Хороший мальчик

      Ёнджуна не было в кровати, когда Субин проснулся. Кажется, он проспал весь день, потому что за окном уже почти опустилось солнце. Оно так часто приветствует и провожает их. Наверное, тоже беспокоится, и его обжигающее сердце очень за них болит. Из-за них постоянно страдает кто-то ещё.       Подушка влажная от слёз, простыни — мокрые от пота. Было душно и жарко всю ночь, но вылезать из-под одеяла совсем не хотелось. Спрятавшись ото всех, они оглаживали друг друга, липкие и пьяные, и терпели духоту, гоняя спёртый воздух между собой. Шептались и целовались, а потом уснули без каких-либо сил.       Субин не поднимает щеки с постели, потому что она к ней совсем приросла. А ещё он очень боится. Он не отнимал взгляда от Ёнджуна долгие часы, и теперь ему страшно, что он увидит только неяркий послеобраз, обернувшись вглубь комнаты. Что он натворил, отпустив Ёнджуна тогда одного в его новый и жуткий мир, и что делать теперь, если он исчезнет снова? Этот пробивающий луч света, слепящий назло, пролетающий сквозь пальцы. Как Субину его удержать, если он сам — блеклая мутная тень, через которую так легко пролететь, даже не заметив?       — Проснулся? — на макушку ложится рука, мягко перебирая пряди.       — Почему ты здесь? — как он его нашёл, одиноко вжимающегося в кровать? Как отыскал, такого невзрачного и невидимого?       — Где же мне быть ещё? — грустно смеётся Ёнджун ему в волосы, сгибаясь над ним. Он раздувает ему прядки, а потом укладывает их обратно. — Или ты хочешь, чтобы я ушёл? Ты можешь мне сказать. Правда можешь, ты знаешь?       — Что мне делать? — Субин жмурится в страхе. Может, Ёнджуна рядом уже и нет? Может, он — лишь больное воспоминание, вбитое ему в голову и теперь обрётшее тело? — Всё не так. Я схожу с ума.       Матрас проминается под чужим весом. Щёки — под ладонями. Тело — под телом. Ёнджун — холодный и почти раздетый — перелезает через Субина, проскальзывает под одеяло и тянет к себе, обвиваясь вокруг. Утыкается лицом в лицо, щекоча ресницами.       — Холодно, — слышит Субин очень близко. Его целуют в нос и лоб, в веки и виски, прижимаясь губами долго и молитвенно. Чешут ногтями голову, забираясь пальцами в волосы. — Я тоже не знаю, что мне теперь делать, — уже не слышит Субин, снова проваливаясь в сон. Он успевает только сжать ладони вокруг Ёнджуна, пытаясь удержаться в сознании.       Опять и опять Субин просыпается, каждый раз приходя в сознание лишь на несколько жалких минут. Видит мутным и заспанным взглядом отголоски и отблески Ёнджуна в разных углах комнаты: тот копошится и возится, как потерявшийся светлячок. Вот он суетливо готовит ужин, в следующий раз — мычит под нос старую песню нулевых и танцует одними пальцами в свете прикроватной лампы, сидя на полу у кровати. Играется с прозрачными шторами, запутываясь в них, а потом аккуратно кормит Субина, придерживая за поясницу и облизывая ему жирные от супа губы. Иногда, утомлённый, всё-таки ложится под бок Субина, проталкивает под него руки и дремлет, пока они не затекут.       — Спички кончаются, — слышит Субин вдалеке и беспамятстве, опять приоткрывая глаза. Ёнджун стоит в синих сумерках, прислонившись лбом к окну. Дышит глубоко, и его дыхание оставляет конденсат на стекле, на котором он безуспешно пытается нарисовать волны и звёзды. Потом — хотя бы звёзды. В конце концов — хотя бы одну волну. Рисунки испаряются быстро, и он пытается поймать их, врезаясь руками в раму.       — Ёни, — хрипло зовёт Субин, выбираясь из постели и путаясь в одеяле. — Ёни, — он подходит, сонный и всё ещё уставший, и роняет голову Ёнджуну на голое плечо. Не найдя ничего интересного за окном, ведёт подбородком вдоль его шеи, щекотно целует затылок. Наклоняется и аккуратно прикусывает лопатки. — Ты такой холодный, — дышит ему на позвоночные косточки, обводя их языком по кругу. Ёнджун издает несколько рваных звуков, врезаясь щекой в стекло, и съезжает ниже, собирая кожей вечернюю влагу.       Субин уже собирается опуститься на колени за его спиной, но Ёнджун выворачивает руки и ловит его на пол пути до пола.       — Нет, нет, стой.       Старший опирается о стену, его ноги подгибаются и трясутся, но он с усилием разворачивается. Плавно и неспешно, как дрожащее пламя от свечи, объятое горячим ореолом. Ёнджун хватается за Субина, ловит его в ладони. Перебирает руками и ощупывает, словно проверяя, кто перед ним. Смотрит прямо внутрь, что-то отмечая, выискивая ответы. Дёргает губами в полуусмешке на какие-то свои мысли. Когда в уголках его глаз собираются морщинки, Субину хочется вырвать их и спрятать, потому что он видит их так редко, что забывает, ненавидя себя за эту забывчивость.       Он подхватывает Ёнджуна одной рукой под бедро, поднимая на подоконник. Не отпускает, сжимая до белых пятен на коже. Подтягивает его ногу к себе, сгибая, и глубоко и влажно целует коленку, облизывая чашечку.       — Хён, пойдём в кровать? Ты совсем замёрз, — Субин встает между ног Ёнджуна и ведет рукой ему под шорты снизу, растирая ледяную кожу. Водит круги пальцами, закручивая их всё выше. Немного щиплет и царапает.       — Раздень меня, — требуют ему почти в рот, обвиваясь конечностями вокруг талии. Субин вспоминает, как Ёнджун висел на нём в детстве, и думает, будет ли хён и теперь, с укрепившимся костями и отяжелевшими мыслями, таким же лёгким.       — Пойдём, — слабо противится Субин, ощущая его мурашки под ладонями. Он разводит пальцы паутинкой по его ногам, потому что больше не может не трогать. — Здесь мало места. Неудобно.       — Нет. Сейчас же, — его голос хриплый и слабый, но Субин всё равно не смеет ослушаться. — Хочу здесь. Ты слишком долго спал.       Субин разомлел от долгого сна, и руки его совсем не слушаются. Он может только цепляться за Ёнджуна, притягивая к себе, тянув себя к нему, нетерпеливо и неловко избавляясь от домашних штанов. Он не помнит, как его в них переодели, но ткань лёгкая и струящаяся, и она мягко соскальзывает по ногам. И Ёнджун сам безвольный и послушный, лишь всхлипывает и сбивчиво подвывает, слабо толкаясь вперёд и пытаясь подтащить Субина ближе. Клацает зубами в попытках разорвать чужую кожу и волю.       Они хнычут друг другу в рот, кусаясь и облизываясь, как животные, которым наконец-то дали дом. Поцелуи жадные и сладкие, но, взбитые их несдержанностью, постепенно становятся тягучими, вязкими, как мёд. Они подолгу соприкасаются губами, боясь вздохнуть. Субину хочется вырвать своё сердце из груди и отдать его этому плаксивому лису.       — Хватит так стараться, — дышит Джун в губы младшего, всё-таки кусая их до крови и размазывая её. Субин, роняя поцелуи на его лицо и пачкая, лишь вкрадчиво улыбается в ответ. — Ты слишком аккуратный.       Недовольный Ёнджун — он довольным, наверное, не бывает вовсе — извивается в объятиях и прижимается лопатками к запотевшему стеклу, оставляя на нём немного себя самого — собственную копию, туманный след, быстро исчезающий в наступающей ночи. Ему больно и неудобно от косого общажного окна, но он только просит быть сильнее и ближе, не давая Субину отстраниться.       — Умоляю, хватит сдерживаться, — стонет он. — Накажи меня за всё, что я с тобой сделал.       Когда Субин просыпается в очередной раз и уже окончательно, одетый и укутанный, одинокий и всё равно замёрзший, он чувствует следы и на себе — отголоски горячих касаний по всему телу. Зажмуривая глаза, ощущает, как в темноте всё становится вдруг таким ясным и чётким. Видит собственные чувства под веками, что протягивают ему свои руки, и руки эти ему слишком знакомы. Он ощущает всё до последней капли, точно знает на вкус каждую его слезу, может различить сто двадцать семь видов его фальшивых масок и улыбок, которые он дарит другим (и да, даже это — настоящий подарок им), и четырнадцать видов стонов, которые слышал и ночью переслушивал только Субин (соседей за тонкой стенкой считать не будем, ладно?).       Но когда Субин всё же решается открыть глаза, он знает, что не сможет поделиться своим открытием, ведь единственного его защитника нет. Ёнджун ушёл.       Субин находит записку на тумбочке. Его просят отпустить ненадолго разобраться с собой и миром и немного за что-то хвалят. На мятой бумажке никто не обещает вернуться. Субин обнаруживает на кухне Бомгю и плачет тому в плечо. Плачет и воет, как брошенный ребёнок, пока греется чайник.       — Пей больше, ты своим нытьём нарушаешь водный баланс в организме, — говорит раздражённо Тэхён, наливая полную кружку. Он здесь, конечно, потому что Бомгю здесь, и Субин начинает от этого реветь ещё сильнее.       Вредная парочка вызывает мини-подкрепление в виде Кая, и они безапелляционно собирают походный набор для Субина прямо из джуновых шкафов и холодильника: в сумку летят наборы одежды на несколько дней и вся еда. Бомгю хихикает себе под нос, когда сметает полки, несдержанно радуясь возможности побесить старшего.       — А мы вот тоже свалим, и пусть Ёни-хён бьёт себя в грудь, как дурак!       — Это ты дурак.       — Субин, заткнись, ты не помогаешь.       Когда Тэхён укладывает в машину, позаимствованную у отца, велосипед, Субин снова еле сдерживает слёзы, потому что эти мелкие засранцы украли его с Ёнджуном выдуманные неисполненные воспоминания о путешествиях. Он всё-таки плачет, когда и его запихивают на заднее сидение, разрешая поспать на коленях Бомгю, пока тот гладит его по плечу. Кай выступает в роли диджея и штурмана Тэхёна, громко обсуждая их грядущий досуг.       — Он тебя не бросил, идиот. Ты понимаешь?       Но Субин пока вообще плохо понимает, что происходит, и усиленно пытается сосредоточиться на ласкающем голосе Бомгю и костяшках, разминающих бинову шею.       — Слышишь, — полушепчет он, наклоняясь над ним. На протёртом сидении не развернуться, но Бину хорошо и так. Хорошо и важно знать, что он не один, и его греют. — Ты успокоишься, и я тебе расскажу что-то интересное. Про Ёни-хёна. Окей?       Субин перекатывается на спину, чтобы смотреть в рот говорящему и не упустить ни слова, а Бомгю нависает сверху и мягко и по-ребячьи треплет ему волосы. Они таращатся друг на друга блестящим взглядом, и обоим кажется, что их выбранная семья вот-вот разрастётся и окрепнет. Когда Гю кладёт ладонь поверх сжатого кулака Субина, становится понятно, что тот успокоится ещё не скоро.       У Кая сегодня праздник два-точка-ноль, и он выбирает озёрный кемпинг и пиво, пытаясь реабилитироваться в глазах старших. Из списка дел осталось собрать людей (не велика бы была задача — посчитать пятерых, включая самого себя, не пропади Ёнджун) и организоваться с едой (Тэхён запретил на сегодня чипсы). В дороге Кай хитро признаётся, что старший хён поздравил его и так, сделав самый лучший подарок, поэтому он по нему сегодня скучать почти не будет. Он врёт легко, и Субин бы почти поверил, если бы собственные лёгкие не давило от тоски и грусти.       Субин сегодня совсем без костей и с разжиженным мозгом, поэтому младшие выволакивают его из машины и тащат до ближайшей лавки на себе, уронив его всего раз и немного испачкав грязью. Они суетятся вокруг, постоянно прерываясь на игры и заваливая друг друга в траву, но всё же под конец дня им удаётся разложиться в узкой палатке и развести небольшой костерок.       Кай, Тэхён и Бомгю похожи на жучков, которых наконец выпустили из банки на волю. Словно лесные дети, они водят хороводы вокруг поникшего Субина, прыгая вокруг и кидаясь листвой и ветками. Придумывая заклинания на выдуманном языке, они очень сильно пытаются спасти его от самого себя, не дав провалиться в кроличью нору, вырытую собственными мыслями. Бомгю умывает Субина озёрной водой, смеясь близко-близко от его лица и причитая.       Гю похож на Ёнджуна. Гю такой же с Ёнджуном.       — Айгу, бедный малыш, — улыбается Бомгю, и его глаза влажно блестят. Он вплетает в биновы волосы палочки и листья, заправляя ему пряди за уши и немножко плача. — Тебе плохо, и мне почему-то тоже.       Они все сегодня немного на себя не похожи. Они все сегодня немного похожи на Ёнджуна.       Есть ли кто-то, кто сейчас вытирает от слёз лицо хёна? Или он где-то один, наказывает себя, потому что Субин на это уже больше никогда не решится?       — Ёнджун не знал, что это не ты был должен.       Они лежат, греясь от огня, отдыхая после тяжёлого дня самоуправления. Дети никогда не работали так усердно, как сегодня, и Субин думает, что Ёнджун был бы искренне тронут и горд раскрытию их организаторских талантов. Он ему обязательно обо всём расскажет, если они ещё встретятся. Они же встретятся?       — Хён ходил и жаловался нам, что ты долбаёб и в конце концов не пройдёшь естественный отбор, — начинает Гю. Тэхён переворачивает кусок говядины на гриле, и, видя плотный угольный слой на мясе, бросается с кулаками на Кая. — Думаю, теперь он просто в ужасе от того, что не сохранил ничего, ради чего заставил себя уйти. Он просто потерял время, гоняясь за пустышкой.       — Он меня просто достал, — встревает Тэхён, раскладывая на решётку новую порцию. — Говорил только о тебе. «Этот дебильный зачем-то вернулся, а теперь то и это», и был такой радостный. Не мог этого скрыть. Я удивлён, что его отец не узнал обо всём раньше. Ёнджун же просто до смерти тебя обожает, по-больному. Аж бесит.       — Мы больше не в приоритете, да-да. Что ж, это нормально, — кивает Бомгю своим мыслям, разжёвывая сгоревший кусок. Он выковыривает чёрную кожицу из зубов, пытаясь вытереть её о худи Хюнина, и тот визжит от несправедливости.       — У меня пиздец много конкурентов, — слабо подаёт голос Бин. — Куда он от вас денется… Да и куда теперь мне-       Субин подтягивает походное одеяло прямо до носа, смущённый удивительным для себя открытием. Они были чужими друг другу ещё с полгода назад, и связь этих двоих с Ёнджуном… Знание, что они помогли ему в трудный для него период, тогда скорее раздражало и пугало, а теперь они строят новую, вторую жизнь и для него самого.       — Когда мы были на стажировке, Ёнджун был настоящим альтруистом. Помогал всем подряд, как бешеный, ему было плевать, кому — котам, бездомным, в универе там… нам, — Тэхён замолкает странно, смотрит только на мясо перед собой.       — Да, теперь я понимаю, почему он так старался. Он наказывал себя и никогда не запоминал людей. Его любили, а потом ненавидели. Но мы были такими впечатлительными, поэтому увязались за ним, — Бомгю откидывается на лежащего Субина, и тот ловит его, желая успокоить и пожалеть. Я знаю, знаю, я ведь тоже. Он и меня спас, он так и делает, он всё время был таким. Он всегда знает… — Ёнджун всегда знает, что нам делать.       — Гю, — шепчет тихо Субин ему на ухо. — Что с ним будет?       Ёнджун всегда знает, что делать остальным. Он никогда не знает, что делать с самим собой.       — Ему надо разобраться во всём. Он так долго боялся своего отца. Но, Субин, — Бомгю разворачивается, встречаясь с ним глазами. Тянется поправить торчащие веточки в его волосах, но лишь гладит голову, успокаивая. — Он просто странный, не страшный. Ёни-хён сказал мне утром «он просто человек». Это ведь ты сказал ему это? Конечно, конечно, он просто мудак и всё. Старик Чхве любит запугивать и хвастаться властью, и он наверняка знал про вас с самого начала, но ничего так и не сделал.       — Чонсок ему всё растрепал, кто ещё, — ультимативно заявляет Тэхён. — Ну, тот парень, которого ты избил.       — Я не… мне…       Неловко. Стыдно. Но Субин будет злым зверем сколько угодно, если придётся защищать Ёнджуна.       — Да не парься. Ты молодец, — вдруг хихикает Тэ. — Хорошо, что ты сюда поступил, Джуни вряд ли считает себя вправе бороться за тебя. Он занят борьбой с собой. Но нам всем полезно было встряхнуться. Ты молодец, — он тянется к Бомгю, но перемахивает через него, хлопая Субина по плечу. — Умничка.       — Вряд ли это Чони, — задумывается Гю. — Они знакомы чуть ли не с рождения, — Конечно, Субин об этом никогда не слышал. — Он Ёна с рук кормил и рот от блевотины вытирал, когда его мамы не стало. Его просто бесит, что хён выбрал тебя. Ну, он всегда так будет делать, мне кажется.       И сколько ещё Субин у него заберёт этим выбором? Сколько людей хотело бы, чтобы он никогда не вернулся? И всё же… У них обоих есть преследующие чужие тени, считающие их проблемой.       — Поешь, — вступает Кай, затыкая серединку салатного листа обжаренным грибом. Будучи всё это время непривычно тихим, он наконец перетягивает внимание на себя. — Всё пройдёт. Ёнджун-хён уже всё для себя решил.       Задувая свечи, воткнутые в скрученный зажаристый бекон, Кай заливисто улюлюкает и обнимает всех по очереди. Крепко, утыкаясь каждому в шею. А потом несётся к сумкам, чтобы найти колонку и набор настолок.       Они засыпают в духоте, деля два постельных мешка и отмахиваясь от голодных комаров.       Утром телефон молчит. Сообщений и звонков нет. У Субина начинаются одинаковые долгие дни, наполненные мыслями о Ёнджуне.       — Он всегда будет выбирать тебя.       — Почему?       — Это ведь ты. Не прикидывайся, ты и так всё знаешь.       Что же ему делать, такому несуразному и безвольному, не умеющему влиять на ситуацию так, как ему бы хотелось? Что же делать ему, такому пустому и безводному, не способному заполнить опустевшее озеро Ёнджуна, в котором тот задыхается? Как ему стать злее и проворнее? Но, быть может, ему нельзя быть ни злее, ни проворнее, потому что хён этого не хочет?       Когда Субин видит горящую иконку профиля рядом со своими комментариями в общем файле проекта, сердце делает маленький кульбит. Кажется, он в порядке. Ёнджун достаточно в порядке, чтобы продолжать их работу. Старший отсматривает материал для проекта в одиночестве, делая умилительные пометки на полях о том, что большая часть отснятого — сраный брак, а Бомгю — криворукий мудак. Снятое Субином он помечает смайликом выставленного вверх большого пальца.       Когда Субин видит включённый свет в их с Каем комнате и торчащие из-под покрывала пятки Джуна, его слегка тошнит от неверия. Хочется забраться сверху, обнять, понюхать, сделать что-нибудь глупое, но Субин останавливает себя, осматриваясь. Две кровати сдвинуты вместе, и грудь хёна вздымается неравномерно. Он точно не спит, лишь притворяется, спрятав лицо за подушками.       — Хён, он же делает так уже несколько дней, — бросает удивлённо Кай, заходя домой час спустя. Всё это время Субин лишь полоумно наблюдает, вбившись в кресло в углу и поджав ноги. — Просто обычно он пробирается ночью, как уличный кот. Он мне уже всё отдавил, ворочаясь по полночи.       — Тише, он спит, — зачем-то говорит Субин.       Кай лишь ухмыляется, как хорёк.       — Конечно же нет, он просто ждёт, — Хюнин хватает рюкзак, крутясь на месте. — У нас слишком душно. Я сегодня к Тэгю.       — Куда?       — Старикан, — закатывает глаза. — Я президент их фандома вообще-то. Ладно, Ёни-хён, до завтра, люблю тебя! — со стороны кровати слышится ответное мычание. Кай поворачивается к соседу, хлопая по плечу. — Учти, он сейчас не особо разговаривает. Ну, пока!       Не решаясь сделать и шагу к кровати, Субин садится тоже отсмотреть материал. Оставляет для проекта почти всё. Ёнджун на кадрах живой и настоящий, где-то злой, где-то — совершенно обворожительный, мягкий и открытый. Заразительно смеётся, разрывно плачет, грозно орёт — уникальный лидер своего поколения. Тиран, истерик, эгоцентрик и непонятая никем богема — Субин думает об этом и улыбается, не найдя ни одного минуса для себя.       Он его обожает и ждёт, когда Ёнджун к нему полностью вернётся.       Скрутить руки вокруг чужой талии оказывается не так страшно. Спать в обнимку оказывается спокойно и долгожданно. Хотя не получится сказать точно, как было бы ему сейчас тяжелее — одному или с Джуном. Всю ночь снятся жадные поцелуи и цветные пятна света под веками, и Субин просыпается искусанный и лишённый всякого воздуха в лёгких. На кровати он снова один.       — Они разворотят ему всю комнату, — говорит Субин, откидываясь назад, чтобы заглянуть в проход.       Субину нравится проводить время с Тэхёном и прописывать сметы и планы для студии, пока за стенкой Бомгю и Кай устраивают себе детскую комнату. Они старательно переворачивают спальню Ёнджуна вверх дном, топча матрас и взбивая подушки. Хёна в такие моменты с ними нет. Его всё ещё рядом нет почти никогда. Он, возможно, придёт потом. Завалится сверху без сил и позволит себя помыть и переодеть. Он, возможно, не придёт ни потом, ни завтра.       — Ничего. Ёнджуну это всё полезно. Его подбадривает мысль, что жизнь продолжается, и в неё важно вернуться.       По словам Тэхёна, Ёнджун много думает и говорит с людьми. Он старается быть терпеливым к себе и окружающим, пытается снять весь груз, придавливающий его годами к земле. Говорит с Хондже, говорит с Чонсоком, даже звонил пару раз отцу. Но всё же он нетерпеливый и нервный, поэтому кричит на всех и сбегает, суматошничает и обижается.       — Хён всё время сдаётся. А потом снова берёт себя в руки. Он правда хочет вернуться к тебе свободным от всего этого.       — Ёнджун всегда был слишком деятельным.       — Перестань за него волноваться, ему сейчас лучше, чем когда-либо. Всего-то и нужно было — во всём признаться. Ты ведь тоже можешь.       И Субин начинает стараться тоже, создавая из себя человека, которым быть перед Ёнджуном не стыдно. Он его обожает и ждёт, и ожидание это становится всё мягче и аккуратнее — и Субин найдёт себе дело, найдёт себе смысл, и хоть этот смысл никогда не перекроет Ёнджуна, но и у него может быть вторая и третья жизнь.       — Тащи свою жопу сюда, он уже весь изнылся.       Бомгю звонит уже четвёртый раз за неделю. Субин хватает одеяло, захлопывает дверь и вприпрыжку пускается в бег. В первый раз он еле шёл. Колени подкашивались от ужаса и благоговения — Ёнджун позвал сам. Позвал, но встретил спящим и пускающим слюни на ковёр.       — Оставайся тоже, — легко бросил тогда Гю, стаскивая с сушилки несколько пледов и встряхивая их прямо над Ёнджуном. — Давно мы не устраивали ночёвки.       Никогда. Никогда они не устраивали ночёвки. Но начать не поздно, поэтому вся новая бинова жизнь только и состоит сейчас, что из новых начал.       Они теснятся вчетвером прямо на полу, и Ёнджун возится полночи, исцеловывая руки и шею Субина. Тот шикает и ворчит, а потом перехватывает инициативу, облизывая старшему пальцы. Ему ещё столько всего нужно себе напомнить о Джуне, и он ругает себя за страх, постоянно тормозящий его.       Ёнджун был большим китом, и он жил всё это время, задыхаясь, в маленьком озере, выплёскивая всю воду самим собой. Может, озеро было и вовсе замёрзшим. И Субин, обмотавшись зимним одеялом, несётся по общажным коридорам, разбивая крепкий лёд каждым стуком пятки об пол.       — Я жуть как голоден, — заявляет он с порога. Осматривается. — А где мелкие?       — Да. Угу. Я понимаю, — слышит Субин с кухни, сбрасывая шлёпки в угол, а ношу — на ближайший стул. — Что? Наверное, вместе. Всё, как он решит. Нет, пап, не передумаю. Да, конечно, стоит. Ты его просто не знаешь.       Когда Ёнджун оборачивается на звук, то ойкает и чертыхается под нос.       — Да я не тебе, — тянет руки вперёд, раскрывая объятия. Субин пересекает комнату широкими шагами, врезаясь в него. Сжимает крепко, роняет голову на плечо. — Что? Нет, об этом не думал. Ты меня никогда не слу… А? Да, я… я отдыхаю. Я… в полном порядке. Прости, это слишком. Позвоню в другой раз. Да, и тебе.       Рука с телефоном безвольно падает, и Ёнджун теряет контроль над телом, падая следом в руки напротив.       — Кажется, я вечность не слышал твой голос, — шепчет Субин ему в яремную вену.       — Мне сегодня сон снился. Мы в нём заново встретились. Ты был такой маленький. Просто крошечный.       — А ты? — Субин наступает, ведя Ёнджуна спиной до столешницы, и упирает ладони по обе стороны от него. Нависает сверху и по-дурацки улыбается. — Ты тоже там был?       — Не помню.       Субин наклоняется, чтобы соприкоснуться носами. Дышит ровно, и сам себе удивляется и радуется.       — Давай сойдёмся, — он, наверное, мог бы рухнуть на колени и умолять, но ему хочется быть большим и надёжным. И он, смотря на человека перед собой, думает, что мог бы и устоять на ногах. — Не знаю, почему не сказал этого раньше. Мне тебя так не хватает. Не хватало всё это время, но сейчас…       — Бини, — прерывает его Ёнджун. — Я ведь кое-что натворил. Так много сделал и так много после этого ещё не сделал, чтобы это исправить. Всё поломал вокруг и пока не успел починить. Как же я могу…       — Я прощаю тебя, — произносит на выдохе Субин, видя в отражении глаз напротив и самого себя. Он говорит с собой и с другим собой, чьё имя носит Ёнджун. — Ты мне ничего не должен. Я лучше, может, никогда не буду, но и хуже быть больше не хочу.       Он простил его очень давно. Он прощал его всю дорогу. Он и себя простил, хоть и совсем недавно.       Субин похож на Ёнджуна. Все на него немного похожи. Он сильный и смелый, громкий и взбалмошный, игривый, мягкий, и все вокруг него становятся по чуть-чуть такими тоже. И всё же Ёнджун на Субина похож тоже. И все вокруг на Субина немного похожи. Годами, и даже когда они были не рядом, их чувства и характеры перекатывались, переливались друг в друга, смешиваясь, взращивая и усиливая друг друга, как корни соседствующих деревьев.       — Возможно, мой отец хочет познакомиться с тобой.       — Ладно, — пожимает плечами Субин. Из всего, что произошло с ним за последние месяцы, это кажется наименьшей из его проблем. — Если он планирует меня убить, предлагаю перед этим съехаться.       — А как же Кай? — Ёнджун расслабляет плечи, опуская их на выдохе. Наклоняет голову вбок, возвращая на лицо лисью ухмылку. — Я буду скучать по нашему малышу.       Субин стучит пальцем по подбородку, принимая задумчивый вид. Ему весело и хорошо, и он готов расплавиться на джуновых руках от охватившего его спокойствия.       — Найдём квартиру побольше и выделим ему отдельную комнату, — говорит он и наступает, наступает, целуя щёки Ёнджуна и зарываясь ему в руки. — Он уже совсем взрослый и не боится спать один. Может, понадобится и третья — ещё для двоих.       — Дети теперь растут очень быстро, — с грустной улыбкой говорит Ёнджун. — Ты тоже. Ты вырос слишком быстро, — гладит его так усердно, словно только что нашёл. — Я так рад снова тебя встретить. Так рад, ты даже себе не представляешь.

+×+