом. Конхо уже бежит к пирсу, скидывая на ходу кофту, стягивает через голову, волосы встают дыбом. Я останавливаюсь на деревянных досках, они чуть пружинят под ногами. Конхо оборачивается, азартно улыбается оставшись только в шортах, я вижу его плечи, ключицы, тонкую полоску кожи над животом. Я слегка приподнимаю брови. — Конхо, тут же вода холодная. Ты же не собираешься прыгать? Конхо оборачивается, держа в руках скомканную кофту. — Ну и хорошо! — восклицает он. — Знаешь, для закаливания самое то! Он кидает в меня кофту, она пахнет им, — и прыгает с пирса прямо в воду. Оставляет брызги во все стороны, они взлетают фонтаном, сверкают в лучах заходящего солнца, падают мне на лицо, на руки. Я отпрыгиваю назад, едва успев поймать его кофту, прижимаю к груди. — Конхо! Ты же заболеешь! Конхо выныривает, разбрызгивая воду волосами, они прилипают к лицу, закрывают глаза. Протирает их ладонями и улыбается широко, довольно. — Я же Конхо! Я болею раз в пять лет, мне ничего не будет. И вода тут, кстати, не такая уж холодная, Сонхён-а! Я усмехаюсь, так забавно дрожат его губы от холода, синеватый оттенок уже проступает, хотя он говорит обратное. И как капают капельки воды с носа, повисают на кончике, потом падают вниз. Подхожу к краю пирса, всё так же держа его кофту, приседаю на корточки, доски холодят ступни. — У тебя вон уже губы синие, а ты и пяти минут не продержался в воде. Правда заболеть хочешь? Конхо подплывает ближе, вода доходит ему до груди, убирает мокрые волосы назад, они падают тяжёлыми прядями. — Да ты шутишь, вода отличная! Хочешь попробовать? — в его глазах загорается озорной огонёк. Я усмехаюсь. — Нет, Конхо, не хочу. И ты давай вылезай. Конхо наклоняет голову набок и смотрит жалобно как нашкодивший щенок, который знает, что его всё равно простят. — Ну, Сонхён-а... Ты только попробуй... Он начинает подплывать, медленно, плавно, как акула. Я качаю головой. — Конхо, нет, даже не думай. Но поздно. Конхо лишь хищно улыбается, той самой улыбкой, которую я так люблю и боюсь одновременно, — вцепляется мне в руку своей мокрой, холодной ладонью и тянет за собой. Я успеваю только охнуть, выдохнуть весь воздух разом и откинуть его кофту подальше на пирс. — Конхо! Мы вдвоём оказываемся в воде. Она холодная, такая, что перехватывает дыхание, что сводит мышцы, что кажется, будто тысячи иголок впиваются в кожу. Я выныриваю и начинаю жадно хватать воздух ртом, открываю рот, как выброшенная на берег рыба. — Я не умею плавать, Конхо! Конхо подхватывает меня, его руки обхватывают мою талию, и удерживает на воде. — Но ты же со мной, Сонхён-а, — он снова улыбается и хихикает — его дыхание касается моего лица, тёплое, живое. Я, чувствуя опору, немного расслабляюсь, перестаю барахтаться, доверяюсь его рукам. — Вот же... — бурчу себе под нос, убирая волосы с лица — они мокрые, тяжёлые, лезут в глаза. Наступает тишина. Только вода чуть плещется вокруг. Я смотрю на Конхо, мои руки замерли возле головы, сами собой. Наши взгляды встречаются. Дыхание будто останавливается. Сердце замирает, на секунду, на две, на вечность. Конхо выглядит и забавно, и мило, особенно в такой момент, мокрый, взъерошенный, счастливый, с каплями воды на ресницах. Мы синхронно смеёмся, тихо, почти беззвучно. — Но вода и правда холодная... — уже шёпотом говорю я, не отводя взгляда от его глаз. Они такие близко. Такие родные. Конхо выжидает несколько секунд, я вижу, как он колеблется, как что-то решает в своей голове. Медленно кивает. Его взгляд опускается на мои губы и я чувствую, как всё внутри обрывается. Я перестаю дышать. Вода вокруг холодная, такая холодная, что сводит пальцы, что зубы сами собой начинают стучать, что я перестаю чувствовать ноги. Но там, где Конхо держит меня — на талии, чуть выше пояса, горит огонь. Его ладони мокрые, прохладные, вдруг становятся обжигающе горячими, и я чувствую их сквозь мокрую ткань футболки, чувствую каждым замерзшим нервом, каждой клеткой. Он не торопится. Он смотрит. На мои глаза, на капли воды, стекающие по моим щекам, на губы. И в его взгляде что-то новое. Чего я раньше никогда не видел. Не страх. Не сомнение. Решимость. Твёрдая, как камень. И нежность. Такая огромная, что не помещается в его глазах, выплёскивается наружу, затапливает меня. Конхо делает последний шаг, в воде, почти невесомо, притягивает меня ближе, и наши губы встречаются. Это не как в прошлый раз. В саду. Здесь всё иначе. Холодная вода плещется где-то на уровне подбородка, капли стекают по щекам, смешиваются. Его губы холодные, мягкие. И дрожат от холода или от волнения, я не знаю. Наверное, и то, и другое. Он целует неуверенно, будто пробует на вкус, в первый раз, будто никогда раньше не целовался. Будто боится сделать больно. Касается уголков моих губ, потом снова чуть настойчивее, потом замирает, отстраняется на миллиметр, словно спрашивает «Можно? Можно мне?» Я отвечаю. Прижимаю его крепче, сам не понимаю, откуда берутся силы, и целую так, как боялся целовать всё это время. Сначала невесомо, боясь спугнуть, боясь, что он исчезнет, растворится в воде. А потом сильнее, когда понимаю что он не отстраняется. Он здесь. Он хочет этого так же сильно, как я. Его руки скользят на мою спину, сжимают мокрую ткань футболки, прижимают меня к нему, так близко, что между нами нет места даже для воды. И я чувствую, как бешено колотится его сердце, прямо напротив моего. Стучит, как сумасшедшее. Как будто мы оба только что пробежали марафон. Как будто мы оба ждали этого момента всю жизнь. Вода вокруг нас успокаивается. Перестаёт плескаться. Даже сверчки, кажется, замолкают, даже ветер перестаёт дуть. Весь мир сжимается до двух мокрых парней посреди холодного озера, которые целуются так, будто завтра не наступит. Когда мы отстраняемся, на секунду я не могу открыть глаза. Боюсь. Боюсь, что это был сон. Что ничего этого не было. Ни холодной воды, ни его рук на моей спине, ни губ, которые всё ещё помнят его вкус, солёный от воды, сладкий от него самого. Я всё же открываю глаза. Конхо стоит в воде напротив меня, мокрый, дрожащий, с припухшими, покрасневшими губами и глазами, в которых отражается всё небо, и луна, и первые звёзды, и ещё что-то, чему нет названия. Я не могу говорить. В горле ком, твёрдый, колючий, не проглотить. Я просто смотрю на него, на капли воды на его ресницах, на то, как дрожит его нижняя губа, на то, как он улыбается. Испуганно. Счастливо. Неверяще. Так, будто сам не верит, что это происходит с ним. Конхо прижимается лбом к моему лбу. Кожа к коже. Мокрая, холодная, но я чувствую тепло. Мы стоим так, посреди холодного озера, под темнеющим небом, где уже загораются первые звёзды, и я чувствую его дыхание на своих губах. Тёплое. Живое. Моё. — Давай вылезать, — шепчет он, и его голос срывается — тихий, хриплый. — А то и правда холодно... Усмехается, одними уголками губ. — А я же говорил... — посмеиваюсь я в ответ, и мой голос звучит почти нормально. Почти. --- — Я в Сеул, — говорит Конхо. — Спортивный. Мартин присвистывает, громко, так, что эхо разносится по окрестностям. — А мы все туда? Джу, ты? — В Сеульский национальный, — Джухун поправляет очки, — Инженерный. Мартин кивает и надувает губы, делает обиженное лицо, хотя глаза смеются. — Да... Наконец-то с Джеймсом увидимся! А то что-то хён расслабился без нас там, я слышал, он девушку нашёл! Джухун приподнимает брови, удивлённо или заинтересованно. Мартин снова кивает, будто сам с собой соглашаясь, и отворачивается к небу, оно уже темнеет, первые звёзды проступают на синем бархате. — Сонхён-а, а ты куда хочешь? — спрашивает блондин снова, поворачиваясь ко мне. Я молчу. Смотрю на свои колени, на джинсы. Чувствую, как Конхо время от времени бросает на меня взгляды, боковым зрением, украдкой, будто боится спросить прямо. Он ждёт моего ответа. Я не знаю, что сказать. Мы сидим на крыше школы. Конец мая. Воздух пахнет летом, нагретой смолой, свободой и чем-то ещё. Тем, от чего хочется плакать. Тем, что сжимает грудь. Ещё недавно, казалось, мы плескались в холодном озере, смеялись и целовались под звёздами, ещё недавно его губы были на моих, а его руки на моей спине. А теперь мы говорим о поступлении. Значит ли это разрыв? Что, если я не поступлю? Я ведь не смогу пойти на спортивный факультет вместе с Конхо, меня туда просто не возьмут. В любом случае, мы не сможем видеться часто... А если он найдёт кого-то там? Если забудет? Если... Мартин смотрит на Конхо, короткий, быстрый взгляд, будто спрашивая, всё ли в порядке. Конхо смотрит в ответ, так же быстро, а затем отворачивается. Мартин хмурится. — Не знаю, может... может, на филологический подам заявку, — тихо говорю я. Голос звучит неуверенно, будто я сам себе не верю. Конхо резко поворачивается ко мне. Я ловлю этот взгляд, горячий, острый, полный надежды и чего-то ещё, чего я не могу прочитать, но тут же отворачиваюсь. Не выдерживаю. Не могу смотреть ему в глаза, когда сам не знаю, смогу ли сдержать обещание, которого ещё не дал.

***

Лампа светит тускло, старая, настольная, с черным абажуром. Она освещает только маленький круг на столе, блокнот, ручку, банку с леденцами. Буквы на бумаге, выдавленные, неровные, некоторые с кляксами. Взгляд гоняется по строкам, перечитывая их снова и снова, хотя я уже знаю каждое слово наизусть. Всё так быстро произошло. Выпускной. Аттестат. Прощание с учителями, со школой, с кабинетами, где мы провели столько лет. Праздник с шариками, музыкой. То, как мы первым проводили Джухуна — он уехал раньше всех. Как обнимались на прощание, долго, неловко, потому что никто не знал, что говорить. Как Мартин плакал — словно маленький ребёнок, уткнувшись мне в плечо, я гладил его по спине и чувствовал, как у самого щиплет глаза. Всё произошло так быстро, так резко. Я, конечно, знал, что так будет, мы все знали.. Но я не думал, что это так... так неприятно. Так пусто. Так тихо. Так одиноко. Я сжимаю ручку в руке, пальцы побелели, костяшки напряглись. И вдруг слышу стук в окно. Вздрагиваю всем телом, как от удара, оборачиваюсь. По ту сторону стекла Конхо. Он машет рукой, своей широкой ладонью и улыбается. Тепло. Ободряюще. Как он вообще сюда залез? Я тихо усмехаюсь, выдыхаю, разжимаю пальцы. Подхожу, открываю окно. Ночной воздух врывается в комнату, свежий, прохладный, пахнущий травой и звёздами. Конхо чуть приподнимается на руках и облокачивается на подоконник. — А я думал, ты спишь уже, — говорит он, изучая моё лицо, скользит взглядом по щекам, по глазам, по губам. Я коротко мотаю головой. Конхо кивает, медленно, задумчиво. Молчит. Потом начинает снова, тихо, почти несмело. — Сонхён-а... Ты уже решил, куда будешь поступать? Мы можем подать заявку в одно и то же общежитие! Даже в один университет — но на разные факультеты. И будем много времени проводить вместе. — Его голос становится живее, быстрее. — Если ещё не решил, я могу помочь, Сонхён-а! Он улыбается, чуть грустно, но искренне. С надеждой, которая режет мне сердце. — Я... это хорошая идея, Конхо-я, — говорю я. Улыбаюсь, натянуто, кривовато. Чувствую, как ком подкатывает к горлу. — Но... на самом деле, Ли Джун Ёна здоровье подводит. Я не знаю, с кем его оставить... И боюсь... — голос срывается, становится тише, почти шёпотом. — Боюсь, что не смогу поступить. Я думал на филологический, но не знаю... Я опускаю взгляд. Разглядываю свои руки, бледные, с синими прожилками вен. — Сонхён... — его голос — тихий, мягкий, почти нежный. — Посмотри на меня. Я поднимаю взгляд. Глаза Конхо блестят, то ли от надежды, то ли от слёз, то ли от лунного света, который падает ему на лицо. Я не знаю. — Я рядом. Мы вместе. И пока мы вместе, нет ничего нерешаемого. — Он говорит твёрдо, уверенно, как человек, который знает, что говорит. — Мой папа может присмотреть за Ли Джун Ёном. Они же друзья! Выберем тебе факультет — тот, который ты захочешь. И поступим вместе. А потом будем вместе жить и радоваться жизни. Увидимся с Джухуном и Джеймсом, Мартин с нами — каждый день будем гулять по Сеулу и есть много вкусной еды. Сонхён-а... — он делает паузу, смотрит мне прямо в глаза. — Только в это нужно верить, ладно? Ты же веришь в меня? Веришь в нас? Мои глаза наливаются слезами. Сам не понимаю, почему, просто стало так горько, так больно и так сладко одновременно. От того, что всё это может закончиться. Или, наоборот, от того, что может начаться что-то новое? Я опускаю взгляд, не в силах смотреть на такого Конхо. На такого верящего, такого сильного, такого... — Сонхён, ты чего... Посмотри на меня. Смотри, смотри — это же Конхо! Я сам Ан Конхо! — он наиграно напрягает бицепс, смешно, по-дурацки, и чуть не падает, удержавшись одной рукой за подоконник. — Дурачок, — смеюсь я сквозь слёзы. Нос засопел, дыхание сбилось. Конхо тоже смеётся, тихо, облегчённо. — Мои слова не пустое место, Сонхён. У нас всё получится. — Он становится серьёзнее, голос оседает. — Это не просто, я знаю. Но... но мы же вместе, да? Он накрывает мою ладонь своей, горячей, шершавой, такой родной. Я чувствую это тепло. Другой рукой он вытирает слезу с моего глаза,аккуратно, большим пальцем, проводя по скуле. Я киваю. — Всё будет хорошо. Обещаю. — Он забирается на подоконник, ловко, по-кошачьи, и обхватывает меня руками. Прижимает к себе, гладит по голове, медленно, успокаивающе. — Тише, тише. Я тут. Я рядом. Я чувствую его прикосновения и они меня успокаивают. Шторм, что бушует у меня внутри, на миг затихает. Волны отступают. Становится тихо. Рядом с ним всё становится незначительным. Поступление, будущее — всё отступает на второй план. Остаётся только он и я. Только он и я..