Хороший мальчик

Почти три года назад.

      — Ёнджун-хён, — жарко шепчет Субин, упираясь лбом в лоб. Крепко стискивая ладони на плечах, он держит старшего в своих руках, как тряпичную куклу, которая бы бесформенно упала на пол без его поддержки. — Почему мне нельзя с тобой?       Ёнджун безвольно опускает голову, и Субин подныривает снизу, чтобы поцеловать его. Он делает всё сам. Будучи всё время податливым и послушным, гордо показывает сточенные Джуном клыки. Сам лижет старшему губы, собирает в рот с его щёк слёзы, и сам почти что несёт его на кровать, придерживая за поясницу.       — Я так… так сильно хочу с тобой, — Субин кладёт Ёнджуна на спину, сам ползёт к нему на коленях по матрасу. Трётся головой о его живот, поднимаясь выше, ластится и прислушивается, пытаясь услышать его сердцебиение.       Так всегда: если Ёнджун молчит, надо просто посмотреть с другого угла. Но вертя головой, как любопытный щенок, в этот раз он не может ничего найти.       Мягкие холодные пальцы дрожат, когда Субин целует ему подушечки по одной и обводит языком косточки. Ведёт размашисто им по ладони, потянув чужую влажную руку к своим штанам. Он хочет его удивить.       — Просто скажи мне, что я тебе нужен, как и всегда, — Субин торопливо ворочается, приподнимается и елозит на ёнджуновой руке, устраиваясь удобнее, толкаясь бёдрами с тяжёлым выдохом. Старший лишь бездумно наблюдает за ним, роняя редкие слёзы на раскрасневшиеся щёки и жмурясь. — Скажи, что любишь меня. Что хочешь меня. Что они все просто… Агн-х…       Субин роняет голову на Ёнджуна, задыхаясь от того, как ему всё путано, горячо и нежно. Смотрит ему в глаза снизу вверх. О чём он молчит, и как Субину выбить из него хоть слово? Ему плохо? Страшно? Ёнджун боится, что Субин, всё узнав, поедет за ним?       Но ведь он поедет, даже если не узнает. Он поедет в любом случае, потому что у него в этом мире ничего нет, кроме Ёнджуна.       — Я не хочу уезжать, — тихо скулит Ёнджун, и Субин бы прослушал, если бы сосредоточенно не следил за его лицом, продолжая ласкать себя чужой рукой.       И надо бы смотреть ещё лучше, но он ничего не понимает, и ему уже хочется сдаться.       Он в спешке седлает Джуна, сцепляя крепко бёдра, словно боясь, что тот исчезнет прямо под ним. Субин наклоняется и проталкивает ладони за его спину, соединяя руки в замок. Ёнджун нежно хлопает и гладит его по спине.       — Я тебя никуда не отпущу. Никто тебя у меня не заберёт. Слышишь? Всё будет хорошо. Ничего не бойся.       Ёнджун уже не отвечает, но в его глазах звёздочки разочарованно тонут в морской солёной воде из слёз. И Субину кажется, что ещё немного, и он отыщет ответ, который ждёт, но он всё забывает, стоит старшему зажмуриться и согнуть пальцы в кольцо под тканью его штанов.       Субин приподнимается над ним, обхватывает другой рукой чужую шею и подтягивает к себе. Шепчет в висок бессвязные обещания, пытаясь сдёрнуть до колен шорты Джуна. Ему нужно ощутить больше кожи. Прислониться и слиться с ней, стать одним, как обычно, сдуть эту серую образовавшуюся пелену между ними.       Всё пройдёт. Они всё преодолеют. Это временно. Он вернётся, и всё будет, как прежде. Ёнджуну нужно пожить какую-то свою жизнь. Но Субин дождётся.       Он садится удобнее, кладёт свою ладонь поверх джуновой, прислоняя их плоть друг к другу и вместе её обхватывая, и он сам готов плакать от того, как ему с Ёнджуном хорошо и правильно.       Субину восемнадцать. Три года он жил двойную жизнь. Одну — счастливую и беззаботную с Ёнджуном, который прятал смущённое лицо в его плече и любил висеть на нём, как маленькая коала. И другую — бродячим щенком, которого не любили родители, отвергали родственники и не принимали сверстники.       Он ещё не знает, совсем не понимает. Его, как наскучившего питомца, только что оставили у обочины на шоссе. Субин собирается бежать за уехавшей машиной километры, сбивая ноги в кровь. Ему кажется, что он видит в заднем стекле кричащего Ёнджуна. Тот бьёт кулаками и плачет, вырываясь из взрослых крепких рук.       Спустя годы Субин решает: ему показалось. Ёнджун бросил его на улице, а сам сел за руль и вдавил по педалям.       Теперь у него осталась только одна жизнь, худшая из двух, и он не знает, как её жить.

***

Сейчас.

      Но жить пришлось.       Обещая уехать ненадолго по семейным делам, Ёнджун не вернулся. Ни через месяц, ни через год. И вот прошло почти три.       Оказалось, превентивно уехал в Сеул. Без каникул, без прощаний. Поступил в местную школу искусств. Они и так об этом мечтали вместе, нужно ли было исчезать так драматично?       Всё стало понятно, когда Субин увидел ту сраную фотку. Ёнджун и… И кто же это?       Субин просто (не просто, а совершенно по-сталкерски) листал универский студсоветский профиль, ища знакомое лицо. Выискивал любую весточку о том, что Ёнджун жив, здоров, не попал в какую-нибудь секту и мафию.       А.       Субин уже было хотел закрыть телефон и кинуть его на кровать, пойти покричать в подушку или поделать что-нибудь ещё, что обычно делают брошенные люди с разбитым сердцем, но он увидел. Увидел смущённую улыбку утыкающегося в чужое плечо Джуна.       Лица почти не было видно, всё смазалось, но Субин узнал его по позе. Он видел её сотни раз, когда они красовались вместе перед зеркалом. Бин любил целовать Ёнджуна сзади от поясницы до шеи, заставляя его подкашивать колени и смотреть на свои красные щёки. Субин тогда читал очень много фанфиков, и ему хотелось всё повторить и проверить.       Незнакомец стоит спиной к камере, обхватив руками талию Чхве. Они оба совсем в углу кадра, и обзор на них закрывают другие студенты. Все смеются и рукоплещут новому учебному году и светлому будущему.       Но у Субина будущего теперь точно нет.       Он даже поначалу не чувствует ревность. Ласкает себя каждый день, упиваясь запечатанной на снимке смазанной полуулыбкой, потому что в его голове выбита гвоздём истина: Ёнджун его не обидит никогда. Он скорее обидит весь мир, что несправедлив к нему.       Субин не может принять, что с ним снова поступили нечестно.       В какой-то момент отец срывается на нём после целого года перерыва от бутылки и избиений собственного сына. Получая первый разогревочный толчок под ребро, который полон накопленной злости, он вдруг осознаёт, что его больше никто не собирается спасать. Нет больше Ёнджуна, который закрыл бы своей спиной, обработал раны и подул на щиплющие отметины. Он забрал его счастливую жизнь с собой, видимо, найдя себе нового щенка.       Исходя из всего перечисленного, просто естественно было врезать Ёнджуну при первой же встрече. Да ведь? Рядом с ним Субин всегда сначала делает, а потом думает.       Они столкнулись в коридоре учебного блока на втором курсе младшего. Где-то в середине. Или не где-то, а, допустим, в начале тринадцатой недели года. Не то чтобы Субин считал. Конечно, нет.       И он его совсем-совсем не искал. Нет. Он всего лишь рыскал, как безумный. Хотел выяснить всё сам. Посмотреть в глаза и увидеть, что видел раньше. Сцарапать ногтями любую из сотен масок, которые Ёнджун так любил примерять.       Но Ёнджун скрывался хорошо. Субин его так и не нашёл в свой первый учебный год. Всё оказалось по-дурацки просто — золотой студент Чхве (каким он ещё мог бы быть?) улетел покорять Америку, получив стажировочный грант на год.       И пришлось, за неимением других дел и целей, вдалеке от родного города и отца (боже, как он мечтал, чтобы они оказались неродными), учиться. Он и до этого занимался усердно и качественно, ведь нужно было поспевать за старшим и не стыдить его, но теперь… Теперь, после вести о том, что Ёнджун исполняет их некогда общую мечту на чужом материке, он взялся за учёбу остервенело, словно вместо рук у него выросли цепкие когтистые лапы, и он мстительно расправлялся с уроками, как с врагами. Как мог бы с ним, если бы не был ему верен и вверен до смерти.       Был обеденный перерыв. Они сидели на широком окне в переходе между корпусами. Кай по-свойски запрокинул ноги на Субина, а тот лишь разложил поверх его коленей свои наспех сделанные бутерброды и открыл баночку колы.       — Я забыл тебе взять. Будешь моё, ок? Там бутеры.       Они познакомились случайно. Субин пытался украсть микрофон из аппаратной, чтобы попробовать напеть туда о своём горе. Он был сам не свой и вёл себя откровенно по-дурацки, когда только поступил.       Хюнин Кай, поступивший на звукорежиссуру, вовремя спохватился и без промедления отдал ему всю свою старую домашнюю аппаратуру, а потом самолично провозгласил себя новым лучшим другом Чхве. Единственным, но он об этом не знал. Хотя, может, догадывался.       — Если ты обещаешь больше ничего не красть, можем подружиться. По-человечески.       — А как ещё можно, по-кошачьи что ли?       — Мяу.       — Мерзость.       Жизнерадостный и любознательный Кай изучал и исследовал Субина, словно он его очередной внеучебный проект, которых было у того просто тьма. Возился с ним, потухшим и подавленным, как с ручной обезьянкой, придумывая сотни способов его подбодрить и успокоить. Нарекая его своим другом, он ни разу за два года не взял свои слова назад.       Субин не думает, что заслуживает дружбы с кем-то.       — А ты знал, что Королевские пингвины… Впрочем, наверное, не только они, но эти буржуи устраивают гомосексуальные оргии, а ещё совокупляются с мёртвыми са…       — Замолчи сейчас же, — Субин потирает переносицу, проворачивая гвоздики в ней. Уже жалеет, что коллекторы не отрезали Хюке язык, когда спрашивали в последний раз, где найти Чхве. — Я рад, что с тобой всё в порядке, но дай мне спокойно поесть.       Наверное, никто бы больше не смог выносить этого гиперактивного мальчишку, но Субин всегда был мягким и спокойным. Его тренировал терпению гуру драматизма — сам Ёнджун-хён.       — Да брось, Бин-а. Меня больше выбесило, что пришлось за уродами второй раз пол мыть. Тогда шёл ужасный дождь. Из плохих, не хороших. Знаешь, моя мать как-то чувствует приближение дождя примерно… Ну, за сутки? Умная женщина. Так вот, они своими вонючими грязными…       — А. Плохой дождь, — Субин облокачивается затылком на окно, вспоминая события двухдневной давности. Тогда они пришли в первый раз. — Может, она просто смотрит прогноз погоды? Тебе тоже стоит начать, Хюнин-и, — Субин мягко хлопает друга по бокам, отдавая ему ещё своего обеда. — Скоро сезон дождей, если опять застудишь задни…       — Нет, я клянусь, она же даже не смотрит телек!       — Подожди, помолчи секунду.       Он услышал. Совсем издалека, будто на задворках собственного сознания, словно кто-то прорывался в этот мир из чужого.       — Что..? Я же говорю, она…       Он услышал даже не голос, просто напев под нос. Слабое, тихое мурлыкание без слов где-то за углом.       — Тихо.       Субин скидывает ноги Хюки с себя, опрокидывая остатки обеда. Где этот предатель всё это время был? Он срывается с места. У него конкретно сносит крышу.       На заплетающихся ногах Субин подбегает к повороту. Выглядывает из него. Ёнджун танцует. Активно, но плавно, крутится на коленях и подпрыгивает, словно он ничего не весит. На нём чёрная одноразовая маска, какая-то старенькая смутно знакомая Субину кофта на молнии и широкие штаны. Он выглядит уличным оборванцем, но у Субина ничего это в голове не задерживается.       Он даже не может понять, как оказывается рядом и тыльной стороной ладони смахивает наушники с его головы. Успевает услышать только «какого хрена?», когда Ёнджун в лисьем прищуре пытается увидеть, кто ему помешал.       И увидев — боится и паникует.       Возможно, Субин готовил себя всё это время к битве. Верил, что у него есть шанс отказаться от Ёнджуна. Или добраться до него и потребовать, чтобы это он отказался от Субина. Отпустил. Сказал бы прямо, не увиливая: «Это не обстоятельства. Ты мне просто не нужен».       — Нет, не подходи.       Кажется, Ёнджун сейчас захнычет, как любил раньше, но он полон приказной уверенности. Он пятится, словно боится его. Или кого-то другого, потому что он смотрит по сторонам то ли в поисках поддержки, то ли боясь, что их увидят вместе. Кто? Тот парень с фото?       У Субина в голове столько мыслей, сколько не было за всю жизнь. Он чувствует себя адронным коллайдером. Смотрит на Ёнджуна, незнакомого и колючего, как хлопковое дерево. Он точно обидит. Молчи, пожалуйста, не говори о том, как хорошо жил всё это время.       Всё это время Субин учился бить первым. И бьёт первым, мажет кулаком куда-то ему в подбородок, затыкая и так молчащего Ёнджуна.       Мгновенно сожалея, он убегает. Слышит, как Кай спутанно извиняется, собирает их вещи и бежит следом.

***

Почти шесть лет назад.

      — Хочешь посмотреть, что у меня внутри творится? — спрашивает шестнадцатилетний Ёнджун и открывает дверь в свою душу, исчезая за ней вместе с Субином. Они долго гуляют по лабиринтам, стены которого — звёздное, бесконечное и беспокойное небо. У младшего тогда в первый раз заболело сердце за Ёна и вряд ли когда-нибудь перестанет.       Субин подпирает голову, держит ладонью собственное лицо, и оно всё сминается складками. Мягко улыбается. Класс уже был пуст, когда он пришёл. На соседней парте лежит на сложенных руках Джуни, солнце путается в его волосах, там же гуляет легкий ветер из открытого окна, в них же совсем недавно окончательно потерялся и Бин.       Он совсем не может себя сдержать и подходит, принимается перебирать ему пряди пальцами, мягко массируя голову. Трогает порозовевшие от духоты мягкие, по-юношески округлые щёки и легонько щекочет нос.       Ничего толком не имея в этой жизни, Субин очень боится потерять Ёнджуна, к которому привязался. Ему от этого даже как-то страшно. Он не знает, что от себя ждать, и подростковая чувствительность заставляет его быть очень эмоциональным и несдержанным. Он думает, что не знает чувства потери, хотя потом, с годами, ему станет жаль, что он недостаточно себя опекал.       Он бы запер себя вместе с Ёнджуном в самом узком и тёмном чулане, если бы только это значило, что тот будет рядом, близко и навсегда.       Ёнджун — суматошный и громкий, плаксивый и дерзкий, смешной и иногда (часто) глупый. Они такие разные, и Субину хочется затопить его своим тихим океаном, убить все его сомнения и недовольства, оставив в нем только безграничное счастье и радость от этого мира.       Субин ужасно ревнует Ёнджуна к этой Вселенной, но он счастлив, что она благосклонна к хёну.       — Я тебя глупого, кажется, люблю, — триумфально шепчет Субин, а в глазах бегают довольные огоньки. — Мне как-то так хорошо, что аж жутко.       И он вскакивает, весь такой радостный от своего осознания. Ёнджун в это время дрыхнет так, что Бин думает — ничего его не разбудит. И будит его, конечно. Трясет за плечи, смеётся по-маньячи и на радостях лупит старшему по спине.              Тот разлепляет глаза неторопливо, смотрит удивлённо, пищит «да чего тебе», а потом лениво заключает:       — Вообще-то это ты глупый.       Как же он слаб перед Чхве Ёнджуном.       И старший наступает решительно, зажимая Субина у окна руками. Нависает, расслабленно изучает. Субин, уже такой высокий, но еще по-детски нескладный, безропотно замирает с полуоткрытым ртом и закрывает глаза рукой. Сердце выпрыгнет из груди и бросится Джуну в объятия, если он не перестанет сейчас же.       И он немного боится тоже. Что Ёнджун его засмеет и отругает за такие неуместные вещи. Может, Субин просто не распознал от нехватки опыта обычную дружбу? Кто они друг другу? Это же просто… Ёнджун, как его ещё назвать?       Субин чувствует мягкие прикосновения к своей руке, нерешительно раздвигает пальцы, чтобы подсмотреть. И видит Ёнджуна на расстоянии ладони от своего лица. Неужели он прислонился губами к его пальцам? Он не понял, потому что никто не целовал его раньше. Может, хён сделает это еще раз?       — По-... ты поцелуешь меня? Ты хочешь? Я… я бы…       Но Ёнджун не смел торопиться. Планировал подождать, прежде чем съесть Субина целиком. Пока он может лишь невинно касаться его лица, от подбородка до носа, от зардевшихся скул до сведенных бровей.       — Бини, Бини, Бини, — тепло шепчет он ему в ухо, прижимаясь к виску. — У меня от тебя мурашки по всему телу, посмотри. Я тебя никому не отдам никогда.       — Прости, хён, но я никому, кроме тебя, и не нужен.       И Ёнджун может в ответ только горько плакать за Субина, который сам себя давно перестал утешать.       Субину пятнадцать. У них впереди еще три года.

***

Сейчас.

      — Я ударил его. Ударил Ёнджуна. Блядские три года.       Перевалило за час ночи. Субин занимается самобичеванием последние четыре.       Кай выныривает из-под одеяла. Он всегда укрывается до носа. Подползает к краю кровати и очень пытается помочь. Они теперь живут вместе, потому что дела у Субина не очень, и, возможно, от чужого долга ему всё-таки не отвертеться. Он уже отдал всё, что было, и перешёл на лапшу. Ему стыдно просить помощи и страшно оставлять Кая одного, особенно после того, как эти люди пришли в его родительскую квартиру на выходных.       — Бин-а, что такое?       — Кай? Ты не спишь? — удивлённо хрипит Субин. — Кай… Что он со мной сделал? Что я с собой сделал?       — Расскажи мне.       Кай перебирается к нему на кровать с подушкой и одеялом, и они теснятся рядом всю ночь, пока тревожный Субин шепчет ему обо всём. Скомкано, путано, как раз так, как у него в голове и есть. Он обессиленно засыпает под утро, пока Хюка размеренно хлопает его по плечу.       Чхве просыпается уже уставшим и измождённым. Кай крутится вокруг него, как мама-утка. Кормит завтраком и разрешает пропустить первую пару.       Они отсиживают бок о бок несколько лекций, туманом осевших в голове Субина. В голове крутятся варианты: можно перевестись, убиться об стену, переехать в другую страну или, может, попробовать извиниться.       — Ладно, призрак, пойдём обедать, — тянет его за толстовку Кай, и Субин почти что с закрытыми глазами плетётся следом, пока не врезается на повороте в Ёнджуна.       Блядские, блядские повороты. Как же ему не везёт с углами.       Субин ворчит и открывает глаза, заливаясь сразу краской стыда и гнева, а Ёнджун бросает тревожный, недовольный, удивлённый — да хер пойми какой — взгляд на Субина. И молча обходит его.       Младший на автомате хватает за рукав рубашки, тянет на себя и мямлит что-то вроде:       — Я… Вчера… И, ну, это…       Ёнджун хмурится и наклоняет голову. Пытается понять, что от него хотят, но смотрит, как в первый раз.       — Забей, малыш, — дёргает плечами, мол, ничего такого, отвали. Но Субин не отпускает. Кай его легонько дёргает, зовёт к себе.       — Давай поговорим? Пожалуйста? Хён?       Ёнджун осматривает его с ног до головы, цокает языком, поджимает губы. Субин знает это лицо: он скрывается. Не хочет показывать, что чувствует на самом деле.       — Бр-р, у меня от тебя аж мурашки. Видишь? — делает шаг вперед, вскидывая резко руку, наверное, ожидая, что Субин увидит там волосы, вставшие дыбом. Он тянется ближе, словно ища подтверждение, словно правда собирается смотреть, но Ёнджун отскакивает от него и грозит пальцем. — Эй. Не трогай.       За Ёнджуном вдруг появляется тень, и его голова летит вниз под тяжестью чужой руки.       — Ёни-хён! — разносится смех по коридору. Незнакомый парень тормошит голову Джуну, растрепав приглаженные волосы. — Я соскучился! Пойдём поедим?       — Гю, слезь с меня живо, мелкий паршивец!       — Йа! Я тебя на куски разорву!       Начинается непонятная возня, и эти двое сплетаются в недовольный фыркающий и бубнящий клубок. Субин дёргается к ним, не зная, что делать, но бессознательно хочет забрать своё, схватить старшего.       Ёнджун, замечая это краем глаза, вскидывает голову и безапелляционно подносит палец к губам, махнув рукой. Ему велят молчать и уходить.       — Ёни-щи, вы не явились на встречу! Тэ готовился к мероприятию весь вечер, он из меня всю душу высосал.       — А мозги он тебе не высосал случайно? — Ёнджун легко ударяет ладонями его щеки и начинает массировать, как игрушку-антистресс. — Вы себя светским обществом возомнили? Какое ещё мероприятие? Я придушу этого сукиного сына, если он опять жрал мои батончики.       Смех этого Гю оглушает Субина, но хуже становится, когда Ёнджун раскатисто ему отвечает.       — Мы придумали новую хорягу, хён, ты обалдеешь! Если ты разблокируешь меня, я, может, соизволю отправить тебе запись, — Гю хитро ухмыляется. Это похоже на странный флирт.       — Перестань сидеть в тик-токе, и тогда я подумаю. У меня мозг тухнет от твоих бесконечных видосов.       Субин разворачивается и уходит. Попробует поговорить в другой раз. А может, лучше вернуться к варианту разбежаться и разбить голову о ближайшую стену. На полпути он слышит тихое:       — А это кто был?       И Ёнджун отвечает в голос:       — Никто.       Шум в ушах не прекращается до вечера. Ночью, забираясь к Субину, Кай делится наблюдениями:       — Ты даже не дёрнулся, когда он замахнулся. Всегда шугаешься, когда я на тебе висну или руками машу. А с ним… Как у него получилось?       Дни проходят странно. Субин много бегает. По утрам, чтобы проветрить голову, по вечерам, чтобы коллекторы не успели найти его комнату в общаге (они туда приходят уж слишком часто). Пытается добежать до Ёнджуна, но тот уворачивается, словно Субин пролетает, как тень, насквозь. Бегает между преподавателями и аудиториями, потому что не справляется с этой многозадачностью и уже начинает валить проекты. Весь его мозг стекает в ноющие ноги.       Ему хотелось бы разобраться хоть с чем-то из накопившегося списка, но одна его часть продолжала держать его на плаву, а вторая — топила, не давая ему вмешаться. И он до сих пор помнил свою жалкую попытку попросить помощи. О чём он думал, нарушая все границы и выпрашивая номер ёнджуновой комнаты? У самого него, конечно, границ не существовало вовсе, как и, видимо, давно — самоуважения.       Неудивительно было встретить Джуна при входе в общежитие, раз они теперь жили всего в нескольких этажах друг от друга. Удивительно было встретить его так не вовремя, когда у Субина были совершенно другие дела. К сожалению, ему всё ещё нужно пытаться жить свою идиотскую жизнь.       — Я не в настроении, Кай, просто тащи свою жопу домой, — Субин пытается протиснуться во входную дверь спального корпуса, держа телефон ухом на плече. В руках спортивная сумка, пакет с закусками, толстовка. Лето в Сеуле душное, и он уже жалеет, что между телом и обтягивающей нейлоновой футболкой нет места. — Что ты сделаешь, продашь свою почку? Откуда у тебя деньги? Ты питаешься одними чипсами, твои органы не пригодны для продажи. Бросай пить пиво, тогда поговорим. Да, конечно, я его купил.       Субин измученно хихикает на визги из трубки. Не успевает спрятать улыбку, когда поднимает взгляд и встречается глазами с Ёнджуном, застывшим перед дверью. У младшего сейчас жизнь наперекосяк (а когда нет?), и он даже не успевает привычно стушеваться. Он облегчённо вздыхает в душе и благодарит своё измученное тело, которое уже попросту не пускает внутрь новые переживания.       — Избавь меня от этого, я не хочу слушать истории про расчле… — Но Кай перебивает, орёт так, что звук в динамиках начинает скрипеть, и Субин смягчается. — Ладно, ладно, брэйк. Не задерживайся. Расскажешь лично. Да, да, хорошо, отключаюсь, всё, отвали.       Он спешно роняет телефон в пакет, потому что свободных рук нет, и семенит к лифту. Ему сейчас честно, честно некогда.       — Эй, что ты здесь делаешь? — спрашивает Ёнджун с вызовом.       Что он делает здесь в конкретный момент? Или в целом?       Когда родителя вдруг повысили в должности, вместо отца-«мне плевать на тебя, хоть в канаве живи» откуда-то появился отец-«поступай и только попробуй опозорить меня». А в Субине вырос Зверь, который начал жить назло. Куда он мог деть себя, кроме как последовать за разбитым сердцем?       — Домой иду. Что сейчас-то не так? — Субин хочет закатить глаза, но Ёнджун ненавидит это. Он всегда его ругал за это. Но у зверя внутри дела. Субин вдруг стал всем на свете должен: учёба, отец, собственное разбитое тело. Зверю пора начинать решать проблемы. Он просыпался, когда всё начинало идти по пизде. Ну, ещё больше, чем обычно.       Ёнджун мнётся, будто ожидал другого. Строит разочарованную гримасу: то ли от неверия, то ли от недовольства. Они смотрят друг на друга тяжёлым взглядом: один — притворно ленивым, другой — притворно безразличным. Между ними накаляется воздух, и Субин думает, что он сам скоро совсем расплавится.       — С кем ты говорил? У тебя проблемы?              И Субин всё-таки закатывает глаза. Ёнджун уже делает шаг, чтобы привычно отругать его, но явно одергивает себя.       — Что? Какая разница? Не могу тебя понять, блин.       — Ответь на вопрос, — Ёнджун закипает без причины.       Субина к нему адски тянет, и где-то на уставших задворках сознания появляется желание разобраться. Он хочет притянуть его к себе за футболку и рассмотреть поближе.       Но его дела находят его даже по пути домой. Позади вдруг раздаются голоса мужчин, а звук захлопывающейся двери отрезвляет сознание.       — Иди сюда, быстро, — Субин перекидывает все шмотки в одну руку, в несколько шагов сокращает расстояние между ними и больно дёргает Ёнджуна за локоть, подталкивая к лестнице. Тот издаёт тихий писк, сопротивляется. — Пожалуйста, блять, просто иди.       Они втискиваются в подсобку возле лестницы. В ней темно, пахнет затхло, об него трётся старший, ища удобное положение. Всё, как он, сука, мечтал. Недолго повозившись, они застывают друг напротив друга, и Ёнджун недовольно выпячивает губы и хмурится, безмолвно требуя объяснений.       — Я не в том положении, чтобы оправдываться перед тобой, хён.       — А будь уж так добр. Какого хрена?       Субин молчит и лишь прислушивается к суматохе за дверью. Когда-нибудь они его найдут. И тогда…       — Ты же не любишь… — начинает Ёнджун тихо, вдруг поникнув. — Такие места.       Его мягкий голос медленно окутывает Субина, но тот отмахивается от наваждения, как от мухи. Неожиданное раздражение собирается в горле.       — У меня больше никто не спрашивает, что мне нравится.       Молчание затягивается. Дыхание учащается, ведь дышать тут почти нечем. У Субина, кажется, вконец подскочило давление от нескончаемых переживаний, и он готов завалиться в обморок прямо здесь.       — Что произошло? — Да что он не отстанет!?       Он годами отрекал свою человечность, вот что произошло. Он так хотел отомстить за свою боль, но, выбирая между ним и Ёнджуном, мог причинять боль только себе.       — Хороший вопрос. Я тоже хотел его задать, — хмыкает Субин, смотря прямо на него. Он тихо и зло смеётся, словно ничего, что говорил Ёнджун, не обижало его так, как это.       Старший не отвечает, но двигается ближе. Обменивается воздухом с Субином, тянется руками к футболке. Неспешно гуляет пальцами по плоскому животу, обводя пресс, скрытый тканью. Очерчивает подушечками талию, словно оценивает работу, которую Субин проделал за эти годы. Фонарный свет в окне отражается в его блестящих зрачках. Он явно доволен.       Блеск. Свет. Субин всегда замечал свет. Ведь в его жизни была одна тьма. Наверное, поэтому и выбрал направлением светорежиссуру, хоть и имел отличные данные для факультета современного танца. Может, он больше не хотел сражаться на одном поле с Ёнджуном.       Ему нравилось быть бустером. Усилителем эмоционального воздействия. Невидимая тень, освещающая чужой путь, вот кем он был. Он рисовал светом: белым и жёлтым. Льдом и огнём. Реже — цветами. Обволакивающая мимолётная магия, которую нельзя ухватить.       — Перестань, — сбивчиво шепчет Субин, полностью выдавая себя. Ёнджун видит его целиком, потому что сам полон яркого сильного света, пробивающего насквозь.       Джун поддевает пальцами резинку его спортивных штанов, оттягивает её и резко отпускает.       — Всё такой же глупый, — выносит вердикт Ёнджун, распахивает дверь и выходит. Субин рвано выдыхает, ведь, кажется, до этого он не дышал вообще. Он должен был подумать о сборщиках, о безопасности, об остывшей пицце в руках, но думает лишь о накрывшем его возбуждении. Ёнджун его травит, как яд.       Кай ругает его весь вечер, потому после того, как Субин стыдливо удовлетворяет себя прямо в подсобке, стоя на ватных ногах, еда в пакете становится просто ледяной.