Хороший мальчик

      Разум — место само по себе. И из Рая можно сделать Ад, а из Ада — Рай. Но Субин не хочет в рай, потому что его с Ёнджуном туда не пустят, и он готов уничтожить себя, чтобы быть уверенным, что они не расстанутся никогда.       Субин совсем не замечает их дороги, потому что он весь — в одном. В чужих губах и своих словах, которые он не может перестать говорить.       — Я тебя ненавижу, ненавижу, придурок, всем сердцем, — а в глазах только я тебя люблю, так сильно, это я — здесь самый главный придурок.       — Прости меня за всё, — может, когда-нибудь я узнаю, за что именно прошу прощения, но я знаю, что это всё я. Это всегда был я.       — Ён, Ён, Ён, — мой дорогой. Мой любимый.       — Расскажи мне. Обещай, что расскажешь, — убей меня, я больше не могу этого выносить.       — Эгоистичный тиран. Почему, почему они все тебя любят? — почему, почему это не могу быть только я один!? Почему, почему ты не можешь смотреть только на меня!?       Субин не может понять, как они оказываются в комнате старшего. Не помнит лифта, но помнит, что непрерывно что-то шептал в подбородок старшему, целуя, целуя, целуя.       Я себя ненавижу, а тебя люблю. Я себя — всё ещё ненавижу, но теперь — и тебя тоже.       Вокруг темно и пусто, но сильно пахнет Ёнджуном. Ничего не видно, но Субину кажется — здесь всё какое-то до спёртости в груди знакомое.       — Я такой, Бини, я именно такой, от конца до начала, — шепчет Ёнджун, притягивая ладонями за шею. Он очень пытается разглядеть чужие глаза, но младший жмурится, как в детстве.       Субину катастрофически необходимо выплеснуть всё из души. Ошибочно было полагать, что хоть один из его испробованных ранее способов сработает, раз в схеме не было Ёнджуна. Давно понятно, что только тот может на своё усмотрение распутывать и снова связывать все его внутренние спутанные клубки чувств и мыслей. Только Ёнджун решает, когда хочет за шнурочки дёргать и направлять, а когда будет пора обмотать ими субинову шею и затянуть.       И Бин это знает. Всегда знал. Но если раньше он принимал это с радостью, то теперь — с ужасом. А старший самозабвенно играется, будто ничего не случилось. Будто ничего не было сказано. Его, наверное, ничего не берёт. Может, надо стараться лучше?       Ёнджун мажет на пробу губами по челюсти, оставляет мокрую полоску кончиком языка и смешно щурится.       — Ты, Субин, рыцарь до мозга костей, — шепчет Ёнджун заплетающимся языком. — Такой маленький и послушный мальчик, щенок без дома. Может, мне стать твоим хозяином?       Да он чёртов живодёр, какой из него хозяин? Субин распахивает глаза, хватает Джуна за ремень шорт и больно врезает его в себя.       — Я тебе не псина. Я и сам всё могу, — выплёвывает резко. Дышит ему в рот, и Ёнджун вдруг вздыхает так сильно, будто всё это время был без кислорода. — Без тебя могу, ты понимаешь? Понимаешь!? — повторяет для уверенности и дёргает к себе сильнее.       Ложь.       Ёнджун снисходительно кивает, будто даже не слышит его. Поднимает обе руки к голове Субина, перебирает растрепавшиеся пряди, ловя ими свет пробивающихся в окно уличных фонарей. Наклоняет за затылок к себе, расчёсывает пальцами волосы, гладит. Субин сам от этого становится маленьким и вдруг видит себя, прям как раньше, в отражении чужих глаз: удивлённым, поникшим, но совсем не злым.       — Я понимаю, — еле слышно произносит Джун. — Всё в порядке.       Ещё одна ложь.       И Субин тяжело и обессиленно опускается на пол, не в силах больше держаться. Боль спазматически пробивает колени. Наконец-то можно перестать решать самому. Как же он устал.       Он обхватывает большими и цепкими ладонями джуновы бедра, упираясь в них щекой. Долго сидит в молитвенной позе, словно отдавая себя в его полное распоряжение. Он всё равно никому в этом мире не принадлежит, даже себе. Может ли он, пожалуйста, просто принадлежать Ёнджуну?       Но тот ли это Ёнджун, который нужен? Или перед ним сейчас уже кто-то другой?       Ему хочется сделать подножку, повалить, впиться в шею ногтями и выбить из него всё дерьмо. Очистить от всего, что к нему налипло за последние годы, сорвать кожу, как запёкшуюся корку с раны, и увидеть, есть ли под всем этим хоть что-то ему знакомое. Но он лишь ведет губами вбок, добираясь до паха и прикусывая зубами через ткань.       Ёнджун не произносит ни слова. Конечно, Субин ещё не заслужил.       — Да я тебя ненавижу, блять, честное слово, — рычит Субин, находит в темноте его руки и дёргает вниз, вынуждая Ёнджуна сесть на пятки напротив него. Ёрзая коленями, Субин двигается вперёд. Между ними и так не было пространства, а теперь они вжимаются друг в друга, как смешанный двухцветный пластилин.       И всё равно так мало. Приходится затянуть старшего к себе на колени, лишь бы стало теснее. Субин ахает, когда ощущает, как чужие руки и ноги сплетаются за его спиной.       — Ещё, — словно бредя, шепчет он. И его руки тоже лианами обвивают чужую спину, перехватывая её поперёк, словно крест. Прижимают острые ключицы и рёбра Ёнджуна, врезая их в свою кожу, желая разрубить ими собственное тело.       Его любимые шипы.       Старший слегка подтягивается и обводит носом ухо Субина. Сдувает торчащие пряди и прислоняется губами, щекоча дыханием. Хочется дёрнуться и почесаться, но они держат друг друга слишком крепко.              — Я тебе всё расскажу, — выдыхает Ёнджун влажно, целуя мочку.       — Что ты сказал? — младший отстраняется, желая заглянуть в лицо.       — Я уже почти не соображаю, и что-то внутри хочет меня остановить, — Ёнджун впивает большие пальцы в щёки Субина, обхватывая остальными его шею. Массирует, успокаивая, хотя сам дрожит. — Я не буду себя слушать, не буду. Ты должен знать.       Субин лишь мычит что-то нечленораздельное, в чём еле угадывается «наконец-то», перебиваясь с «нет, нет, не надо».       — Я больше не смогу тебя отпустить. Пожалуйста, — начинает умолять и спорить старший. — Пожалуйста, ты должен знать.       — Хватит, — Субин прислоняется к его губам и дышит за него. — Разве это так важно?       Они все — просто дураки. Мы и сами, сами, вокруг нет никого, кроме нас.       — Если ты здесь, разве это всё настолько важно? — противится Субин. Всё разрушится. Всё, к чему он так долго шёл, так долго полз на кровавых коленях. — Не рассказывай. Я передумал. Просто делай всё, что хочешь, как обычно. Что угодно, только разреши мне…       Пальцы начинают дрожать от желания впиться в кожу старшего. Опустить их внутрь, как в мягкий крем, зацепиться за мышцы и сухожилия, обмотать неразрывными жгутами собственным запястья. Затянуть вокруг себя.       — Да тебе всегда, — сбивчиво хнычет Ёнджун, теребя бинову рубашку. — Всегда было можно. Всё можно. Это мне, мне, — его пальцы совсем перестают слушаться, сжимаясь в кулаки, и он скручивает руки за шеей Субина. — Мне — нельзя. Мне… Зачем я только позволил всё это…       Ёнджун всем весом наваливается и обнимает. Прижимает к земле, пытаясь слиться в одно тело. Рвано вздыхает, хватая ртом воздух, и прячет глаза на чужом плече. И Субин, прижимая его, жизнь бы отдал, чтобы остаться вот так ещё хоть на минуту.       — Я так сильно устал, Бини. Не уходи, пожалуйста.       Честен ли он? Божок лести и обмана, и весь мир — его храм, весь мир — его почитатели. Разве не он — тот, кто мог бы уйти? Что ж… как скоро? Как много времени есть, и есть ли хоть немного? Ещё мгновение назад Субин был готов умереть ради одной минуты, но он лживый, жадный и ненасытный. Молчаливая тень Ёнджуна, медленно и с наслаждением сжирающая его своей тьмой.       И он хочет ещё.       — Угу, — выдавливает он из себя, потому что не может сопоставить и двух слогов без того, чтобы не сказать я тебя люблю, я тебя хочу, я тебя ненавижу, зачем, за что, что же мне делать, и что со мной сделал ты? Поцелуй, поцелуй же меня скорей.       — Какое же, блять, облегчение, — хнычет в последний раз Ёнджун, прежде чем окончательно повалить Субина на спину на прохладный пол, нависнув сверху. — Скучал. Я так жутко скучал. Я скучаю прямо сейчас.       Сегодня всего много и очень. Сильно и жутко. И боли, и скорби, и тоски. Субин не может понять — прощаются ли они снова или, наконец, приветствуют друг друга спустя столько времени.       Всё кажется таким привычным и незнакомым одновременно. Ёнджун исследует Субина точно, как раньше, там же и по тому же маршруту, но он сам теперь — больше и чуть грубее, хоть и очень-очень старается. Нетерпеливо расстёгивает ему рубашку, лишь наполовину, забирается под неё пальцами. Выводит ими картинки и признания, рисует на субиновом животе всё, что могло бы случиться за эти три года, если бы они не расстались. Сползает ниже, опираясь на колени, и в поклоне запечатывает на коже все эти неслучившиеся моменты и непрожитые годы поцелуями. Трётся щекой о кожу, прикрывая глаза, словно растворяясь в выдуманных воспоминаниях.       — Ёнджун. Ёнджун, — сбивчиво то ли умоляет, то ли зовёт Субин, вытягивая к нему руки и сжимая ему пряди.       — Я твой хён, — слышится где-то снизу. Он не отнимает губ от субиновых рёбер, и вибрация от его голоса волнами разносит мурашки по телу.       Ёнджун кажется голодным и диким, когда неспеша ведёт языком по субиновой талии, помогая себе руками. Ёнджун кажется сумасшедшим, когда кусает его выпирающие косточки таза, когда пытается зубами оторвать пуговицу на штанах, не справляясь с ней.       — Ты так похудел, — ласково говорит он чужому телу. — Так похудел, — говорит так, будто это его вина.       — Ты меня загонял. Этот год — просто марафон, — хотел бы сказать Субин, но из него вырывается только скулёж. — Если ты прямо сейчас не заткнёшься…       Ёнджун проминает его, как глину, разогревая для себя. Массирует от предплечий до икр, и Субину жарко и невтерпёж. Младший забыл о любой неловкости в первую же их встречу на лестничном проёме, и теперь он готов распластаться перед старшим, разведя ноги, хоть на театральной сцене при всех.       — Молчу, молчу. Всё, что скажет мой Бини. Всё, что скажет мой дорогой малыш.       Ёнджун подныривает снизу, подбираясь наверх, и Субин не успевает заметить, как его губы накрывают чужие. Его целуют и ласкают, лижут, плавящегося и дрожащего, прямо на старом паркете, и он бьётся головой об пол, представляя себя рояльными клавишами под умелыми пальцами. И пианист на нём — настоящий энтузиаст, выступающий как в последний раз. Ёнджун делает так всё. Так, словно сегодня — последний день его жизни.       — Ёни, — ты прощаешься со мной? — Ёни, — я так скучал. — Пожалуйста, пожалуйста.       Ему грустно, что Ёнджун не в нём, что он — не в Ёнджуне. Нужно быть ближе, чувствовать больше, съесть его целиком, изучить его тоже. Как много в нём поменялось, какие на ощупь его спина и бёдра? Есть ли под его лопатками наросты от опавших крыльев, есть ли раны от когтей на пальцах, и горят ли по-лисьи его глаза?       Ведь человек перед ним — его Зверь, что незримо пророс в нём. И ему пора возвращаться к хозяину.       — Нет, нет, — скулит Субин. — Я так не хочу. Иди сюда. Ближе, прошу.       Ему грустно, и он тянется к нему, сжимая кулаки, когда Ёнджун привычно путешествует пальцами по его плоти. Но они слишком далеко друг от друга. Если для них нет завтра, если для них нет будущего, почему он не даст ему больше? Субин хочет перевернуть их, отбить на хёне свою мелодию, вбиться в него и в нём навсегда остаться, но он может лишь вяло обмякнуть в джуновых руках, хрипло всхлипывая.       За окном мяукает кот. В ухо мурлычет Ёнджун. В его сощуренных глазах собралась вся радость мира, словно эти три года окупились для него в один миг. Словно довести Субина до беспамятства и ватной головы на твёрдом холодном полу — мечта всей его жизни. Интересно, жизни первой или второй?       Он по-кошачьи облизывает пальцы, вытирает их о свою рубашку и ложится боком на Субина, протискивая руки под его спину.       — Ты сегодня так хорошо постарался. Все на тебя смотрели, когда ты меня защищал, — бубнит Ёнджун куда-то ему в грудь. — Мой щеночек без дома. Я обязательно его нам найду.       И Субин стонет и закатывает глаза от похвалы. Они долго чешут и гладят друг друга, пытаясь отдышаться.       — Давай на диван, пожалуйста. У меня совсем затекла спина.       Субин берёт старшего за руки, подтягивая к себе и поднимая их обоих. Коленки ещё подкашиваются, но он не готов останавливаться так рано. Слегка разминается, потягиваясь. Трясёт Ёнджуна за плечи в разные стороны и стучит ему ребром ладони по надплечьям. А после подхватывает старшего под бёдра, вбивая его спиной в мягкий диван и наклоняясь сверху.       — Стой, это… Это наш диван?       Субин опирается на локтях над Ёнджуном, взлохмаченным и раскрасневшимся. Наверное, сам он выглядит куда хуже.       — Нет, Бини. Только подушки, я их забрал с собой. Неужели до сих пор чем-то пахнет? — он поворачивает голову, втягивая запах ноздрями. — Я стирал их уже, кажется, тысячу раз.       Ёнджун впивается лицом в ткань и немного отвлекается, а Субин носом ныряет в его ключицы. Одну ладонь проталкивает хёну за поясницу, прижимая к себе, а второй держит за шкирку, как котёнка. Они лежат так какое-то время, и пульс обоих совсем замедляется, вгоняя в транс. Субин готовится отыграться и взять то, что ему так хочется, но Ёнджун вдруг весь подбирается.       — Это смешно, — говорит он. — Я никогда не хотел быть таким человеком, никогда не хотел такого для тебя, — прижимает ладонь к голове Субина и начинает гладить, будто извиняясь. — Но я не мог рисковать другими. Мы с тобой… мы, может, и справились бы, но они…       Ёнджун говорит сбивчиво, но уверенно, словно это терзает его. Словно он повторяет это себе каждый день.       — Кажется, это уже не имеет никакого смысла. Наверное, все вокруг уже знают, поэтому и тебе нужно. Ох, они ведут себя так, будто действительно знают всё. И Чонсок тоже. Наверное, и старик. Знают, что ты вернулся.       Джун хлопает слабо по спине Субина, ведёт по плечам, растирая и грея, и младший утыкается ему в ложбинку на шее.       — Мой отец нанял твоего, ты знал? Совсем незадолго до того, как я уехал, — Субин отрицательно мычит, боясь сбить с мысли. Собственные слова бы только бесцельно метались между ними, разрушая еле выстроенное равновесие. — И я не знал, Бини, клянусь. Конечно, он был против, он всегда был… настоящим ебучим козлом, но я не думал… Я не мог и представить…       Под чужим телом воздуха совсем не хватает. Они переворачиваются, ёрзают и путаются конечностями, устраиваясь лицом друг к другу. Субин тянет его к себе, чтобы надолго прислониться губами к виску, а потом начинает неспешно массировать ему голову. Она у Ёнджуна всегда болит первым делом, если ему неспокойно, а ему сейчас так больно со всех сторон.       — Когда отец заговорил о возможном повышении твоего, о том, что вы теперь сможете… я так хотел, чтобы он стал добрее к тебе. А мой… что ж, ему стоило лишь обмолвиться, что он может передумать, и я напрочь лишился покоя.       Под окнами проезжают машины, и свет от них, мягко теряясь в деревьях у дома, причудливо освещает яркими пятнами комнату и оленьи глаза Ёнджуна, полные горя и сожаления. Субин не знает, как забрать эти чувства, поэтому смотрит ровно, стараясь не моргать. Отблески света разливаются по мебели и отражаются на их лицах, и кажется, что они едут куда-то ночью.       Это могло бы быть их первое путешествие на машине. Субин бы забывал смотреть на дорогу, всё поворачиваясь на своего самого ценного пассажира, в чьих глазах никакие не фонари, а сотни тысяч звёзд.       Это могла бы быть их десятая поездка на поезде, потому что им бы так нравился мерный стук колес. Им бы так нравилось делить одну узкую кровать на верхней полке и баюкать друг друга, считая блики за окном.       Это могла бы быть их сотая ночная вылазка на велосипедах. Ёнджун бы отставал, засмотревшись на фонарный свет, что радостно прыгал в его зрачках. Непреклонные столбы провожали бы его, неспешно раскачивая провода и жужжа переменным током. И, глупо помахав им на прощание, он бы крутил педали, привставая, чтобы догнать Субина.       Это могла быть их жизнь, которой не случилось.       — Моя мама тогда сильно болела. У них были плохие отношения, совсем плохие, и он всегда говорил так… — всё это время, все эти годы Субин лелеял ностальгию по маленькому милому мальчику, которого любил, а сам лишь полнился ненавистью. Что же он сотворил с собой и с памятью о них? — Я имею в виду, он давал мне понять, что моё поведение… что только от меня зависит, будет ли он заботиться о ней, понимаешь?       Разве Ёнджун не использовал его? Разве Субин — не тот, кто хотел быть использованным? Ему не нравилось, кем стал Ёнджун, и он всё это время злился на себя, готового стать таким же, стать каким угодно.       — Хотя нет, Бини, ты не должен понимать меня. Блять, теперь это кажется таким смешным.       Но Субину не над чем смеяться. Пугливый, чуткий, нежный и по-своему добрый. Ёнджун всё это время был таким хорошим? Так тем, кто был плохим… был Субин?       — Смешно, так смешно, — повторяет Ёнджун и плачет, плачет, плачет. Он соприкасается щекой с щекой тонсена, и его слёзы текут между ними, словно горный ручей.       И их прозрачное озеро наполняется горем, становясь грязным и тёмным.       — Но мама всё равно, когда я был на первом курсе… — в остекленевшем взгляде плещется солёный океан. Субин хочет уговорить его сбежать, но от самого себя ведь никак не скрыться. — Я тогда уехал, и отцу нравилось моё разбитое состояние. Ему нравилось знать, что я где-то далеко, тружусь один. Словно он тайно хотел, чтобы и я тоже умер. Тогда почему я не умер? Бини, почему же я просто…       Свет с улицы их никак не оставит. Плещется рябью на стенах комнаты, и мазки теней вихрем бросаются из стороны в сторону. Субин видит в них себя и Ёнджуна. Видит отпечатки воспоминаний из другой жизни, которая им не принадлежит.       Тени их двоих носятся друг за другом, дрожа и смеясь, то мягко соприкасаясь, то разбегаясь по углам. И, наигравшись, врезаются друг в друга, сплетаясь в цельное неразрывное пятно.       — Ты — самый глупый человек, которого я знаю, — шепчет Субин, снова их переворачивая. Его глаза мокрые, тело дрожит, сердцу тесно в груди, а горло не хочет пропускать воздух и слова, сжимаясь до боли, но ему нужно так много сказать. — Тебе нельзя… Просто нельзя и всё. Ты… ты так старался всё это время, — Он садится, позволяя Ёнджуну свернуться клубочком на его коленях и спрятаться в объятьях. — Хён, давай поживем ещё немного? Я ведь тоже. Тоже так сильно скучал. Так тебя ждал.       — Бин-а, мне очень, очень жаль. Ужасно жаль.       Субин хочет схватиться за свою голову, но хватается за Ёнджуна. Растирает ему плечи и разминает пальцами сведённые брови. Он знает — его голова разрывается, а мысли тянут друг друга, причиняя невыносимую боль.       — Теперь ты можешь жить, как хочешь, — джуновы щёки в его ладонях дрожат и наливаются скорбной краснотой. — Откроешь студию. Мы откроем, а лучше — я один, мне столько нужно тебе вернуть.       Ты так похож на того, кого я знал раньше. Ты так похож на того, кого я хочу узнавать всю жизнь.       — И тебя поддерживает так много людей. Не страшно, если есть один, кто нет, — у тебя может быть третья, четвёртая и сотая жизни, если ты сможешь найти в них покой. — Он — всего лишь человек. Обычный человек. И это он — один, а не ты. Не ты, хорошо?       Ёнджун приподнимается, и его взгляд становится таким ясным и плотным, будто он наконец осознал себя в крепких руках Субина, будто наконец увидел его перед собой. Без конца повторяет, как ему жаль, жаль, жаль, и становится всё меньше и меньше, больно и жалко разрываясь на маленькие куски.       — Нет, нет. Нет, хён, это мне… — жаль. Мне так больно за тебя. Тебе стоило довериться мне. Я бы сделал всё. Лучше бы умер я, чем тот маленький одинокий Ёнджун. Я ведь обещал тебя защищать. — Мне можно быть с тобой?       И всё же природные воды омывают сами себя, очищаясь со временем. И из Ада можно сделать Рай.       — Тебе всегда было можно. Это мне… — не успевает договорить Ёнджун, врезаясь в шторм из рук и губ.       За окном сереет, когда две тени устают метаться по комнате, растворяясь в окне.