Часть 1
13 марта 2026 г., 01:21
Примечания:
возможно, я налажала с временными подсчётами, извините, я не умею считать
Сейчас.
Субин был атлетично сложен. Отлично бегал. Легко убегал подальше: от чувств, от людей, от привязанностей. Всё подобное — не его, давно не его. И почему он тогда здесь? Всё это Чхве обдумывал, сбивая пятки. Он им не дастся. И не такое переживал. Его и кидали, и пинали и предавали, ему эта чушь про папины долги не нужна. Ключевое тут «п а п и н ы», а крайний всё равно, сука, он. Почти десять миллионов ебучих вон. Да он эту сумму будет отрабатывать до выпуска и аспирантуры. Интересно, а по его направлению она вообще есть? Субин теперь не загадывает своё будущее так далеко вперёд. Ничего из того, что ему когда-то обещали, не сбылось. И он перестал мечтать. Сейчас бы, конечно, забиться в студию и покрутить пульт, написать сценарий для учебной постановки или повыть в ноутбучный микрофон для недописанной демки, а лучше — зарубиться на полночи в плойку с Хюкой. Да только у него больше ни ноута, ни приставки, уроды всё забрали. Одни надежды — может, Кай валяется на диване дома, а не в канаве с пробитой головой за все его (Субина, естественно) грехи. Сейчас бы, конечно, заниматься чем угодно, но не стоять, запыхавшись, у двери общажной комнаты единственного человека, который подходит под категорию достаточно знакомого, чтобы что-то попросить, но недостаточно близкого, чтобы о нём переживать. Хотя кого он, сука, обманывает? Он не хочет просить у него ничего и никогда, и, наверное, просто наложит на себя руки, если с ним что-то случится. Грязный и промокший, он присаживается на корточки у стены, прислонившись к ней спиной. Отряхивает неспешно ладони, забирается пальцами в волосы, зачёсывая их назад. Субин думает не о коллекторах, роющих мерзкими носами город в его поисках, а о человеке за дверью. Человеке (ли?), который принёс ему такую боль, что его теперь хоть каждый день мудохать — ощущения всегда будут несравнимые. Спасибо папе — сравнить он как раз-таки мог. Наверное, Чхве надеется, что он прямо усталой спиной пошлёт достаточно невербальных сигналов за стену, и дверь откроется сама. Или он надеется, что дома никого нет. Что жилец оттуда съехал, снова сбежал, что его, может, вообще никогда не было, а Субин все эти годы планомерно сходил с ума без чьей-либо вины. Залепив себе лёгкую отрезвляющую пощёчину по щеке и похлопав по коленям, он наконец встаёт. Поднимается со старческим «айгу!», словно утешая этим самого себя: «ничего, Бини, малыш, они все дураки и твари, мы их сейчас так и этак, и всё в одиночку, как и всегда». Он повторяет у себя в голове чужие слова, забыв, кто ему говорил их раньше. И говорил ли вообще… Ему не хочется ехать на лифте. Там тесно, душно и гадко напоминает о детстве. Опять об отце. Поэтому он вяло, будто нетрезво, перебирает ступеньки по служебной лестнице, надеясь никого не встретить. Заворачивая на следующий лестничный проём, натыкается на чёрное пятно у стены. Субин сегодня без очков, линзы закончились на той неделе. Теперь он их ещё долго не купит. Пытается тормозить, заплетается в ногах, не успевает ухватиться за перила, и его заносит. Он бы кубарем скатился вниз, но лишь больно врезается спиной в кафель и сбивает пустую бутылку на полу. Ему кажется, что при ударе слезятся глаза. — Да блять. А что тут ещё скажешь? Чёрная тень неспешно к нему наклоняется, обретая знакомые черты. — Ты что тут забыл? Субин видит только кулак, летящий ему в скулу. На какую-то секунду, пока чуть съехавший от удара мозг приходил в себя, он оказывается совсем не здесь. В голове звенит. И правда. Как же его сюда занесло?***
Почти четыре года назад.
Его будит чужой будильник. Чужие губы касаются лба и оставляют дорожку лёгких поцелуев до носа. Субин приоткрывает глаза, и в слипшихся от долгого сна ресницах путаются солнце и улыбка Ёнджуна, нависшего над ним. — Привет, хён, — младший сразу его сгребает руками и кладёт на себя, утыкаясь носом в шею. — Меня никто никогда не будил. Они лежат так какое-то время, будто бесконечно, но всё равно всегда мало, всегда недостаточно. Субин баюкает Ёнджуна, гладит и мурчит ему в ухо, пока вдруг не начинает чувствовать дорожку из слёз на своём плече. — Эй, ты чего, ну чего такое?! Субин резко поднимается на локтях, въезжая плечом в подбородок и без того вдруг расклеившегося и размякшего Ёнджуна. Сразу трёт ему ушибленное место большим пальцем, оставляя на нём влажный успокаивающий поцелуй. Держит другой рукой за затылок, осматривает. Где-то заболело? Или что-то опять не туда и не так подумалось? Как помочь? Ёнджун всегда был таким. Ведомым эмоциями, бесконечными неразрывными нитями мыслей. В его голове они путаются, тащат и тянут в разные стороны, разбегаются и снова находят друг друга, но никогда не рвутся — не дают передышку. И Субин это знает, как-то естественным образом понимает, как с этим справляться, даже если причины и поводы ещё не озвучены или никогда не будут. Он видит надутые подрагивающие губы и угрюмо сдвинутые к переносице брови, и ему так хочется хихикать и тискать Ёнджуна до самого вечера. Субин умрёт, если не поцелует его хотя бы через пять минут и не выпьет с его губ все тревоги. — Почему же тебя никто не будил, Субини? — всхлипывает Джун, утыкаясь лбом в лоб. — Где же была твоя семья? Почему бы ей просто… чёрт возьми, не любить тебя так, как ты этого заслуживаешь? Нет, так… Так нельзя говорить, да блин! Боже, прости меня… Ёнджун отчаянно запрокидывает голову и может только хлюпать носом и размахивать руками, пытаясь придумать, как правильно передать свои чувства словами. — Ты… ты же понимаешь, о чём я, да? Малыш? Субин вскидывает брови. Не понимает, почему старшего это всё вообще так волнует, и почему они просто не могут обниматься и валяться весь день, но он видит чётко сквозь любой его словесный бред: Ёнджун сейчас ровно что нашёл облезлого побитого щенка и плачет, потому что мир к тому был напрасно несправедлив. И это почти не метафора, ведь Ёнджун любит тащить домой всю обездоленную живность их городка. И Субину бы расстроиться от сравнений с беззащитными животными. От неуместной ревности, что селится в такие моменты в душе: он, может, хочет быть его единственным щенком. От справедливой привязанности: он тоже начинает любить этих облезлых котят и щенят, аккуратно их вымывает в душевой, пока хён переносит постельное бельё и десятки подушек на диван. Укладывает сначала на спину Ёнджуна, потом — кладёт спасённого детёныша в корзинку из его рук, накрывает одеялом сверху и падает на живот рядом, сплетаясь конечностями вокруг образовавшегося кокона. Субин не хочет быть слабым, не хочет, чтобы Ёнджун думал о том, как живётся за пределами этой комнаты, ведь с ним ему лучше всех на свете. Он, пожалуй, готов ползать в его ногах и тявкать, если придётся (если Ёнджун только попросит), и будет всё равно чувствовать себя особенным рядом. Нездоровое помешательство, которое лечит от всех бед. Лишь бы Ёнджун не стал бедой сам, но Субин в такое ни за что бы не поверил. — Меня это всё совсем не волнует, эй, ну же, — мягко начинает Субин, отнимая джуновы ладони от его лица. Он ведь в них опять зарылся, прячась в любимой ракушке, и младший его теперь учит: так больше нельзя. — Что мне другие? Я хочу любить только тех, кто любит меня. Ты же меня любишь? — Почему ты такой простой и глупый? — вздыхает и хнычет Ёнджун. — Тебя нельзя не любить, это противоестественно! Просто отвратительно! Почему же никто… Они просто… Они все такие дураки и твари. Все они. Мы и сами справимся. Субин всё-таки радостно хихикает. Подтягивает к себе Ёнджуна за ноги, как игрушку, затаскивает к себе на колени. Массирует ему бёдра большими пальцами. — Мы сделаем всё, как ты скажешь. Они долго смотрят друг другу в глаза, и Субину уже просто не терпится. Он прислоняет свои приоткрытые губы к чужим. Ему нравится дышать одним воздухом с хёном. Нравится целовать красные щёки и перекрывать красноту волнений пятнами смущения и желания. Так нравится, когда он становится центром его большой беспокойной Вселенной. Субин ныряет к плечу Ёнджуна и ведёт языком по ключице. Толкается в ямочку и медленно вылизывает её. Прикусывает косточку, целует поверх и щекочет губами шею, добираясь ими до уха. Глубоко и влажно дышит, согревая дыханием, и обхватывает зубами мочку, аккуратно всасывая её. Они долго качают друг друга в объятиях, успокаивая свои суетливые волны. Их деревянный плот был некогда неустойчивым и дырявым, и оба были готовы утонуть. Одни в этом мире — так хотелось бы Субину. Сам он и правда один на свете, но Ёнджун — он знает — усердно прячет целую необъятную жизнь, в которой Бину нет никакого места. Субину семнадцать лет. Мир, никогда не принимающий его во внимание, вдруг подарил ему два года назад Ёнджуна. Но заберёт, как забирал всё.***
Сейчас.
— Я спрошу ещё раз, малыш. Ёнджун хватает его за футболку и подтягивает к себе. Он стал сильнее, раз может теперь оторвать Субина от земли. — Субин-а, дружок, неужели я плохо стараюсь? Как бы мне показать, что я не хочу тебя знать? Они наконец могут рассмотреть друг друга вблизи, ведь до этого их воссоединение было смазанным, быстрым, грубым и резким — Субин был не в себе и сразу же врезал Ёнджуну в нос, но об этом он повспоминает потом. Вся его жизнь теперь — прокручивание в голове прошедших событий. О чём он думал, когда пришел сюда? Неужели память подкинула слишком много воспоминаний о другом человеке, другом Ёнджуне, которого наверняка уже не существует в этом мире? Тот хён, которого так любил Субин (и любит, чего уж), наверное, остался на старом диване, который исцарапали их бродячие кошки. Субин молчит, не желая говорить с этим подобием Ёнджуна. Может, это его брат-близнец? Доппельгангер, убивший свою прошлую версию? Но он смотрит на него и ищет хоть что-то знакомое. Теперь у старшего немного криво проколота бровь и серебрится колечко в губе. Волосы небрежно зачёсаны назад, а некоторые торчащие прядки напоминают дьявольские рожки. Они сейчас оба как часть эмо-бойз-бэнда. У Субина самого маленькие металлические серёжки-камушки на переносице: сделал на спор с Хюкой и собирался скоро снять. У бедняги Кая пострадали соски, потому что в споре проиграли оба. Ещё видны синие пряди: у Хюки с утра остался кусочек цветного мелка для волос. Субин криво усмехается. И Ёнджун на все эти измышления, которые читает в глазах развеселившегося Субина, лишь по-лисьи фыркает и резко отпускает младшего, который под тяжестью своего веса снова неприятно впечатывается в стену. — Пойдём, придурок, — бросает Ёнджун и дёргает дверь на этаж, отпихивая ей же Субина. Он идёт к лифту, и младший зачем-то плетётся следом. Джун его подталкивает в кабину, словно не помнит, от чего всегда сам и защищал. Нажимая на свой этаж, даже не смотрит на Субина, у которого сердце уже ушло в пятки и пытается через них вырваться из тела совсем. Его, кажется, сейчас либо вырвет, либо он задохнётся подкатывающими слезами, но, пожалуйста, откройте дверь… Зачем, зачем же он так с ним, блять, он ведь уже давно не плакал, почему и за что, нажми же на чёртовы стрелки и выпусти. От нехватки пространства всё-таки накрывает первобытный ужас. Когда потерявшееся сознание окончательно накрывает пелена, Ёнджун неожиданно появляется перед ним, разгоняя туман так легко, словно он им управляет. Прислоняется к его носу своим и смотрит бесстрашно и угрюмо. — В этом мире всё изменчиво, кроме тебя, — отстраняется, через секунду ударяясь лбом о лоб. — Смотри на меня, идиот. В этом мире всё изменчиво, кроме него… Когда Субин поднимает глаза, и они встречаются взглядами, кажется, лифт улетает в межзвёздное пространство, где больше нет ничего, кроме них. Планеты врезаются друг в друга, растекаясь молоком в ёнджуновых зрачках, а космический мусор вихрем танцует вокруг них, как опадающие лепестки сакуры. Чёрные дыры засасывают в себя все существующие миры, где им не повезло встретиться. Или наоборот — повезло не встретиться никогда. — Я… — Приехали. Выползай. Но младший останавливает Ёнджуна за плечо, привычно и удобно кладя пальцы между косточками, делает шаг к нему. Несмело тянет рукой к губам старшего и... срывает кольцо с губ. — Я знал, что ненастоящее. У тебя всё всегда не по-настоящему. И Субин не выходит за ним. Делает шаг назад и нажимает на кнопку первого этажа. Ёнджун, даже не дождавшись закрытия лифтовых дверей, разворачивается и уходит в сторону своей комнаты. Субин забивается в угол лифта, садясь на корточки, и плачет от сдавившего лёгкие страха весь путь вниз.
